Пол Андерсон

Патруль Времени

Сборник

Патруль Времени

Перевод Н. Науменко

1

ТРЕБУЮТСЯ МУЖЧИНЫ: возраст 21–40, желат. холостые, воен. или тех. образов., хор. физ. данные – для высокооплач. работы, связ. с загран. поездками. Обращаться: «Компания прикладных исследований», 305, Вост., 45, с 9 до 12 и с 14 до 18.

– …Работа, как вы понимаете, довольно необычная, – продолжал мистер Гордон, – к тому же носит весьма конфиденциальный характер. Надеюсь, вы умеете хранить секреты?

– Как правило, да, – ответил Мэнс Эверард. – Конечно, смотря что за секреты.

Гордон улыбнулся, не разжимая губ. Такую странную улыбку Эверард видел впервые. Гордон говорил на правильном английском, был одет в обычный костюм, но что-то выдавало в нем иностранца. И не просто странное сочетание смуглого безбородого лица, узких глаз азиата с тонким, правильной формы носом. Но что?…

– Не думайте, мы не шпионы, – сказал он.

Эверард смущенно улыбнулся.

– Извините. Только не считайте, пожалуйста, что я заразился той же истерией, что и большинство моих соотечественников. И вообще, у меня никогда не было допуска к секретной информации. Просто в вашем объявлении упомянуты заграничные поездки… Обстановка сейчас такова, что… Ну, вы же понимаете, я не хочу потерять свой заграничный паспорт.

Эверард был крупным широкоплечим мужчиной с загрубевшим и обветрившимся лицом и коротко стриженными каштановыми волосами. Его документы лежали на столе: свидетельство об увольнении из армии и справки о работе инженером-механиком в нескольких компаниях. На них Гордон взглянул мельком.

В кабинете не было ничего необычного: письменный стол, два кресла, шкаф с картотекой, дверь, ведущая в соседнюю комнату. Через открытое окно сюда, на шестой этаж, доносился грохот нью-йоркской улицы.

– У вас независимый характер, – сказал наконец Гордон, глядя на Эверарда через письменный стол. – Это хорошо. Многие, приходя сюда, так пресмыкаются, словно они будут рады и пинку под зад. Конечно, с вашими данными вы вряд ли станете хвататься за что попало, даже при нынешних обстоятельствах. Да и это… трудоустройство демобилизованных…

– Меня заинтересовало ваше предложение, – сказал Эверард. – Как вы видите, я работал за границей и хотел бы поездить еще. Но, честно говоря, я пока совсем не представляю, чем вы занимаетесь.

– О, очень многим, – туманно ответил Гордон. – Итак, вы воевали во Франции и в Германии…

От удивления Эверард моргнул: в армейском свидетельстве имелся список его наград, но он готов был поклясться, что Гордон не успел его прочесть.

– Гм… Не могли бы вы покрепче сжать руками выступы на подлокотниках вашего кресла? Благодарю вас. Как вы реагируете на опасность?

– Послушайте!.. – возмутился Эверард.

Гордон покосился на прибор, лежавший перед ним на столе, – небольшую коробочку с двумя шкалами и стрелкой.

– Неважно. Как вы относитесь к интернационализму?

– Слушайте, что…

– К коммунизму? Фашизму? К женщинам? Чем увлекаетесь? Благодарю вас, это все. Вы можете не отвечать.

– Черт побери, что все это значит? – резко спросил Эверард.

– Не беспокойтесь – просто небольшой психологический тест. Ваши взгляды меня интересовали не сами по себе, а как отражение основных ценностных ориентиров.

Гордон откинулся на спинку кресла и соединил кончики пальцев обеих рук.

– Пока все выглядит многообещающе. А теперь – о главном. Как я уже говорил, наша работа носит в высшей степени конфиденциальный характер. Мы… э-э… собираемся преподнести небольшой сюрприз нашим конкурентам. – Он усмехнулся. – Если считаете нужным, можете донести о нашей беседе в ФБР. Нас уже проверяли и не сомневаются в нашей полной благонадежности. Вы убедитесь, что мы действительно занимаемся финансовыми операциями и инженерными изысканиями по всему миру, но у нашей работы существует еще один аспект, для которого нам требуются люди вроде вас. Я заплачу вам сто долларов, если вы согласитесь пройти в другую комнату и подвергнуться тестированию. Вся процедура займет около трех часов. Если вы не выдержите испытания – на этом все закончится. Если выдержите, мы заключим с вами контракт, расскажем о предстоящей работе и начнем обучение. Вы согласны?

Эверард засомневался. Пожалуй, его слишком торопят. Что-то не так с этой фирмой. Пустой кабинет, любезный иностранец… Хотя ладно, решено.

– Я подпишу контракт, но лишь после того, как вы расскажете мне, чем занимаетесь.

– Как вам угодно. – Гордон пожал плечами. – Пусть будет так. Все равно о вашем согласии или несогласии имеет смысл говорить только после проведения тестов. Мы используем весьма современные методики.

Это, во всяком случае, оказалось чистой правдой. Эверард немного разбирался в методах и технике современной психологии – энцефалографах, ассоциативных тестах, многопрофильных опросниках, но среди множества гудевших и мигавших вокруг него приборов не было ни одного даже отдаленно знакомого. Вопросы, которые задавал ему ассистент – совершенно лысый человек неопределенного возраста с бледным, лишенным всякого выражения лицом, – казались абсолютно бессмысленными. А металлический шлем, который Эверарду предложили надеть, – что он собой представляет? И куда тянутся от него многочисленные провода?

Эверард поглядывал на приборные панели, но буквы на них были совершенно незнакомыми: не английские, не французские, не русские, не греческие, не китайские… Ничего подобного в году 1954-м от Рождества Христова вроде бы не существовало. Возможно, уже тогда у него забрезжила догадка…

С каждым новым тестом в нем крепло ощущение, что только сейчас он узнает себя по-настоящему. Мэнсон Эммерт Эверард, тридцати лет, лейтенант инженерных войск армии США, демобилизован, работал конструктором и эксплуатационником в Америке, Швеции и на Аравийском полуострове; до сих пор холост, хотя все больше завидует своим женатым друзьям; постоянной подруги нет; любит книги; неплохой игрок в покер; интересуется яхтами, лошадьми и ружьями; отпуска посвящает пешим походам и рыбалке. Все это Эверард знал и раньше, но лишь по отдельности, как кусочки мозаики. А сейчас внезапно все слилось воедино, и он ощутил каждую свою черточку как неотъемлемую часть единого целого.

Он вышел из комнаты изможденный, потный. Гордон протянул ему сигарету, а сам стал быстро просматривать кодированные записи с результатами тестов, которые принес ему ассистент. Время от времени он бормотал себе под нос: «Так… кортикальная функция зет-двадцать… здесь недифференцированная оценка… психическая реакция на антитоксин… дефект центральной координации…»

В его голосе слышался странный акцент – такого произношения гласных Эверарду не доводилось слышать ни в одном из диалектов английского языка.

Гордон оторвался от записей лишь через полчаса. Эверард порядком разозлился: это бесцеремонное исследование раздражало его все больше и больше. Но любопытство все же пересилило.

– Ну наконец-то! – Гордон широко улыбнулся, сверкнув неправдоподобно белыми зубами. – Да будет вам известно, мне пришлось отвергнуть уже двадцать четыре кандидатуры. Но вы нам подходите. Вы определенно подходите…

– Для чего? – Эверард наклонился вперед, его сердце учащенно забилось.

– Для Патруля. Вас ждет работа, похожая на работу полицейского.

– Вот как? Где же?

– Везде. И всегда. Приготовьтесь: сейчас вам придется испытать небольшое потрясение. Видите ли, наша компания, занимаясь вполне законной деятельностью, является лишь прикрытием и источником доходов. Основная же работа заключается в том, что мы патрулируем время.

2

Академия находилась на американском Западе олигоценового периода – теплой эпохи лесов и зеленых равнин, когда крысоподобные прародители человека пугливо прятались, почуяв приближение гигантских млекопитающих. Академия была основана тысячу лет назад с расчетом на полмиллиона лет активной деятельности – достаточный срок, чтобы обучить столько сотрудников Патруля Времени, сколько будет необходимо. Затем Академию старательно уничтожат, чтобы от нее не осталось ни малейших следов. На место, где она стояла, придут ледники, а потом появятся люди, которые в 19352 году (7841 год Мореннианской Победы) раскроют секрет темпоральных путешествий, вернутся в олигоценовый период и построят Академию.

Комплекс длинных низких зданий с обтекаемыми контурами и переливчатой окраской расположился на зеленых лужайках среди исполинских древних деревьев. За Академией лесистый склон плавно спускался к большой коричневой реке. Ночью с другого берега иногда раздавался трубный зов титанотерия или отдаленный визг саблезубого тигра.

С пересохшим горлом Эверард вышел из темпомобиля (фактически машины времени) – большой металлической коробки без каких-либо внешних деталей. Он испытывал те же чувства, что и в первый день службы в армии, двенадцать лет назад (или через пятнадцать-двадцать миллионов лет, смотря что брать за точку отсчета): одиночество, беспомощность и отчаянное желание вернуться домой, не уронив при этом своего достоинства. Из других темпомобилей тоже выходили люди – всего около пятидесяти молодых мужчин и женщин, – и он немного успокоился. Вместе новички собрались не сразу – все, похоже, чувствовали себя не в своей тарелке. Не решаясь заговорить, они поначалу только разглядывали друг друга. На одном из мужчин Эверард увидел воротничок и котелок времен президента Гувера, но тут были представлены не только стили одежды и причесок, известные Эверарду до 1954 года. Откуда, например, явилась вон та девушка в переливчатых брюках в обтяжку, с зеленой помадой и причудливо уложенными желтыми волосами? Откуда… вернее, из какого времени?

Возле Эверарда остановился молодой человек лет двадцати пяти с худым, продолговатым лицом, одетый в потертый твидовый костюм, – словом, англичанин. Его подчеркнуто невозмутимый вид наводил на мысль о тщательно скрываемом большом горе.

– Привет, – сказал Эверард. – Может, пока познакомимся?

Он назвал свое имя и год, из которого прибыл.

– Чарльз Уиткомб, Лондон, тысяча девятьсот сорок седьмой год, – нерешительно отозвался мужчина. – Служил в Королевских ВВС, демобилизовался… Это предложение показалось мне большой удачей, но сейчас… Не знаю.

– Все может быть, – сказал Эверард, думая о зарплате. Пятнадцать тысяч в год, и это лишь для начала! Правда, еще предстоит разобраться, что здесь называют «годом». Скорее всего, имеется в виду личное биологическое время.

К ним подошел стройный молодой человек в плотно облегающей серой форме; наброшенный поверх нее темно-синий плащ мерцал, словно расшитый звездами. Приветливо улыбаясь, он заговорил без всякого акцента:

– Общий привет! Добро пожаловать в Академию! Надеюсь, все говорят по-английски?

Эверард заметил среди своих спутников мужчину в потрепанном мундире вермахта, индуса и еще несколько человек явно неевропейского вида.

– Пока вы не выучите темпоральный, будем пользоваться английским. – Он подбоченился. – Меня зовут Дард Келм. Я родился… минутку… в девять тысяч пятьсот семьдесят третьем году по христианскому летосчислению, но специализируюсь по вашему периоду. Период, к слову сказать, охватывает годы с тысяча восемьсот пятидесятого по тысяча девятьсот семьдесят пятый – все присутствующие родились в этом временно`м интервале. Если у вас что-то стрясется, я – ваша официальная Стена Плача. Вы, вероятно, ожидали увидеть что-то совершенно иное, но наша Академия – не конвейер, поэтому от вас здесь не потребуют школьной или армейской дисциплины. Каждый, наряду с общим курсом, пройдет индивидуальное обучение. Здесь никого не наказывают за неуспеваемость, потому что ее быть не может: предварительное тестирование не только практически исключает ее, но и сводит к минимуму возможность неудачи в вашей работе. По меркам ваших культур каждый из вас – вполне сложившаяся, зрелая личность, однако ваши способности неодинаковы, и поэтому для достижения наилучших результатов с каждым будут заниматься персонально. Порядки у нас очень простые, единственное правило – обычная вежливость. Вам будут созданы все условия и для учебы, и для отдыха. Невозможного никто требовать не станет. Добавлю, что охота и рыбалка здесь отличные, а если отлететь на пару-другую сотен миль – то просто фантастические. Теперь, если нет вопросов, прошу следовать за мной. Я покажу вам, где вы будете жить.

Дард Келм познакомил их с техническим оснащением жилых комнат. Оно соответствовало, наверное, нормам 2000 года: функциональная мебель, меняющая форму по желанию владельца, бар-автомат, телеприемник, подключенный к гигантской видеотеке… Ничего сверхъестественного. Каждый новобранец получил в этом общежитии комнату. Питались все в центральной столовой, но если кто-то устраивал у себя вечеринку, то закуски доставлялись и в комнаты. Эверард почувствовал, что внутреннее напряжение постепенно уходит.

По случаю знакомства устроили банкет. Блюда оказались привычными – в отличие от безмолвных роботов, сервировавших стол. Хватало и вина, и пива, и сигарет. В пищу, видимо, что-то было добавлено, потому что Эверард, как, впрочем, и остальные, ощутил легкую эйфорию. Он уселся за пианино и стал наигрывать буги-вуги; человек пять-шесть принялись подпевать нестройными голосами.

Только Чарльз Уиткомб держался в стороне. Сидя в углу, он угрюмо потягивал вино, и тактичный Дард Келм не пытался вовлечь его в общее веселье.

Эверард решил, что здесь ему понравится, хотя все еще толком не представлял, что ему придется делать, зачем и как.

– Темпоральные путешествия открыли в период распада Хоританской ересиархии, – сказал Келм, обращаясь к аудитории. – С деталями вы ознакомитесь позже, а сейчас прошу поверить на слово: это было беспокойное время, когда коммерческая и генетическая конкуренция между гигантскими синдикатами обернулась схваткой не на жизнь, а на смерть, все рушилось, а различные правительства стали пешками в большой галактической игре. Темпоральный эффект оказался побочным продуктом исследований проблемы мгновенной пространственной транспортировки. Некоторым из вас понятно, что для ее математического описания требуется привлечение аппарата бесконечно-разрывных функций… впрочем, это относится и к путешествиям в прошлое. Основы теории вам изложат на занятиях по физике, а пока я просто скажу, что этот процесс выражается через сингулярные отображения в континууме с размерностью четыре эн, где эн – полное число элементарных частиц во Вселенной. Разумеется, Группа девяти, совершившая это открытие, отдавала себе отчет в возможностях его применения. Не только коммерческих – таких, как торговля, добыча сырья и прочие, которые вы легко можете додумать, – но и в возможности нанести противнику внезапный смертельный удар. Теперь вы видите, что время – это не просто независимая переменная: прошлое можно изменить и…

– Вопрос!

Элизабет Грей, девушка из 1972 года, которая в своем времени была подающим надежды молодым физиком, подняла руку.

– Слушаю вас, – вежливо сказал Келм.

– Мне кажется, что вы описываете логически невозможную ситуацию. Исходя из того, что мы находимся в этом зале, я допускаю возможность путешествий во времени, но событие не может одновременно произойти и не произойти. Здесь есть внутреннее противоречие.

– Противоречие возникает лишь в том случае, если вы пользуетесь обычной двузначной логикой с законом исключенного третьего, – возразил Келм. – Рассмотрим такой пример: допустим, я отправился в прошлое и помешал вашему отцу встретиться с вашей матерью. В этом случае вы бы никогда не родились. Этот фрагмент истории Вселенной выглядел бы по-другому, причем другим он был бы всегда, хотя я и продолжал бы помнить о «первичном» состоянии мира.

– Ну а если вы проделаете то же самое с собственными родителями? – спросила Элизабет. – Вы перестанете существовать?

– Нет, поскольку я бы принадлежал отрезку истории, предшествовавшему моему вмешательству. Давайте применим это к вам. Если вы вернетесь, положим, в тысяча девятьсот сорок шестой год и сумеете предотвратить брак ваших родителей в тысяча девятьсот сорок седьмом году, то вы все же останетесь существовать в этом году; вы не исчезнете лишь потому, что именно вы явились причиной произошедших событий. Даже если вы окажетесь в тысяча девятьсот сорок шестом году всего за одну микросекунду до того, как выстрелите в человека, который, пойди все по-другому, стал бы вашим отцом, то и тогда вы не перестанете существовать.

– Но как я могу существовать, не… не родившись? – запротестовала она. – Как я могу жить, иметь воспоминания и… и все остальное – даже не появившись на свет?

Келм пожал плечами.

– Что с того? Фактически вы говорите о том, что закон причинности или, строго говоря, закон сохранения энергии применим только к непрерывным функциям. На самом деле эти функции могут быть и разрывными.

Он усмехнулся и наклонился над кафедрой.

– Разумеется, кое-что и в самом деле невозможно. К примеру, по чисто генетическим причинам вы не можете стать собственной матерью. Если вы вернетесь в прошлое и выйдете замуж за вашего отца, то ни одна из родившихся у вас девочек не будет вами, поскольку они будут иметь лишь половину вашего набора хромосом.

Он откашлялся.

– Давайте больше не отвлекаться. Я излагаю только основы – подробности вы узнаете из других курсов. Итак, продолжим. Группа девяти обнаружила, что можно вернуться в прошлое и упредить замыслы своих врагов или вообще не дать им родиться. Но тут появились данеллиане.

Келм впервые оставил свой небрежный, полушутливый тон. Он выглядел как человек, оказавшийся перед лицом непознаваемого.

– Данеллиане – это часть будущего, – тихо сказал он. – Я имею в виду наше общее будущее – более чем через миллион лет после моего времени. Человек превратился во что-то… это невозможно описать. Вероятно, вы никогда не встретитесь с ними, но если все-таки встретитесь, то будете… потрясены. Они не злы и не добры – просто они за пределами нашего восприятия. Они настолько же отстоят от нас, насколько мы – от тех насекомоядных, которые станут нашими предками. Встреча со всем этим лицом к лицу не сулит ничего хорошего.

Данеллиане вмешались, потому что под угрозой оказалось само их существование. Для них темпоральные путешествия стары как мир, причем глупости, алчности и безумию не раз представлялась возможность проникнуть в прошлое и вывернуть историю наизнанку. Данеллиане не хотели запрещать эти путешествия (ибо это одна из составных частей того комплекса явлений, который привел к появлению их самих), но были вынуждены регулировать их. Группе девяти не удалось осуществить свои планы. Тогда же, для поддержания порядка в этой сфере, был создан Патруль Времени.

Ваша работа будет протекать в основном в ваших собственных эпохах – если вы не получите статуса агента-оперативника. Вы будете жить, как и все, иметь семью и друзей. Скрытая от других сторона вашей жизни принесет вам удовлетворение: она даст деньги, защиту, возможность проводить отпуск в очень интересных местах. Но главное, вы будете ощущать чрезвычайную важность вашей работы. Вы всегда должны быть готовы к вызову. Иногда вам придется помогать темпоральным путешественникам, столкнувшимся с теми или иными трудностями, иногда – выполнять особые задания, становясь на пути новоявленных конкистадоров – политических, военных или экономических. Бывает и так, что зло уже свершилось; тогда, по горячим следам, Патруль предпринимает контрмеры, которые должны вернуть ход истории в нужное русло.

Желаю всем вам удачи!

Обучение началось с физической и психологической подготовки. Эверард впервые осознал, сколь неполноценно жил раньше – и физически, и духовно: в сущности, он был лишь наполовину тем, кем мог бы стать. Эти тренировки давались ему нелегко, но тем радостнее было впоследствии ощущать полный контроль над своим телом, над эмоциями, которые, благодаря дисциплине чувств, стали глубже, осознавать, насколько быстрее и точнее стал он мыслить.

В процессе обучения у него был выработан рефлекс против разглашения сведений о Патруле: в беседе с непосвященными он теперь не смог бы даже намекнуть на существование такого института. Это стало для него совершенно невозможным – как прыжок на Луну. Кроме того, он изучил все уголки и закоулки психики человека двадцатого века.

Темпоральный – искусственный язык, на котором патрульные всех времен и народов разговаривали друг с другом, не опасаясь посторонних, был чудом простоты и выразительности.

Эверард полагал, что хорошо разбирается в военном деле, но здесь ему пришлось освоить боевые приемы и оружие многочисленных поколений, живших на протяжении пятидесяти тысяч лет: и приемы фехтования бронзового века, и циклический бластер, способный аннигилировать целый континент. При возвращении в свое время его снабдят небольшим арсеналом, но в случае командировок в другие эпохи явные анахронизмы разрешались только в крайних случаях.

Затем началось изучение истории, естественных наук, искусств и философии, а также особенностей произношения и поведения. Последнее относилось только к периоду между 1850 и 1975-м годами; перед выполнением заданий в других временны`х отрезках патрульный должен был получить сеанс гипнопедического инструктажа. Именно гипнопедия позволила пройти весь курс обучения за три месяца.

Эверард ознакомился с организацией Патруля Времени. Где-то «впереди», в таинственном будущем, лежала цивилизация данеллиан, но прямая связь с ней почти отсутствовала. Патруль был сформирован на полувоенный манер – со званиями, но без уставных формальностей. История делилась на регионально-временные интервалы; в каждом из них действовала сеть резидентур, подчинявшихся региональному штабу, который размещался под вывеской какой-нибудь фирмы в крупном городе одного из двадцатилетий данного периода. В его времени таких отделений было три: Запад, Россия и Азия. Их штаб-квартиры находились в Лондоне, Москве и Бэйпине (так тогда назывался Пекин) беззаботного двадцатилетия 1890-1910-х, когда маскировка не требовала таких усилий, как в последующие годы, которые контролировались только небольшими филиалами, такими как «Компания прикладных исследований». Рядовой работник резидентуры жил обычной жизнью обычного гражданина своего времени. Темпоральная связь осуществлялась курьерами или крохотными автоматическими капсулами, снабженными устройством, исключающим появление двух разных посланий одновременно.

Организация была настолько огромна, что Эверард иногда сомневался в ее реальности. И он все еще не мог оправиться от потрясения, вызванного новизной и необычностью происходящего…

Наставники относились к своим подопечным по-дружески и при случае были не прочь с ними поболтать. Как-то раз с Эверардом разговорился седой ветеран, сражавшийся в Марсианской войне 3890 года, а теперь обучавший их управлению космическими кораблями.

– Вы, ребята, схватываете все буквально на лету. С кем приходится адски трудно, так это с парнями из доиндустриальных эпох. Мы теперь даем им только азы и даже не пытаемся двинуться дальше. Был тут у нас один римлянин времен Цезаря – толковый малый, но у него никак не укладывалось в голове, что машину нельзя понукать, как лошадь. А вавилоняне вообще не представляют, что во времени можно путешествовать. Приходится кормить их россказнями о битвах богов.

– А чем вы кормите нас? – спросил молчавший до этого Уиткомб.

Космический волк, сощурившись, взглянул на англичанина.

– Правдой, – ответил он. – Той, которую вы в состоянии принять.

– А как здесь оказались вы?

– Нас накрыли неподалеку от Юпитера. По правде говоря, от меня осталось совсем немного. Это немногое забрали сюда и вырастили для меня новое тело. Из моих людей не уцелел никто, меня самого считали погибшим, поэтому возвращаться домой не имело смысла. Жить по указке Корпуса Управления – радости мало. Вот я и обосновался здесь. Отличная компания, работа непыльная, отпуск в любую эпоху. – Он усмехнулся. – Погодите, вот попадете еще в период упадка Третьего Матриархата! Веселая там жизнь, скажу я вам.

Эверард молчал. Он был просто зачарован зрелищем огромной Земли, поворачивающейся на фоне звезд.

С однокурсниками Эверард подружился. Их объединяло очень многое – да и как могло быть иначе? Ведь в Патруль отбирали людей сходного типа, со смелым и независимым складом ума. Завязалось несколько романов. Разлучать возлюбленных никто не собирался, и они сами выбирали, в какой год – его или ее – им отправиться после учебы. Девушки Эверарду нравились, но головы он старался не терять.

Как ни странно, но самая прочная дружба возникла у него с молчаливым и угрюмым Уиткомбом. Что-то привлекало его в англичанине: славный малый и вдобавок хорошо образованный. Славный, но какой-то потерянный…

Однажды они отправились прогуляться верхом – на лошадях, отдаленные предки которых спасались сейчас бегством из-под копыт своих гигантских потомков. В надежде подстрелить кабана-секача, которого он недавно видел поблизости, Эверард взял с собой ружье. Оба были одеты в форму Академии: легкие шелковистые серые костюмы, дававшие ощущение прохлады даже под палящими лучами желтого солнца.

– Не пойму, почему нам разрешают охотиться, – заметил Эверард. – Допустим, я убью саблезубого тигра – скажем, в Азии, – который при других обстоятельствах съел бы одного из насекомоядных предков человека. Разве будущее от этого не изменится?

– Нет, – ответил Уиткомб, успевший продвинуться в изучении теории темпоральных перемещений гораздо дальше своего товарища. – Понимаешь, пространственно-временной континуум ведет себя как сеть из тугих резиновых лент. Его нелегко деформировать – он всегда стремится возвратиться к своему «исходному» состоянию. Судьба одного насекомоядного не играет никакой роли, все определяется суммарным генофондом популяции, который достанется затем человеку.

Точно так же, убив в эпоху Средневековья одну овцу, я вовсе не уничтожаю тем самым все ее потомство, которым, году к тысяча девятьсот сороковому, могут стать все овцы в мире. Несмотря на гибель своего далекого предка, овцы останутся там же, где и были, причем с теми же самыми генами: дело в том, что за такой длительный период все овцы (и люди тоже) становятся потомками всех ранее существовавших особей. Компенсация, понимаешь? Какой-нибудь другой предок рано или поздно передает потомкам те гены, которые ты считал уничтоженными.

Или вот, допустим, я помешал Буту убить Линкольна. Даже если я сделал это со всеми возможными и невозможными предосторожностями, то, скорее всего, Линкольна застрелит кто-нибудь другой, а обвинят все равно Бута.

Только из-за этой эластичности времени нам и разрешают путешествовать в прошлое. Если ты захочешь что-нибудь изменить, то тебе придется как следует все изучить, а потом еще и изрядно попотеть…

Он презрительно скривил губы.

– Внушение! Нам все твердят и твердят, что если мы вмешаемся в ход истории, то нас накажут. Мне нельзя вернуться в прошлое и застрелить этого проклятого негодяя Гитлера в колыбели! Нет, я должен позволить ему вырасти, развязать войну и убить мою девушку…

Какое-то время Эверард ехал молча. Тишину нарушали только скрип кожаных седел да шелест высокой травы.

– Прости, – наконец сказал он. – Ты… ты хочешь рассказать об этом?

– Да. Правда, рассказ будет коротким. Ее звали Мэри Нельсон, она служила в женских вспомогательных частях ВВС. После войны мы собирались пожениться. В тысяча девятьсот сорок четвертом году она была в Лондоне. Все случилось семнадцатого ноября – я никогда не забуду эту дату. Она пошла к соседям – понимаешь, у нее был отпуск и она жила у матери в Стритеме. Тот дом, куда она пришла, был разрушен прямым попаданием снаряда «фау», а ее собственный дом совершенно не пострадал.

Кровь отхлынула от щек Уиткомба. Он уставился невидящим взглядом в пространство перед собой.

– Будет чертовски трудно не… не вернуться назад, хотя бы за несколько лет до этого. Только увидеть ее, больше ничего… Нет, я не осмелюсь.

Не зная, что сказать, Эверард положил руку на плечо товарища, и они молча поехали дальше.

Несмотря на то что каждый занимался по индивидуальной программе, к финишу все пришли одновременно. После краткой официальной церемонии выпуска началась шумная вечеринка. Все клялись помнить друг друга и договаривались о будущих встречах. Затем каждый отправился в то время, откуда прибыл, с точностью до часа.

Выслушав поздравления, Эверард получил от Гордона список агентов-современников (некоторые из них работали в секретных службах вроде военной разведки) и вернулся в свою квартиру. Не исключено, что позднее ему подыщут работу на какой-нибудь станции слежения, а пока все его обязанности (для налоговой инспекции он числился специальным консультантом «Компании прикладных исследований») сводились к ежедневному просмотру десятка документов – он должен был искать в них все относящееся к темпоральным путешествиям. И быть наготове.

Случилось так, что первое задание он нашел для себя сам.

3

Было непривычно читать газетные заголовки, зная заранее, что за ними последует. Пропадал эффект неожиданности, но печаль не проходила, потому что трагичной была сама эпоха.

Ему стало понятнее желание Уиткомба вернуться в прошлое и изменить историю.

Но, конечно, возможности одного человека слишком ограничены. Вряд ли он изменит что-то к лучшему, разве что чисто случайно; скорее, испортит все окончательно. Вернуться в прошлое и убить Гитлера и Сталина или японских генералов?… Но их место могут занять другие, еще похлеще. Атомная энергия может остаться неоткрытой, а великолепный расцвет Венерианского Ренессанса так никогда и не наступит. Ни черта мы не знаем…

Он выглянул в окно. В чахоточном небе мерцали отблески городских огней, улицу заполняли автомобили и спешащая куда-то безликая толпа. Небоскребы Манхэттена отсюда не были видны, но Эверард и так мог представить, как они надменно вздымаются к облакам. И все это – только один водоворот на Реке Времени, протянувшейся от мирного доисторического пейзажа Академии до невообразимого будущего данеллиан. Сколько триллионов человеческих существ жило, смеялось, плакало, работало, надеялось и умирало в ее струях!

Ну что ж… Эверард вздохнул, раскурил трубку и отвернулся от окна. Долгая прогулка не уменьшила его беспокойства: несмотря на поздний час, тело и мозг настоятельно требовали действия… Он подошел к книжной полке, выбрал наугад книгу и раскрыл ее. Это был сборник рассказов об Англии времен королевы Виктории и Эдуарда VII.

Внезапно одна из сносок в тексте привлекла его внимание – всего несколько фраз о трагедии в Эддлтоне и о необычной находке в древнем бриттском кургане. Темпоральное путешествие? Он улыбнулся своим мыслям.

И все же…

«Нет, – подумал он. – Ерунда».

Все же проверить стоит, хуже от этого не будет. Судя по сноске, произошло это в Англии в 1894 году. Можно пролистать старые подшивки лондонской «Таймс». Хоть какое-то занятие…

Похоже, что другой цели у этой глупой затеи с просмотром газет и не было: просто изнывавший от скуки мозг ухватился за первую попавшуюся идею.

До открытия публичной библиотеки еще оставалось время, а он уже стоял на ступенях перед входом.

Первая статья была датирована 25 июня 1894 года, за ней последовали еще несколько. Эддлтон, небольшой поселок в графстве Кент, был известен главным образом поместьем времен короля Якова, принадлежавшим лорду Уиндему, и древним могильным курганом. Владелец поместья, страстный археолог-любитель, занялся раскопками, воспользовавшись помощью эксперта Британского музея Джеймса Роттерита, приходившегося ему родственником. Лорд Уиндем обнаружил захоронение, но довольно бедное: несколько полусгнивших и проржавевших предметов, а также человеческие и лошадиные кости. Там же находился ящичек, выглядевший, в отличие от всего остального, как новенький и наполненный слитками неизвестного металла, предположительно какого-то сплава свинца или серебра. Лорд Уиндем вскоре слег от неизвестной болезни с признаками отравления сильнодействующим ядом. Косвенные улики указывали на то, что Роттерит подсыпал своему родственнику какого-то восточного снадобья. 25 июня лорд Уиндем скончался, и в этот же день Скотленд-Ярд арестовал ученого. Семья Роттерита наняла известного частного детектива, который путем остроумных рассуждений, подтвержденных опытами на животных, сумел доказать, что обвиняемый невиновен и что причиной смерти лорда Уиндема явилась «смертоносная эманация», исходящая от слитков. Роттерит, который только заглядывал в ящик, не пострадал. Ящик вместе с его содержимым выбросили в Ла-Манш. Все поздравляют детектива. Конец фильма.

Эверард еще некоторое время сидел в длинном тихом зале. Да, негусто. Хотя, конечно, это происшествие наводит на вполне определенные мысли.

Но почему в таком случае викторианское отделение Патруля не провело расследования? Или провело? Вероятно. Вряд ли они станут оповещать всех о его результатах.

И все-таки докладную записку послать стоит.

Вернувшись в квартиру, Эверард взял одну из выданных ему маленьких почтовых капсул, вложил в нее рапорт, набрал координаты лондонского отделения и дату: 25 июня 1894 года. Когда он нажал на последнюю кнопку, капсула исчезла. С приглушенным хлопком воздух заполнил пространство, где она только что находилась.

Через несколько минут капсула возникла на прежнем месте. Эверард открыл ее и вынул большой лист бумаги с аккуратно напечатанным текстом. Ну да, конечно: пишущие машинки к 1894 году уже были изобретены. Он теперь владел скорочтением и прочел ответ за несколько секунд.

Милостивый государь!

В ответ на Ваше послание от 6 сентября 1954 г. подтверждаю сим его получение и выражаю искреннюю признательность за Ваше внимание. Расследование здесь только что началось, но в настоящий момент мы заняты предотвращением убийства Ее Величества, а также балканским вопросом, проблемой опиумной торговли с Китаем в 1890 г. (22370) и пр. Несмотря на то что мы можем, конечно, уладить текущие дела и вернуться затем назад, чтобы заняться Вашим вопросом, желательно не делать этого, поскольку одновременное нахождение в двух разных местах может оказаться замеченным. Поэтому будем весьма признательны, если Вы, а также квалифицированный британский агент сможете прибыть сюда для участия в расследовании. Если Вы не уведомите нас об отказе, будем ожидать Вас по адресу: Олд-Осборн-роуд, 14-Б, 26 июня 1894 г. в полночь.

С глубочайшей признательностью,

Ваш покорный слуга

Дж. Мэйнуэзеринг

Дальше следовала колонка пространственно-временных координат, плохо сочетавшаяся со всей этой цветистостью стиля.

Эверард позвонил Гордону и, получив его одобрение, договорился о подготовке темпороллера на «складе» компании. Затем он послал записку Чарльзу Уиткомбу в 1947 год, получил в ответ короткое «согласен» и отправился за машиной.

Темпороллер был оснащен антигравитационным генератором и напоминал мотоцикл с двумя сиденьями, но без руля и колес. Эверард ввел в машину координаты места, где должен был встретиться с Уиткомбом, нажал стартер и оказался на другом складе.

Лондон, 1947 год. Он на мгновение задумался, вспоминая, чем сейчас занимается тот Эверард, который на семь лет моложе… Он сейчас в Штатах, учится в колледже.

Протиснувшись мимо охранника, вошел Уиткомб.

– Рад увидеть тебя снова, старина, – сказал он, обменявшись с другом рукопожатиями. Осунувшееся лицо осветилось хорошо знакомой Эверарду обаятельной улыбкой. – Значит, Викторианская эпоха?

– Она самая. Забирайся.

Эверард вводил новые координаты. Теперь их целью было учреждение, точнее, личный кабинет его главы.

Один миг – и все вокруг них преобразилось. Дубовая мебель, толстый ковер, горящие газовые светильники – перемена была разительной. Электрическое освещение в это время уже существовало, но солидная торговая фирма «Дэлхаус энд Робертс» за модой не гналась. Из кресла навстречу им поднялся крупный мужчина с густыми бакенбардами и моноклем. Несмотря на напыщенный вид, в Мэйнуэзеринге чувствовалась сила. Его безукоризненный оксфордский выговор Эверард понимал с большим трудом.

– Добрый вечер, джентльмены! Надеюсь, путешествие было приятным? Ах да, виноват… Ведь вы, кажется, еще новички в нашем деле? Поначалу это всегда приводит в замешательство. Помню, как был шокирован, попав в двадцать первый век. Все такое неанглийское… Но что поделаешь, так устроен мир! Только другая грань все той же вечно новой Вселенной… Вы должны меня извинить за недостаток гостеприимства: мы сейчас страшно заняты. Немец-фанатик, узнавший в тысяча девятьсот семнадцатом году секрет темпоральных путешествий от какого-то беспечного антрополога, украл его аппарат и явился сюда, в Лондон, чтобы убить ее величество. На его поиски уходит чертовски много времени.

– Вы его найдете? – спросил Уиткомб.

– А как же! Но работа дьявольски сложная, джентльмены, особенно когда приходится действовать тайно. Мне хотелось бы нанять частного детектива, но единственный подходящий чересчур умен. Он действует по принципу, согласно которому, устранив заведомо невозможное, вы всегда приходите к истине, какой бы неправдоподобной она ни казалась. Однако боюсь, что идея темпоральных путешествий может показаться ему не столь уж неправдоподобной.

– Готов поспорить, это тот самый человек, который расследует Эддлтонское дело, – сказал Эверард. – Или он возьмется за него завтра? Впрочем, это неважно: мы уже знаем, невиновность Роттерита он сумеет доказать. Важно другое: есть все основания предполагать, что кто-то пробрался в прошлое к древним бриттам и затеял какую-то авантюру.

– Ты хочешь сказать, к саксам, – поправил друга Уиткомб, который успел навести справки. – Очень часто путают бриттов и саксов.

– Столь же часто путают саксов с ютами, – мягко заметил Мэйнуэзеринг. – Кент, насколько я помню, захватили юты. М-да… Одежда вот здесь, джентльмены. И деньги. И документы. Для вас подготовлено все. Мне иногда кажется, что вы, полевые агенты, не вполне осознаете, скольких трудов стоит управлениям проведение одной, даже самой незначительной операции. Ха! Пардон. У вас есть план действий?

– Думаю, да. – Эверард начал снимать одежду двадцатого века. – О викторианской Англии мы оба знаем вполне достаточно, чтобы не привлекать к себе внимания. Я, пожалуй, так и останусь американцем… Ах да, вы уже указали это в моих документах.

Мэйнуэзеринг помрачнел.

– Если, как вы говорите, инцидент с курганом попал даже в художественную литературу, то нас просто завалят докладными. Ваша пришла первой, за ней последовали две другие – из тысяча девятьсот двадцать третьего года и из тысяча девятьсот шестидесятого. Боже милосердный, ну почему мне не разрешают завести робота-секретаря?

Эверард сражался с непокорным костюмом. Размеры одежды для каждого патрульного хранились в архиве управления, и костюм пришелся ему впору, но только сейчас он смог оценить удобство одежды своего времени. Чертов жилет!

– Послушайте, – начал он. – Дело вряд ли окажется опасным. Поскольку сейчас мы находимся здесь, то никакой опасности вроде не было?

– Так-то оно так, – сказал Мэйнуэзеринг. – Но допустим, что вы, джентльмены, отправляетесь во времена ютов и обнаруживаете там этого нарушителя. Но вам не везет. Прежде чем вы успеваете выстрелить в него, он стреляет в вас сам. Возможно, он сумеет подкараулить и тех, кого мы пошлем после вас. Тогда ему удастся устроить промышленную революцию или что-нибудь в том же духе. История изменится. Поскольку вы попадете в прошлое до поворотного пункта, вы будете существовать и дальше… пусть в виде трупов. А мы… Нас здесь никогда не будет. И не было. Этого разговора никогда не было. Как сказано у Горация…

– Не беспокойтесь! – рассмеялся Уиткомб. – Сначала мы исследуем курган в этом времени, а потом вернемся к вам и решим, что делать дальше.

Он наклонился и начал перекладывать содержимое своего чемоданчика в чудовищное изделие из цветастого материала, называвшееся в конце девятнадцатого века саквояжем: два пистолета, изобретенные в далеком будущем физические и химические детекторы, а также крохотную рацию для экстренной связи с управлением.

Мэйнуэзеринг тем временем листал справочник Брадшо.

– Завтра утром вы можете уехать кентским поездом, отправление в восемь двадцать три, – сказал он. – Отсюда до вокзала Чаринг-Кросс добираться не более получаса.

– Хорошо.

Эверард и Уиткомб снова уселись на темпороллер и исчезли. Мэйнуэзеринг зевнул, оставил записку секретарю и отправился домой. В 7.45 утра, когда роллер материализовался на том же самом месте, клерк уже сидел за своим столом.

4

Именно тогда Эверард впервые по-настоящему ощутил реальность темпоральных путешествий. Умом он их, конечно, воспринимал и раньше, в меру восторгался, но и только: чувствам они ничего не говорили. А теперь, проезжая по незнакомому Лондону в двухколесном кебе (самом настоящем кебе, запыленном и помятом, а вовсе не в имитирующем старину экипаже для катания зевак-туристов), вдыхая воздух, в котором, по сравнению с городом двадцатого века, было куда больше дыма и совсем не было выхлопных газов, наблюдая за уличной толчеей – за джентльменами в цилиндрах и котелках, за чумазыми чернорабочими, за женщинами в длинных платьях (не за актерами, а за живыми людьми, разговаривающими и потеющими, веселыми и печальными, – за людьми, занятыми своими делами), он с неожиданной остротой ощутил, что и сам находится здесь. Его мать еще не родилась, его дедушки и бабушки только что поженились. Президентом Соединенных Штатов был Гровер Кливленд, Англией правила королева Виктория, творил Киплинг, а последним восстаниям американских индейцев еще предстояло произойти… Да, это было настоящее потрясение.

Уиткомб волновался меньше, но и его не оставил равнодушным увиденный воочию один из дней былой славы Англии.

– Я начинаю понимать, – прошептал он. – Там, в будущем, все еще спорят, был ли этот период эпохой неестественных пуританских условностей и почти не прикрытой жестокости или последним расцветом клонящейся к упадку западной цивилизации. Но, глядя на этих людей, понимаешь, что справедливо и то и другое: историю нельзя втиснуть в рамки простых определений, потому что она складывается из миллионов человеческих судеб.

– Конечно, – сказал Эверард. – Это справедливо для любой эпохи.

Поезд оказался знакомым: он почти не отличался от тех, что курсировали по английским железным дорогам в 1954 году. Это дало Уиткомбу повод для едких замечаний о нерушимых традициях. Через несколько часов они прибыли на маленькую сонную станцию, окруженную ухоженными цветниками, и наняли там коляску, чтобы добраться до поместья Уиндема.

Вежливый констебль задал несколько вопросов и пропустил их. Они выдавали себя за археологов (Эверард – из Америки, Уиткомб – из Австралии), спешно приехавших в Англию, чтобы встретиться с лордом Уиндемом по поводу его находки, и потрясенных его безвременной кончиной. Мэйнуэзеринг, который имел связи, наверное, повсюду, снабдил их рекомендательными письмами от какого-то авторитета из Британского музея. Инспектор Скотленд-Ярда разрешил им осмотреть курган («Дело ясное, джентльмены, все улики налицо, хотя мой коллега и не согласен – ха-ха!»). Частный детектив кисло улыбнулся и окинул прибывших пристальным взглядом: в чертах его лица, да и во всей его высокой худой фигуре было что-то ястребиное. Повсюду за ним ходил прихрамывая какой-то коренастый усатый мужчина, по-видимому секретарь.

Продолговатый курган до самого верха зарос травой: расчищено было только место раскопок. Стены могильника когда-то были обшиты изнутри грубо обтесанными балками, но они давным-давно обрушились, и их сгнившие остатки валялись на земле.

– В газетах упоминался какой-то металлический ящичек, – сказал Эверард. – Нельзя ли на него взглянуть?

Инспектор кивнул и повел их к небольшой пристройке. Основные находки были разложены там на столе и представляли собой лишь куски ржавого металла и обломки костей.

– Хм… В высшей степени необычно, – сказал Уиткомб. Его взгляд был прикован к гладкой стенке небольшого сундучка, отливавшей голубизной: какой-то неподвластный времени сплав, которого в эту эпоху еще не знали. – Не похоже на ручную работу. Вряд ли такое можно сделать без станка.

Эверард осторожно приблизился. Он уже догадывался, что находится внутри, а человека, прибывшего из так называемого атомного века, не нужно учить, как действовать в подобных ситуациях. Он достал из саквояжа радиометр и направил его на ящик. Стрелка дрогнула – едва заметно, но…

– Интересная штучка, – заметил инспектор. – Могу ли я узнать, что это такое?

– Экспериментальная модель электроскопа, – солгал Эверард.

Он осторожно открыл крышку ящика и подержал детектор над ним. Боже! Такого уровня радиоактивности достаточно, чтобы убить человека за сутки. Окинув взглядом несколько брусков с тусклым отливом, лежавших на дне ящика, он быстро захлопнул крышку и сказал дрогнувшим голосом:

– Будьте с этим поосторожней!

Благодарение небесам, кто бы ни был владельцем этого дьявольского груза, там, откуда он прибыл, умели защищаться от радиации!

Сзади бесшумно подошел частный детектив. Его худое лицо выражало охотничий азарт.

– Итак, сэр, вам известно, что это такое? – спокойно спросил он.

– Думаю, да.

Эверард вспомнил, что Беккерель откроет радиоактивность только через два года. Даже о рентгеновских лучах станет известно не раньше чем через год. Нельзя говорить ничего лишнего…

– Этот металл… В индейских племенах я слышал рассказы о редком металле, очень похожем на этот и чрезвычайно ядовитом…

– Очень любопытно. – Детектив принялся набивать большую трубку. – Вроде ртутных паров.

– Выходит, коробку в могильник подбросил Роттерит, – пробормотал полицейский.

– Инспектор, да вас просто засмеют! – перебил его детектив. – Я располагаю тремя убедительными подтверждениями полной невиновности Роттерита; загадкой оставалась только реальная причина смерти его светлости. Но, судя по словам этого джентльмена, все произошло из-за яда, находившегося в захоронении… Чтобы отпугнуть грабителей? Непонятно, однако, как у древних саксов оказался американский металл. Не исключено, что гипотеза о плаваниях финикийцев через Атлантику не лишена оснований. Когда-то у меня возникло предположение о наличии в уэльском языке халдейских корней, а теперь этому, похоже, нашлось подтверждение[1].

Эверард почувствовал вину перед археологией. Ладно, ящик скоро утопят в Ла-Манше, и все о нем забудут. Под каким-то предлогом они с Уиткомбом быстро откланялись и ушли.

По пути в Лондон, оказавшись в купе, англичанин достал из кармана покрытый плесенью кусок дерева.

– Подобрал возле захоронения, – пояснил он. – По нему мы сможем определить возраст кургана. Дай-ка, пожалуйста, радиоуглеродный счетчик.

Он вложил кусочек дерева в приемное отверстие, повертел ручки настройки и прочел ответ:

– Тысяча четыреста тридцать лет, плюс-минус десяток. Курган появился… мм… в четыреста шестьдесят четвертом году; юты тогда только-только обосновались в Кенте.

– Если эти бруски до сих пор так радиоактивны, – пробормотал Эверард, – какими же они были первоначально? Ума не приложу, как можно совместить столь высокую радиоактивность с большим периодом полураспада, но, выходит, в будущем могут делать с атомом такие вещи, которые нам пока и не снились.

Они провели день как обычные туристы, а Мэйнуэзеринг, получивший полный отчет о командировке, рассылал тем временем запросы в различные эпохи и приводил в действие гигантскую машину Патруля. Викторианский Лондон заинтересовал Эверарда и даже, пожалуй, очаровал, несмотря на грязь и нищету.

– Мне хотелось бы жить здесь, – сказал Уиткомб, и на лице его появилось мечтательное выражение.

– Вот как? С их медициной и зубными врачами?

– Но зато здесь не падают бомбы! – В словах англичанина послышался вызов.

Когда они вернулись в управление, Мэйнуэзеринг уже собрал необходимую информацию. Заложив пухлые руки за спину и сцепив их под фалдами фрака, он расхаживал взад-вперед и, попыхивая сигарой, выкладывал новости.

– Металл идентифицирован с большой степенью вероятности. Изотопное топливо из тридцатого столетия. Проверка показывает, что купец из империи Инг посещал две тысячи девятьсот восемьдесят седьмой год, чтобы обменять свое сырье на их синтроп, секрет которого был утерян в эпоху Междуцарствия. Разумеется, он предпринял меры предосторожности и представлялся торговцем из системы Сатурна, но тем не менее бесследно исчез. Его темпомобиль тоже. Судя по всему, кто-то из две тысячи девятьсот восемьдесят седьмого года установил, кто он такой, а затем убил его, чтобы завладеть машиной. Патруль разослал сообщение, но машину тогда так и не нашли. Отыскали ее потом, в Англии пятого века, – ха-ха – двое патрульных, Эверард и Уиткомб!

Американец ухмыльнулся:

– Но если мы уже со всем управились, о чем тогда беспокоиться?

Мэйнуэзеринг изумленно взглянул на него.

– Дорогой мой, вы же еще ни с чем не управились! Для вас и для меня, с точки зрения нашего индивидуального биологического времени, эту работу еще предстоит сделать. И не думайте, пожалуйста, что успех предрешен, раз он зафиксирован в истории. Время эластично, а человек обладает свободой воли. Если вы потерпите неудачу, история изменится. Упоминание о вашем успехе пропадет из ее анналов, а моего рассказа об этом успехе не будет. Именно так это и происходило в тех считаных эпизодах, когда Патруль терпел поражение. Работа по этим делам все еще ведется, и если там достигнут наконец успеха, то история изменится и окажется, что успех был как бы «всегда». Tempus nоn nascitur, fit[2], если можно так выразиться.

– Ладно-ладно, я просто пошутил, – сказал Эверард. – Пора в путь. Tempus fugit[3]. – Он умышленно воспользовался игрой слов, и его намек достиг цели: Мэйнуэзеринг вздрогнул.

Выяснилось, что даже Патруль располагает весьма скудными сведениями о времени появления англов, когда римляне покинули Британию и стала рушиться романо-британская цивилизация. Считалось, что этот период не заслуживает особого внимания. Штаб-квартира в Лондоне 1000 года выслала все имевшиеся в ее распоряжении материалы и два комплекта тогдашней одежды. Часового сеанса гипнопедии оказалось достаточно, чтобы Эверард и Уиткомб смогли бегло разговаривать на латыни, а также понимать основные диалекты саксов и ютов; кроме того, они усвоили обычаи тех времен.

Одежда оказалась крайне неудобной: штаны, рубахи и куртки из грубой шерсти, кожаные плащи; все это скреплялось многочисленными ремнями и шнурками. Современные прически исчезли под пышными париками цвета соломы, а чисто выбритые лица и в пятом веке вряд ли кого-нибудь удивят. Уиткомб вооружился боевым топором, а Эверард – мечом, сделанным из специальной высокоуглеродистой стали, но оба гораздо больше полагались на ультразвуковые парализующие пистолеты XXVI века, спрятанные под куртками. Доспехов не прислали, но в багажнике темпороллера нашлась пара мотоциклетных шлемов. Во времена самодельного снаряжения они вряд ли привлекут к себе чрезмерное внимание; к тому же они наверняка окажутся куда прочнее и удобнее тогдашних шлемов. Кроме того, патрульные захватили немного продуктов и несколько глиняных кувшинов с добрым английским элем.

– Превосходно! – Мэйнуэзеринг вынул из кармана часы и сверил время. – Я буду ждать вас обратно… э-э-э… скажем, в четыре часа. Со мной будут вооруженные охранники – на тот случай, если вы привезете нарушителя. Ну а после выпьем чаю.

Он пожал им руки.

– Доброй охоты!

Эверард уселся на темпороллер, установил на пульте управления координаты кургана в Эддлтоне (год 464-й, лето, полночь) и нажал кнопку.

5

Было полнолуние. Вокруг простиралась большая пустошь, уходившая к темной полосе леса, закрывавшей горизонт. Где-то завыл волк. Курган уже был на месте: во времени у них получился недолет.

Подняв с помощью антигравитатора роллер вверх, они осмотрели окрестности, скрытые за густой и мрачной стеной леса. Почти в миле от кургана лежал хутор: усадьба из обтесанных бревен и кучка надворных построек. На притихшие дома безмолвно лился лунный свет.

– Поля обработаны, – отметил Уиткомб вполголоса, чтобы не нарушать тишину. – Как тебе известно, юты и саксы в большинстве своем были йоменами. Они и сюда-то пришли в поисках земель. Только представь: всего несколько лет, как отсюда изгнали бриттов.

– Нам надо разобраться с погребением, – сказал Эверард. – Может, стоит двинуться дальше в прошлое и засечь момент, когда курган насыпали? Пожалуй, нет. Безопаснее разузнать все сейчас, когда страсти уже улеглись. Скажем, завтра утром.

Уиткомб кивнул. Эверард опустил роллер под прикрытие деревьев и прыгнул на пять часов вперед. На северо-востоке вставало ослепительное солнце, высокая трава серебрилась от росы, гомонили птицы. Патрульные спрыгнули с роллера, и он тут же с огромной скоростью взлетел на высоту десять миль; оттуда его можно будет вызвать с помощью миниатюрных радиопередатчиков, вмонтированных в их шлемы.

Они, не таясь, подошли к деревне, отмахиваясь топором и мечом от набросившихся на них с лаем собак довольно дикого вида. Войдя во двор, они обнаружили, что он ничем не вымощен и плюс к тому утопает в грязи и навозе. Несколько голых взлохмаченных детей глазели на них из обмазанной глиной хижины. Девушка, доившая низкорослую коровенку, взвизгнула, крепыш с низким лбом, кормивший свиней, потянулся за копьем. Эверард поморщился. Он подумал, что некоторым горячим приверженцам теории «благородного нордического происхождения» из его века следовало бы побывать здесь.

На пороге большого дома появился седобородый мужчина с топором в руке. Как и все люди этого времени, он был на несколько дюймов ниже среднего мужчины двадцатого века. Перед тем как пожелать гостям доброго утра, он встревоженно оглядел их.

Эверард вежливо улыбнулся.

– Я зовусь Уффа Хундингсон, а это мой брат Кнубби, – сказал он. – Мы ютландские купцы, приплыли сюда торговать в Кентербери, – (в пятом веке это название произносилось как «Кент-уара-байриг»). – Мы шли от того места, где причалил наш корабль, и сбились с пути. Почти всю ночь проблуждали по лесу, а поутру вышли к твоему дому.

– Я зовусь Вульфнот, сын Альфреда, – ответил йомен. – Входите и садитесь с нами за стол.

Большая, темная и дымная комната была заполнена до отказа: здесь сидели дети Вульфнота с семьями, а также его крепостные крестьяне со своими женами, детьми и внуками. Завтрак состоял из поданной на больших деревянных блюдах полупрожаренной свинины, которую запивали из рогов слабым кислым пивом. Завязать разговор не составило труда: эти люди, как, впрочем, и обитатели любого захолустья, любили посудачить. Гораздо труднее оказалось сочинить правдоподобный рассказ о том, что происходит в Ютландии. Раз или два Вульфнот, который был совсем не глуп, ловил их на явных несоответствиях, но Эверард твердо отвечал:

– До вас дошли ложные слухи. Пересекая море, новости приобретают странный вид.

Он с удивлением обнаружил, что люди здесь не потеряли связи с родиной. Правда, разговоры о погоде и урожае не слишком отличались от подобных разговоров на Среднем Западе двадцатого века.

Только спустя некоторое время Эверарду удалось как бы невзначай спросить о кургане. Вульфнот нахмурился, а его толстая беззубая жена поспешно сделала охранительный знак, махнув рукой в сторону грубого деревянного идола.

– Негоже заговаривать об этом, – пробормотал ют. – Лучше бы чародея похоронили не на моей земле. Но он дружил с моим отцом, умершим в прошлом году, а отец не хотел никого слушать.

– Чародея? – Уиткомб насторожился. – Что это за история?

– Что ж, почему бы не рассказать ее? – Вульфнот задумался. – Чужеземца того звали Стейн, и появился он в Кентербери лет шесть назад. Должно быть, он пришел издалека, потому что не знал наречий англов и бриттов, но, став гостем короля Хенгиста, вскоре научился говорить по-нашему. Он преподнес королю странные, но полезные дары и оказался хитроумным советчиком, на которого король стал полагаться все больше и больше. Никто не осмеливался перечить ему, ибо у него был жезл, метавший молнии. Видели, как он крушил с его помощью скалы, а однажды, в битве с бриттами, он сжигал им людей. Поэтому некоторые считали его богом Вотаном, но этого не может быть, ибо он оказался смертен.

– Вот оно что. – Эверард едва сдержал лихорадочное нетерпение. – А что он делал, пока был жив?

– Давал королю мудрые советы – я же говорил… Это он сказал, что здесь, в Кенте, мы не должны истреблять бриттов и звать сюда все новых и новых родичей из земли наших отцов, а, напротив, должны заключить мир с жителями этого края. Мол, наша сила и их знания, которые они переняли у римлян, помогут нам создать могучую державу. Может быть, он и был прав, хотя я, признаться, не вижу особой пользы от всех этих книг и бань, а тем более – от их непонятного бога на кресте… Но, как бы то ни было, он был убит неизвестными три года назад и похоронен здесь как подобает: с принесенными в жертву животными и с теми вещами, которые его враги не тронули. Мы поминаем его дважды в год, и, надо сказать, его дух нас не тревожит. Но мне до сих пор как-то не по себе.

– Три года, – прошептал Уиткомб. – Понятно…

Не менее часа им потребовалось, чтобы откланяться, не обидев при этом хозяев. Вульфнот все-таки послал с ними мальчишку – проводить до реки. Эверард, не собиравшийся так далеко идти пешком, ухмыльнулся и вызвал темпороллер. Когда они с Уиткомбом устроились на сиденьях, он важно сказал пареньку, вытаращившему глаза от ужаса:

– Знай, что у вас гостили Вотан и Донар[4], которые отныне будут оберегать твой род от бед.

Затем он нажал кнопку, и роллер переместился на три года назад.

– Теперь предстоит самое трудное, – сказал он, разглядывая сквозь кустарник ночную деревню. Могильного кургана еще не существовало, чародей Стейн был жив. – Устроить представление для мальчишки – дело нехитрое, но знать бы, как нам удалось вытащить этого Стейна из самого центра большого и укрепленного города, в котором он вдобавок правая рука короля? К тому же у него есть бластер…

– Но у нас это, по-видимому, все же получилось, вернее, получится, – заметил Уиткомб.

– Ерунда! Ты же знаешь, что никаких гарантий это нам не дает… Если мы потерпим неудачу, то через три года Вульфнот будет рассказывать нам совсем другую историю – вероятно, о том, что Стейн находится в городе, – и он получит вторую возможность убить нас. Англия, которую он вытянет из темных веков к неоклассической культуре, превратится в нечто отличное от того, с чем ты познакомился в тысяча восемьсот девяносто четвертом году… Интересно, что же Стейн затевает?

Он поднял темпороллер в небо и направил его в сторону Кентербери. В ночной темноте свистел рассекаемый воздух. Когда показался город, Эверард приземлился в небольшой рощице. В лунном свете белели полуразрушенные стены древнего римского города Дюровернума, испещренные черными пятнами, – это юты латали их с помощью глины и бревен. После захода солнца в город было не попасть.

Роллер снова перенес их в дневное время суток – ближе к полудню – и опять взмыл в небо. Из-за завтрака, съеденного два часа назад (через три года), все время, пока они шли к городу по разбитой римской дороге, Эверард испытывал легкую дурноту. К городским воротам то и дело подкатывали скрипучие повозки, запряженные быками, – крестьяне везли на рынок продукты. Два мрачных стражника остановили Эверарда и Уиткомба возле ворот и потребовали, чтобы они назвались. На этот раз патрульные представились слугами торговца из Танета, посланными для переговоров с местными ремесленниками. Взгляды стражников оставались угрюмыми, пока Уиткомб не сунул им несколько римских монет; копья раздвинулись, можно было идти дальше.

Вокруг шумел, бурлил город, но и здесь стояла та же самая вонь, которая поразила Эверарда в деревне. Среди суетящихся ютов он заметил одетого на римский манер бритта, который брезгливо обходил кучи навоза, придерживая свою поношенную тунику, чтобы не прикоснуться к шедшим мимо дикарям. Зрелище жалкое и комичное одновременно.

Чрезвычайно грязный постоялый двор помещался в полуразрушенном доме с поросшими мхом стенами, в прошлом принадлежавшем, очевидно, богатому горожанину. Эверард и Уиткомб обнаружили, что здесь, в эпоху главенства натурального обмена, их золото ценится особенно высоко. Выставив выпивку, они без труда получили все нужные им сведения. «Замок Хенгиста находится в центре города… Ну, не замок – а скорее просто старое здание, непотребно разукрашенное по указке этого чужеземца Стейна… Не пойми меня превратно, приятель, это ложь, что наш добрый и отважный король пляшет под его дудку… К примеру, месяц назад… Ах да, Стейн! Он живет по соседству с королем. Странный человек, некоторые считают его богом… Да, в девушках он знает толк… Говорят, все эти мирные переговоры с бриттами – его затея. С каждым днем этих слизняков становится все больше, а благородному человеку нельзя даже пустить им кровь… Конечно, Стейн мудрец, я ничего против него не имею. Ведь он умеет метать молнии…»

– Что же нам делать? – спросил Уиткомб, когда они вернулись в свою комнату. – Ворваться и арестовать его?

– Вряд ли это возможно, – осторожно сказал Эверард. – У меня есть что-то вроде плана, но все зависит от того, чего добивается этот человек. Давай посмотрим, сможем ли мы получить аудиенцию.

Вдруг он вскочил с соломенной подстилки, служившей постелью, и принялся яростно чесаться.

– Черт возьми! Эта эпоха нуждается не в грамотности, а в хорошем средстве против блох!

Тщательно отреставрированный дом с белым фасадом и небольшим портиком перед входом выглядел неестественно чистым среди окружавшей его грязи. На ступеньках лениво развалились два стражника, но при появлении незнакомцев они мгновенно вскочили. Эверард сунул им несколько монет, представившись путешественником, разговор с которым наверняка заинтересует великого чародея.

– Передай ему, что пришел «человек из завтрашнего дня», – сказал он. – Это пароль, понимаешь?

– Чепуха какая-то, – недовольно буркнул стражник.

– А пароль и должен казаться чепухой, – важно ответил Эверард.

Недоверчиво покачав головой, ют потопал в дом. Ох уж эти новшества!

– Думаешь, мы поступаем правильно? – спросил Уиткомб. – Ведь теперь он будет начеку.

– Знаю. Но ведь такая шишка, как он, не станет тратить время на каждого незнакомца. А нам нужно действовать немедленно! Пока еще ему не удалось добиться устойчивых результатов – он даже в легендах пока не утвердился. Но если Хенгист пойдет на прочный союз с бриттами…

Стражник вернулся и, что-то пробормотав, повел их в дом. Они поднялись по ступенькам, миновали внутренний дворик и оказались в атриуме – просторном зале, где добытые на недавней охоте медвежьи шкуры резко контрастировали с выщербленным мрамором и потускневшими мозаиками. Рядом с грубым деревянным ложем стоял поджидавший их человек. Когда они вошли, он поднял руку, и Эверард увидел узкий ствол бластера тридцатого века.

– Держите руки перед собой ладонями вверх, – мягко сказал человек. – Иначе мне придется испепелить вас молнией.

Уиткомб шумно вздохнул. Эверард ожидал чего-то подобного, однако и у него заныло под ложечкой.

Чародей Стейн оказался невысоким мужчиной, одетым в изящно расшитую тунику, которая наверняка попала сюда из какого-то бриттского поместья. Гибкое тело, крупная голова с копной черных волос и – что было неожиданно – симпатичное, несмотря на неправильные черты, лицо…

– Обыщи их, Эдгар, – приказал он, и его губы искривились в напряженной улыбке. – Вытащи все, что окажется у них под одеждой.

Неуклюже обшарив карманы, стражник-ют обнаружил ультразвуковые пистолеты и швырнул их на пол.

– Можешь идти, – сказал Стейн.

– Они не причинят тебе вреда, повелитель? – спросил солдат.

Стейн улыбнулся шире.

– С тем, что я держу в руке? Ну-ну. Иди.

Эдгар ушел.

«По крайней мере, меч и топор остались при нас, – подумал Эверард. – Но пока мы на прицеле, толку от них немного».

– Значит, вы пришли из завтрашнего дня, – пробормотал Стейн. Его лоб внезапно покрылся крупными каплями пота. – Да, это меня интересует. Вы говорите на позднеанглийском языке?

Уиткомб открыл было рот, но Эверард опередил его, сознавая, что на кон сейчас поставлена их жизнь.

– Какой язык вы имеете в виду? – спросил он.

– Такой.

Стейн заговорил на английском – с необычным произношением, но вполне понятно для человека двадцатого века.

– Я х’чу знать, ’ткуда вы, к’кого врем’ни из, здесь что ин-т’р’сует вас. Правд г’в’рите, или я с’жгу вас.

Эверард покачал головой.

– Нет, – ответил он на диалекте ютов. – Я вас не понимаю.

Уиткомб быстро взглянул на него и промолчал, готовый поддержать игру американца. Мозг Эверарда лихорадочно работал: он понимал, что малейшая ошибка грозит им смертью, и отчаяние придало ему находчивости.

– В нашем времени мы говорим так…

И он протараторил длинную фразу по-испански, имитируя мексиканский диалект и немилосердно коверкая слова.

– Но… это же романский язык! – Глаза Стейна блеснули, бластер в его руке дрогнул. – Из какого вы времени?

– Из двадцатого века от Рождества Христова. Наша земля зовется Лайонесс. Она лежит за западным океаном…

– Америка! – Стейн судорожно вздохнул. – Когда-нибудь она называлась Америкой?

– Нет. Я не знаю, о чем вы говорите.

Стейн задрожал. Взяв себя в руки, он спросил:

– Вы знаете латынь?

Эверард кивнул.

Стейн нервно рассмеялся.

– Тогда давайте на ней и говорить. Если бы вы знали, как меня тошнит от здешнего свинского языка!..

Он заговорил на ломаной латыни, но довольно бегло, – очевидно, он изучил ее здесь, в этом столетии, – затем взмахнул бластером.

– Извините за недостаток гостеприимства, но мне приходится быть осторожным!

– Разумеется, – сказал Эверард. – Меня зовут Менций, а моего друга – Ювенал. Мы историки и прибыли, как вы правильно догадались, из будущего. Темпоральные путешествия открыты у нас совсем недавно.

– А меня… Собственно говоря, меня зовут Розер Штейн. Я из две тысячи девятьсот восемьдесят седьмого года. Вы… слышали обо мне?

– Еще бы! – воскликнул Эверард. – Мы отправились сюда, чтобы разыскать таинственного Стейна, влияние которого на ход истории считается у нас решающим. Мы предполагали, что он может оказаться peregrinator temporis, то есть путешественником во времени. Теперь мы в этом убедились.

– Три года…

Штейн начал взволнованно расхаживать по залу, небрежно помахивая бластером. Но для внезапного броска расстояние между ними было все еще велико.

– Вот уже три года, как я здесь. Если бы вы знали, как часто я лежал без сна и гадал, удастся ли мой замысел. Скажите, ваш мир объединен?

– И Земля, и остальные планеты, – сказал Эверард. – Это произошло очень давно.

Его нервы были напряжены до предела. Их жизнь зависела сейчас от того, сможет ли он угадать, какую игру ведет Штейн.

– И вы свободны?

– Да. Хотя нами правит Император, законы издает Сенат, который избирается всем народом.

На лице этого гнома появилась блаженная улыбка. Штейн преобразился.

– Как я и мечтал… – прошептал он. – Благодарю вас.

– Значит, вы прибыли из своего времени, чтобы… творить историю?

– Нет, – ответил Штейн. – Чтобы изменить ее.

Слова прямо-таки хлынули из него, словно он многие годы хотел выговориться, но не мог этого сделать.

– Я тоже был историком. Случайно я встретился с человеком, выдававшим себя за торговца из системы Сатурна. Но я когда-то жил там и сразу разоблачил обман. Выследив его, я узнал правду. Он оказался темпоральным путешественником из очень далекого будущего. Поверьте, я жил в ужасное время. Как историк-психограф, я прекрасно понимал, что война, нищета и тирания, ставшие нашим проклятием, являются результатом не какой-то изначальной человеческой испорченности, а следствием довольно простых причин. Машинная технология, возникшая в разобщенном мире, обернулась против себя самой, войны становились все разрушительнее и охватывали все большие территории. Конечно, бывали мирные периоды, иногда даже довольно продолжительные, но болезнь укоренилась настолько, что конфликты стали неотъемлемой частью нашей цивилизации. Моя семья погибла во время одного из нападений венериан, и мне нечего было терять. Я завладел машиной времени после… после того, как избавился от ее владельца. Я понял, что главная ошибка была допущена в Темные века. До этого Рим объединял огромную империю и мирно правил ею, а там, где царит мир, всегда появляется справедливость. Но к тому времени силы империи истощились и она пришла в упадок. Завоевавшие ее варвары были полны энергии, от них можно было ожидать многого, но Рим быстро развратил и их. Теперь вернемся к Англии. Она оказалась в стороне от гниющего Римского государства. Сюда пришли германские племена – грязные дикари, полные сил и желания учиться. В моей линии истории они попросту уничтожили цивилизацию бриттов, а потом, будучи интеллектуально беспомощными, попались в ловушку другой, куда более опасной цивилизации, позднее названной «западной». По-моему, человечество заслуживало лучшей участи…

Это было нелегко. Вы и представить себе не можете, как тяжело жить в другой эпохе, пока не приспособишься к ней, – даже если обладаешь могучим оружием и занятными подарками для короля. Но теперь я завоевал уважение Хенгиста и пользуюсь все большим доверием у бриттов. Я могу объединить два этих народа, воюющих с пиктами. Англия станет единым королевством: сила саксов и римская культура дадут ей могущество, которое позволит ей выстоять против любых захватчиков. Христианство, разумеется, неизбежно, но я предусмотрю, чтобы здесь утвердился такой его вариант, при котором религия учит и воспитывает людей, а не калечит их души. Постепенно Англия станет силой, способной установить контроль над континентальными странами и, наконец, над всем миром. Я останусь здесь до тех пор, пока не образуется коалиция против пиктов, а затем исчезну, пообещав вернуться позже. Если я буду появляться каждые пятьдесят лет на протяжении последующих нескольких столетий, то стану легендой, богом. Так я смогу проверять, на правильном ли пути они находятся.

– Я много читал о святом Стейниусе, – медленно сказал Эверард.

– И я победил! – выкрикнул Штейн. – Я дал миру мир!

По его щекам текли слезы. Эверард приблизился к нему. Все еще не вполне доверявший им Штейн снова направил бластер ему в живот. Эверард небрежно шагнул вбок, и Штейн повернулся, чтобы держать его под прицелом. Но он был так возбужден рассказом о торжестве своего дела, что совершенно забыл об Уиткомбе. Эверард взглянул через его плечо на англичанина и сделал ему знак.

Уиткомб занес топор. Эверард бросился на пол. Вскрикнув, Штейн выстрелил из бластера, и в этот момент топор врезался ему в плечо. Уиткомб прыгнул вперед и схватил Штейна за руку с оружием. Тот застонал от напряжения, пытаясь повернуть бластер, но на помощь уже подоспел Эверард. Все смешалось.

Еще один выстрел из бластера – и Штейн моментально обмяк. Кровь, хлынувшая из ужасной раны в груди, забрызгала плащи патрульных.

В зал вбежали два стражника. Эверард быстро подобрал ультразвуковой парализатор и передвинул регулятор на полную мощность. Пролетевшее рядом копье задело его руку. Он дважды выстрелил, и массивные тела стражников осели на пол – теперь они не придут в себя в течение нескольких часов.

Пригнувшись, Эверард настороженно прислушался. Из внутренних покоев доносился женский визг, но в дверях больше никого не было.

– Думаю, мы выиграли, – отдышавшись, пробормотал он.

– Похоже…

Уиткомб уставился на мертвое тело, распростертое на полу. Оно показалось ему трогательно маленьким.

– Я не думал, что придется убить его, – сказал Эверард. – Но время… не переупрямишь. Наверное, так и было записано.

– Лучше уж такой конец, чем суд Патруля и ссылка на какую-нибудь планету, – добавил Уиткомб.

– По букве закона, он был вором и убийцей, – заметил Эверард. – Правда, он пошел на это ради своей великой мечты.

– Которую мы разрушили.

– Ее могла разрушить история. Так, скорее всего, и было бы. Одному человеку для такого дела не хватит ни мудрости, ни сил… Мне кажется, большинство бед человечеству приносят фанатики с добрыми намерениями – вроде него.

– В таком случае нам что, нужно опустить руки и пассивно принимать все, что происходит?

– Подумай о своих друзьях из тысяча девятьсот сорок седьмого года, – возразил Эверард. – Их бы попросту никогда не существовало.

Уиткомб снял плащ и попытался отчистить его от крови.

– Пора идти, – сказал Эверард и быстрым шагом направился к двери в глубине зала. Там пряталась наложница, которая испуганно вытаращила на него глаза.

Для того чтобы выжечь замок, пришлось воспользоваться бластером Штейна. В задней комнате находился темпомобиль из империи Инг, а также книги и несколько ящиков с оружием и снаряжением. Эверард загрузил в машину времени все, кроме ящичка с изотопным топливом. Его нужно оставить, чтобы в будущем они смогли узнать обо всем, вернуться в прошлое и остановить человека, который решил стать богом.

– Может, ты доставишь все это в тысяча восемьсот девяносто четвертый, на склад компании? – спросил он. – А я отправлюсь туда на нашем роллере и встречусь с тобой в управлении…

Уиткомб долго смотрел на него, ничего не отвечая. Потом выражение растерянности на его лице сменилось решимостью.

– Все в порядке, дружище, – сказал англичанин. Он как-то грустно улыбнулся, а потом пожал Эверарду руку. – Ну, прощай. Желаю удачи.

Эверард провожал его взглядом, пока он не скрылся внутри гигантского стального цилиндра. Слова друга озадачили Эверарда, ведь через несколько часов их ждало чаепитие в 1894-м…

Беспокойство не покинуло его и после того, как он выбрался из дома и смешался с толпой. Чарли – парень со странностями. Ну что ж…

Эверард беспрепятственно покинул город, добрался до рощицы и вызвал туда темпороллер. Поблизости могли оказаться люди, которые непременно прибежали бы посмотреть на странную птицу, упавшую сюда с небес, но он тем не менее не стал спешить и откупорил флягу с элем: ему просто необходимо было выпить. Затем он окинул напоследок взглядом древнюю Англию и перенесся в 1894 год.

Как и было условлено, его встретил Мэйнуэзеринг со своими охранниками. Руководитель отделения встревожился, увидев, что патрульный прибыл один, а его одежда покрыта засохшей кровью. Но Эверард быстро всех успокоил.

Ему потребовалось довольно много времени, чтобы вымыться, переодеться и представить секретарю полный отчет об операции, и он думал, что Уиткомб вот-вот приедет в кебе, но англичанина все не было и не было. Мэйнуэзеринг связался со складом по рации, помрачнел и, повернувшись к Эверарду, сказал:

– Все еще не появился. Может, у него возникли неполадки?

– Вряд ли. Эти машины очень надежны. – Эверард закусил губу. – Не знаю, в чем дело. Может быть, он неправильно меня понял и вернулся в тысяча девятьсот сорок седьмой год?

Послав туда запрос, они установили, что Уиткомб не появлялся и там. Эверард и Мэйнуэзеринг отправились пить чай. Когда они вернулись в кабинет, новых сведений об Уиткомбе так и не поступило.

– Лучше всего обратиться к полевым агентам, – сказал Мэйнуэзеринг. – Я думаю, они смогут его отыскать.

– Нет, подождите.

Эверард остановился как вкопанный. Возникшее у него еще раньше подозрение переросло в уверенность. Боже, неужели?…

– У вас есть какая-то догадка?

– Да, что-то в этом роде. – Эверард начал стаскивать с себя викторианский костюм. Его руки дрожали. – Будьте добры, доставьте сюда мою одежду двадцатого века, – попросил он. – Возможно, я сам смогу найти его.

– Вы должны предварительно сообщить Патрулю о ваших предположениях и дальнейших намерениях, – напомнил Мэйнуэзеринг.

– К черту Патруль!

6

Лондон, 1944 год. На город опустилась ранняя зимняя ночь; пронизывающий холодный ветер продувал улицы, затопленные мраком. Откуда-то донесся грохот взрыва, потом в той стороне над крышами заплясали языки пламени, похожие на огромные красные флаги.

Эверард оставил свой роллер прямо на мостовой (во время обстрела самолетами-снарядами «фау» улицы были пустынны) и медленно двинулся сквозь темноту. Сегодня семнадцатое ноября. Тренированная память не подвела его: именно в этот день погибла Мэри Нельсон.

На углу он нашел телефонную будку и стал просматривать справочник. Нельсонов там было много, но в районе Стритема значилась только одна Мэри Нельсон – скорее всего, мать девушки. Пришлось допустить, что мать зовут так же, как и дочь. Точного времени попадания бомбы Эверард не знал, но мог легко установить его прямо здесь.

Когда он вышел из будки, совсем рядом полыхнул огонь и раздался грохот. Эверард бросился ничком на мостовую; там, где он только что стоял, просвистели осколки стекла. Итак, 1944 год, 17 ноября. Молодой Мэнс Эверард, лейтенант инженерных войск армии США, находился сейчас на другом берегу Ла-Манша, участвовал в наступлении на немецкие огневые позиции. Он не смог сразу вспомнить, где именно, и не стал напрягать память: это не имело значения. Он знал, что в той переделке с ним ничего не случится.

Пока он бежал к роллеру, позади полыхнуло еще раз. Он вскочил на сиденье и поднял машину в воздух. Зависнув над Лондоном, он увидел внизу только море тьмы, испещренное огненными пятнами пожаров. Вальпургиева ночь – словно все силы ада сорвались с цепи!

Он хорошо помнил Стритем – скопление унылых кирпичных домов, в которых жили клерки, зеленщики, механики – та самая мелкая буржуазия, которая поднялась на борьбу против врага, поставившего на колени всю Европу, и одолела его. Там жила одна девушка – в 1943 году… Что ж, наверное, в конце концов она вышла замуж за кого-то другого…

Снизившись, он стал искать нужный адрес. Неподалеку взметнулся столб огня – как при извержении вулкана. Машину швырнуло в сторону, и Эверард едва не свалился с сиденья, однако успел заметить, что обломки рухнувшего здания охватил огонь. Всего в трех кварталах от дома Нельсонов! Он опоздал.

Нет! Эверард уточнил время – ровно 22.30 – и переместился на два часа назад. Было по-прежнему темно, но разрушенный дом стоял целый и невредимый. На какое-то мгновение ему захотелось предупредить всех, кто в нем жил. Но нет: люди гибнут сейчас по всему миру. Он не Штейн, чтобы взваливать всю ответственность за ход истории себе на плечи.

Криво улыбнувшись, он соскочил с роллера и прошел в подворотню. Что ж, он не какой-нибудь проклятый данеллианин! Он постучал, дверь открылась. Из темноты на него смотрела женщина средних лет, и тут Эверард осознал, что появление американца в гражданском костюме должно показаться ей странным.

– Извините, – сказал он. – Вы знакомы с мисс Нельсон?

– Да, знакома. – Женщина колебалась. – Она живет поблизости и… скоро придет к нам. А вы… ее друг?

Эверард кивнул.

– Она попросила передать вам, миссис… э-э-э…

– Миссис Эндерби.

– Ах да, конечно, миссис Эндерби. Я очень забывчив. Видите ли, мисс Нельсон просила меня передать, что она, к сожалению, не сможет прийти. Но она будет ждать вас вместе со всей вашей семьей у себя дома к половине одиннадцатого.

– Всех, сэр? Но дети…

– И детей тоже – всех до единого, обязательно. Она приготовила какой-то сюрприз – хочет показать вам что-то у себя дома. Вам непременно нужно прийти к ней всем.

– Ну что ж, сэр… Хорошо, если она так хочет.

– Всем – к половине одиннадцатого, без опоздания. До скорой встречи, миссис Эндерби.

Эверард кивнул на прощание и вышел на улицу.

Ладно, здесь сделано все, что можно. Теперь на очереди дом Нельсонов. Он промчался через три квартала, спрятал роллер в темной аллее и к дому подошел пешком. Теперь он тоже провинился, и вина его не меньше, чем у Штейна. Интересно, как выглядит планета, на которую его сошлют?…

Темпомобиля из империи Инг возле дома не было, а такую махину спрятать нелегко – значит, Чарли здесь еще не появился. Придется что-нибудь придумывать на ходу.

Стучась в дверь, Эверард все еще размышлял о том, к чему приведет спасение им семьи Эндерби. Дети вырастут, у них появятся свои дети – скорее всего, ничем не примечательные англичане среднего класса. Но потом, спустя столетия, может родиться или, напротив, не родиться выдающийся человек. Да, пожалуй, время не так уж и неподатливо. За редким исключением совершенно не важно, кто были твои предки, – все решают генофонд человечества и общественная среда. Впрочем, случай с семьей Эндерби как раз и может оказаться таким исключением.

Дверь ему открыла симпатичная девушка небольшого роста. В ее внешности не было ничего броского, но военная форма ей очень шла.

– Мисс Нельсон?

– Да, это я.

– Меня зовут Эверард, я друг Чарли Уиткомба. Можно войти? У меня есть для вас небольшой сюрприз.

– Я уже собиралась уходить, – сказала девушка извиняющимся тоном.

– Вы никуда не пойдете, – брякнул он и тут же пошел на попятную, заметив ее возмущение: – Извините. Позвольте мне все вам объяснить.

Она провела его в скромную, тесно заставленную гостиную.

– Может, присядете, мистер Эверард? Только, пожалуйста, говорите потише. Вся семья уже спит, а утром им рано вставать.

Эверард устроился поудобнее, а Мэри присела на самый краешек софы, глядя на него во все глаза. Интересно, были ли среди ее предков Вульфнот и Эдгар? Да, наверняка… Ведь прошло столько веков. А может, и Штейн тоже.

– Вы из ВВС? – спросила она. – Служите вместе с Чарли?

– Нет, я из Интеллидженс Сервис, поэтому приходится ходить в штатском. Скажите, когда вы в последний раз с ним виделись?

– Несколько недель назад. Сейчас он, наверное, уже высадился во Франции. Надеюсь, эта война скоро кончится. Как глупо с их стороны сопротивляться, ведь они же понимают, что им пришел конец. – Она вскинула голову. – Так что у вас за новости?

– Я как раз к этому и хотел вернуться.

Эверард начал бессвязно рассказывать все, что знал о положении дел за Ла-Маншем. У него было странное чувство, будто он разговаривает с призраком. Рефлекс, выработанный долгими тренировками, не позволял ему сказать правду. Каждый раз, когда он пытался перейти к делу, язык переставал его слушаться…

– …И если бы вы знали, чего стоит там достать пузырек обычных красных чернил…

– Извините, – нетерпеливо прервала его девушка. – Может, вы все-таки скажете, в чем дело? У меня действительно на сегодняшний вечер назначена встреча.

– Ох, простите… Ради бога, простите. Видите ли, дело вот в чем…

Эверарда спас стук в дверь.

– Извините, – удивленно пробормотала Мэри и пошла в прихожую мимо наглухо зашторенных окон. Эверард бесшумно двинулся за ней.

Она открыла дверь, тихонько вскрикнула и отступила назад.

– Чарли!..

Уиткомб прижал ее к себе, не обращая внимания на то, что ютский плащ был вымазан еще не засохшей кровью. Эверард вышел в коридор. Разглядев его, англичанин опешил:

– Ты?…

Он потянулся за парализатором, но Эверард уже вытащил свой.

– Не будь идиотом! Я твой друг, и я хочу помочь тебе. Выкладывай, что взбрело тебе в голову?

– Я… я хотел удержать ее здесь… чтобы она не ушла…

– И ты думаешь, что они не смогут выследить тебя? – Эверард перешел на темпоральный, единственно возможный язык в присутствии испуганной Мэри. – Когда я уходил от Мэйнуэзеринга, он вел себя дьявольски подозрительно. Если мы сделаем неверный ход, то все отделения Патруля будут подняты по тревоге. Ошибку исправят любыми средствами – девушку, скорее всего, ликвидируют, а ты отправишься в ссылку.

– Я… – Уиткомб судорожно сглотнул. Его лицо окаменело от ужаса. – И ты… ты позволишь ей уйти из дома и погибнуть?

– Нет. Но нам нужно сделать все как можно аккуратнее.

– Мы скроемся… Найдем какую-нибудь эпоху подальше от всего этого… Если потребуется, то хоть в прошлое, к динозаврам.

Мэри оторвалась от Уиткомба и застыла с открытым ртом, готовая закричать.

– Замолчи! – одернул ее Эверард. – Твоя жизнь в опасности, и мы пытаемся тебя спасти. Если не доверяешь мне, положись на Чарли.

Повернувшись к англичанину, он снова перешел на темпоральный.

– Послушай, дружище, нет такого места или времени, где бы вы могли спрятаться. Мэри Нельсон погибла сегодня ночью – это исторический факт. В тысяча девятьсот сорок седьмом году среди живых ее не было. Это тоже уже история. Я и сам попал в идиотскую ситуацию: семья, которую она собиралась навестить, уйдет из дома до того, как туда попадет бомба. Если ты собираешься бежать вместе с ней, можешь быть уверен: вас найдут. Нам просто повезло, что Патруль пока еще сюда не добрался.

Уиткомб попытался взять себя в руки.

– Допустим, я прыгну вместе с ней в тысяча девятьсот сорок восьмой год, – сказал он. – Откуда тебе известно, что она не появилась внезапно вновь в тысяча девятьсот сорок восьмом? Это событие тоже может стать историческим фактом.

– Чарли, ты просто не сможешь этого сделать. Попытайся. Давай, скажи ей, что ты собираешься отправить ее на четыре года в будущее.

– Рассказать ей?… – простонал Уиткомб. – Но ведь я…

– Вот именно. Ты с трудом смог заставить себя преступить закон и появиться здесь, но теперь тебе придется лгать, потому что ты ничего не сможешь с собой поделать. И потом, как ты собираешься объяснять ее появление в тысяча девятьсот сорок восьмом году? Если она останется Мэри Нельсон – значит она дезертировала из армии. Если она изменит имя, где ее свидетельство о рождении, аттестат, продовольственные карточки – все эти бумажки, которые так благоговейно почитают все правительства в двадцатом веке? Это безнадежно, Чарли.

– Что же нам делать?

– Встретиться с представителями Патруля и решить этот вопрос раз и навсегда. Подожди меня здесь.

Эверард был холоден и спокоен. У него просто не было времени, чтобы по-настоящему испугаться или хотя бы удивиться собственному поведению.

Выбежав на улицу, он вызвал свой роллер и запрограммировал его таким образом, чтобы машина появилась через пять лет, в полдень, на площади Пикадилли. Нажав кнопку запуска, он убедился, что роллер исчез, и вернулся в дом. Мэри рыдала в объятиях Уиткомба. Бедные, заблудившиеся в лесу дети, да и только, черт бы их побрал!

– Все в порядке. – Эверард отвел их назад в гостиную и сел рядом, держа наготове парализующий пистолет. – Теперь нам нужно подождать еще немного.

Действительно, ждать пришлось недолго. В комнате появился роллер с двумя людьми в серой форме Патруля. Оба были вооружены. Эверард мгновенно оглушил их зарядом небольшой мощности.

– Помоги мне связать их, Чарли, – попросил он.

Мэри смотрела на все это молча, забившись в угол.

Когда патрульные пришли в себя, Эверард стоял над ними, холодно улыбаясь.

– В чем нас обвиняют, ребята? – спросил он на темпоральном.

– Вы и сами знаете, – спокойно ответил один из пленников. – Главное управление приказало найти вас. Мы вели проверку на следующей неделе и обнаружили, что вы спасли семью, которая должна погибнуть под бомбежкой. Судя по содержанию личного дела Уиткомба, вы должны были затем отправиться сюда и помочь ему спасти эту женщину, которой тоже полагалось погибнуть сегодня ночью. Лучше отпустите нас, чтобы не отягчать свою участь.

– Но я ведь не изменил историю, – сказал Эверард. – Данеллиане остались там же, где и были.

– Само собой, но…

– А откуда вы знаете, что семья Эндерби должна была погибнуть?

– В их дом попала бомба, и они сказали, что ушли оттуда только потому…

– Но они все-таки ушли из дома! Это уже исторический факт. И прошлое теперь пытаетесь изменить именно вы.

– А эта женщина…

– Откуда вы знаете, что какая-нибудь Мэри Нельсон не появлялась в Лондоне, скажем, в тысяча восемьсот пятидесятом году и не умерла в преклонном возрасте году в тысяча девятисотом?

Патрульный мрачно усмехнулся.

– Стараетесь изо всех сил? Ничего не выйдет. Вы не сможете выстоять против всего Патруля.

– Вот как? А я ведь могу оставить вас здесь до прихода Эндерби. Кроме того, я запрограммировал свой роллер так, что он появится в многолюдном месте, а когда это произойдет, известно только мне. Что тогда случится с историей?

– Патруль внесет коррективы… как это сделали вы в пятом веке.

– Возможно! Но я могу значительно облегчить их задачу, если они прислушаются к моей просьбе. Мне нужен данеллианин.

– Что?

– То, что слышали, – отрезал Эверард. – Если нужно, я возьму ваш роллер и прыгну на миллион лет вперед. Я объясню им лично, насколько будет проще для всех, если они согласятся со мной.

– Этого не потребуется!

Эверард повернулся, и у него тут же перехватило дыхание. Ультразвуковой пистолет выпал из рук.

Глаза Эверарда не выдерживали сияния, исходившего от возникшей перед ними фигуры. Со странным сухим рыданием он попятился.

– Ваша просьба рассмотрена, – продолжал беззвучный голос. – Она была обдумана и взвешена за много лет до того, как вы появились на свет. Но тем не менее вы оставались необходимым связующим звеном в цепи времен. В случае неудачи в этом деле вы не смогли бы рассчитывать на снисхождение. Для нас является историческим фактом то, что некие Чарльз и Мэри Уиткомб жили в викторианской Англии. Историческим фактом является также и то, что Мэри Нельсон погибла вместе с семьей, которую она пошла навестить, в тысяча девятьсот сорок четвертом году, а Чарльз Уиткомб остался холостяком и впоследствии был убит при выполнении задания Патруля. Это несоответствие было замечено, и, поскольку даже малейший парадокс опасно ослабляет структуру пространства-времени, оно подлежало исправлению путем устранения одного из двух зафиксированных исторических фактов. Вы сами определили – которого.

Каким-то краешком потрясенного сознания Эверард уловил, что патрульные внезапно освободились от веревок.

Он узнал, что его роллер стал… становится… станет невидимым в момент материализации. Он узнал также, что отныне история выглядит следующим образом: Мэри Нельсон пропала без вести – по-видимому, погибла при взрыве бомбы, разрушившей дом семьи Эндерби, которая в это время находилась у Нельсонов. Чарльз Уиткомб исчез в 1947 году – по-видимому, утонул. Эверард узнал, что Мэри рассказали правду, подвергнув гипнообработке, не позволяющей ни при каких обстоятельствах раскрывать эту правду, и отправили вместе с Чарли в 1850 год. Он узнал, что они жили как обычные англичане среднего класса, хотя викторианская Англия так и не стала для них родным домом. Чарли поначалу часто грустил о том времени, когда работал в Патруле, но затем с головой ушел в заботы о жене и детях и пришел к выводу, что его жертва была не так уж велика.

Все это он узнал в одно мгновение. А когда черный водоворот, вобравший в себя сознание Эверарда, прекратил свое стремительное вращение и пелена, застилавшая его взгляд, пропала, данеллианина уже не было. Эверард снова повернулся к патрульным: чего он еще не знал, так это собственного приговора.

– Пошли, – сказал ему один из них. – Нам нужно уйти из дома, пока никто не проснулся. Мы доставим вас в ваше время. В тысяча девятьсот пятьдесят четвертый год.

– А что потом? – спросил Эверард. Патрульный пожал плечами. Его напускное спокойствие скрыло еще не прошедшее потрясение от встречи с данеллианином.

– Отчитаетесь перед начальником сектора, – сказал он. – Все говорит о том, что вы не годитесь для обычной работы в резидентуре.

– Значит… разжалован и отправлен в отставку?

– Не нужно драматизировать ситуацию. Неужели вы думаете, что ваш случай – единственный в своем роде за миллион лет работы Патруля? Существует стандартная процедура… Разумеется, вам придется пройти переподготовку. Люди с таким типом личности, как у вас, больше подходят для оперативной работы – всегда и повсюду, в любых эпохах и местах, где они понадобятся. Думаю, это придется вам по душе.

Эверард кое-как забрался на роллер. А когда он с него слез, позади осталось десять лет.

Легко ли быть царем

Перевод Н. Науменко

1

Однажды вечером в Нью-Йорке середины двадцатого века Мэнс Эверард, переодевшись в любимую домашнюю куртку, доставал из бара виски и сифон. Прервал его звонок в дверь. Эверард чертыхнулся. После нескольких дней напряженной работы ему достаточно было общества доктора Ватсона с его недавно найденными рассказами[5].

Ну ладно, может, как-нибудь удастся отделаться. Он прошуршал шлепанцами по квартире, с вызывающим видом открыл дверь и холодно бросил:

– Привет.

Внезапно Эверарду показалось, что наступила невесомость, словно он попал на один из первых космических кораблей и беспомощно повис среди сверкающих звезд.

– О! – только и вымолвил он. – Я не ожидал… Входи.

Синтия Денисон остановилась, глядя поверх его плеча на бар. Эверард повесил над ним шлем, украшенный лошадиным хвостом, и два скрещенных копья из ахейского бронзового века. Темные, блестящие, они выглядели невероятно красивыми. Синтия попыталась говорить спокойно, но ее голос сорвался:

– Мэнс, дай мне чего-нибудь выпить. Только побыстрей.

– Конечно, сейчас.

Он крепко сжал зубы и помог ей снять пальто. Закрыв дверь, она села на модную шведскую кушетку, такую же красивую и функционально безупречную, как и оружие из эпохи Гомера, и стала рыться в сумочке, нащупывая сигареты. Некоторое время они старались не смотреть друг на друга.

– Тебе, как всегда, ирландское со льдом? – спросил он.

Казалось, что эти слова доносятся до него откуда-то издалека, а сам он в это время кое-как управлялся с бутылками и бокалами, утратив всю свою ловкость, приобретенную в Патруле Времени.

– Да, – ответила она. – Значит, ты помнишь.

В тишине комнаты ее зажигалка щелкнула неожиданно громко.

– Ведь прошло всего несколько месяцев, – пробормотал он, не зная, что еще сказать.

– Объективного времени. Времени обычного, без искажений, с сутками, длящимися двадцать четыре часа. – Она выпустила облако дыма и пристально посмотрела на него. – Для меня немногим больше. Я ведь здесь почти безвылазно, со дня моей свадьбы. Восемь с половиной месяцев моего личного биологического времени – с того дня, как Кит и я… А сколько времени прошло для тебя, Мэнс? Сколько лет ты прожил, в каких эпохах побывал после того, как был шафером на нашей с Китом свадьбе?

У нее был высокий, довольно тонкий и поэтому невыразительный голос – единственный ее недостаток, по мнению Эверарда, если не считать маленького роста – едва-едва пять футов. Но сейчас Эверард понял, что она с трудом сдерживает рыдания.

Он протянул бокал.

– До дна.

Она послушно выпила, слегка поперхнувшись. Он снова наполнил ее бокал, а себе наконец налил шотландского виски с содовой. Потом придвинул кресло к кушетке и извлек из глубокого кармана изъеденной молью куртки трубку с кисетом. Руки Эверарда еще дрожали, правда, лишь чуть-чуть, и он надеялся, что она этого не заметит. Она поступила мудро, что не выложила свою новость сразу, какой бы та ни была: им обоим требовалось время, чтобы прийти в себя.

Лишь теперь он рискнул посмотреть на нее. Она не изменилась. Прелестная фигура – сама хрупкость, само изящество, подчеркнутые черным платьем. Золотистые волосы, падающие на плечи, огромные голубые глаза под изогнутыми бровями, чуть вздернутый нос, как всегда полуоткрытые губы. Косметикой Синтия почти не пользовалась, и поэтому нельзя было с уверенностью сказать, плакала она недавно или нет. Но сейчас она, по-видимому, была близка к этому.

Эверард принялся набивать трубку.

– Ну ладно, Син, – сказал он. – Ты мне расскажешь?

Она поежилась и наконец выговорила:

– Кит. Он пропал.

– Что? – Эверард выпрямился. – В прошлом?

– Где же еще? В Древнем Иране. Он отправился туда и не вернулся. Это было неделю назад. – Она поставила стакан на подлокотник и сцепила пальцы. – Патруль его, конечно, искал, но безрезультатно. Я узнала об этом только сегодня. Они не могут его найти. Не ясно даже, что с ним произошло.

– Иуды! – прошептал Эверард.

– Кит всегда… всегда считал тебя своим лучшим другом, – сказала она с неожиданным напором. – Ты не представляешь, как часто он о тебе говорил. Честно, Мэнс. Не думай, что мы о тебе забыли: просто тебя никогда не застанешь дома и…

– Ладно, – прервал он ее. – Что я, мальчишка, чтобы обижаться? Я был занят. Да и вы… вы ведь только что поженились.

«После того как я вас познакомил, в ту лунную ночь у подножия Мауна-Лоа. В Патруле Времени чины и звания мало кого волнуют. Новичок вроде свежеиспеченной выпускницы Академии Синтии Каннингем, работающей простой секретаршей в своем собственном столетии, имеет полное право встречаться в нерабочее время с уважаемым ветераном… вроде меня… так часто, как им обоим захочется. Ничто не мешает ветерану воспользоваться своим опытом, чтобы взять ее с собой в Вену Штрауса потанцевать вальс или в Лондон Шекспира – сходить в „Глобус“, побродить с ней по забавным маленьким барам Нью-Йорка времен Тома Лири или подурачиться на гавайских солнечных пляжах за тысячу лет до появления там людей на каноэ. А товарищ по Патрулю тоже имеет право присоединиться к ним. А потом на ней жениться. Конечно!»

Эверард раскурил трубку. Когда его лицо скрылось за пеленой дыма, он сказал:

– Начни с самого начала. Я не встречался с вами года… года два-три моего биологического времени, поэтому толком не знаю, чем занимался Кит.

– Так долго? – удивленно спросила она. – Ты даже не приезжал сюда в отпуск? Мы действительно очень хотели, чтобы ты навестил нас.

– Хватит извинений, – отрезал Эверард. – Если бы захотел – зашел бы.

Кукольное личико исказилось, как от пощечины, и он тут же пошел на попятную.

– Извини. Конечно, я хотел. Но я же говорил… Мы, агенты-оперативники, чертовски заняты, скачем туда-сюда по пространству-времени, как блохи на сковородке… Черт побери! – Он попробовал улыбнуться. – Син, ты же меня, грубияна, знаешь, не обращай внимания на всю эту болтовню. Я был в Древней Греции и сам создал миф о Химере, да-да. Я был известен как «дилайопод», занятное чудовище с двумя левыми ногами, растущими изо рта.

Она натянуто улыбнулась и взяла из пепельницы свою сигарету.

– А я по-прежнему служу в «Прикладных исследованиях», – сказала она. – Обычная секретарша. Но благодаря этому я могу связаться со всеми управлениями, включая штаб-квартиру. И поэтому я точно знаю, что было сделано для спасения Кита… Почти ничего! Они просто бросили его! Мэнс, если ты не поможешь, Кит погибнет!

Синтия замолчала – ее трясло. Эверард не стал торопить девушку и, чтобы окончательно успокоиться самому, решил еще раз вспомнить послужной список Кита Денисона.

Родился в 1927 году в Кембридже, штат Массачусетс, в обеспеченной семье. В двадцать три года блестяще защитил докторскую диссертацию по археологии. К этому времени он уже успел стать чемпионом колледжа по боксу и пересечь Атлантику на тридцатифутовом кече. Призванный в 1950 году в армию, храбро сражался в Корее и, будь эта война популярнее, наверняка бы прославился. Однако можно было общаться с ним годами и так и не узнать всего этого. Когда ему нечем было заняться, он мог порассуждать со сдержанным юмором о высоких материях, но когда появлялась работа, он выполнял ее без лишней суеты.

«Конечно, – подумал Эверард, – девушка досталась лучшему. Кит запросто мог стать оперативником, если бы захотел. Но у него здесь были корни, а у меня – нет. Наверное, он просто не такой непоседа, как я».

В 1952 году на Денисона, не знавшего, куда податься после демобилизации, вышел агент Патруля и завербовал его. Возможность темпоральных путешествий Денисон воспринял гораздо легче многих: сказалась гибкость ума, ну и, конечно, то, что он был археологом. Пройдя обучение, он с большим удовольствием обнаружил, что его собственные интересы совпадают с нуждами Патруля, и стал исследователем, специализируясь на протоистории восточных индоевропейцев. Во многих отношениях он был гораздо нужнее Эверарда.

Офицерам-оперативникам, которые во всех временах спасают потерпевших аварию, арестовывают преступников и поддерживают сохранность ткани человеческих судеб, приходится ведь забредать и на глухие тропы. А если нет никаких письменных источников – откуда им знать, правильно ли они действуют? Задолго до появления первых иероглифов люди воевали, путешествовали, совершали открытия и подвиги, последствия которых распространились по всему континууму. Патруль должен был знать о них. Работа корпуса исследователей и состояла в создании карт океана истории.

«А кроме того, Кит был моим другом».

Эверард вынул трубку изо рта.

– Хорошо, Синтия, – сказал он. – Расскажи мне, что произошло.

2

Ей удалось наконец взять себя в руки, и теперь ее голосок звучал почти сухо.

– Он следил за миграциями различных арийских племен. О них известно очень мало, сам знаешь. Приходится начинать с более-менее известного периода истории и от него уже продвигаться назад во времени. С этим заданием Кит и отправился в Иран пятьсот пятьдесят восьмого года до Рождества Христова. Он говорил, что это незадолго до конца индийского периода. Он собирался расспросить людей, изучить их обычаи, а потом перейти к еще более раннему этапу и так далее… Но ты, наверное, и сам все это знаешь, Мэнс. Ты же помогал ему однажды, еще до нашего знакомства. Он часто об этом рассказывал.

– Я просто сопровождал его – так, на всякий случай, – отмахнулся Эверард. – Он изучал переселение одного доисторического племени с Дона на Гиндукуш. Вождю мы представились бродячими охотниками и пропутешествовали с их караваном несколько недель в качестве гостей племени. Это было забавно.

Он вспомнил степь и необъятные небеса, скачку за антилопой, пиры у походных костров и девушку, волосы которой впитали горьковатую сладость дыма. На миг он пожалел, что не родился в том племени и не мог разделить его судьбу.

– На этот раз Кит отправился в прошлое один, – продолжала Синтия. – В его отделе всегда не хватает людей, как, впрочем, и во всем Патруле. Столько тысячелетий, за которыми надо наблюдать, а человеческая жизнь так коротка… Он и раньше ходил один. Я всегда боялась его отпускать, но он говорил, что в одежде бродячего пастуха, у которого нечего украсть, в горах Ирана он будет в большей безопасности, чем на Бродвее. Только на этот раз вышло иначе!

– Насколько я понял, – быстро заговорил Эверард, – он отправился – неделю назад, да? – намереваясь собрать информацию, передать ее в аналитический центр исследовательского отдела и вернуться назад в тот же самый день. – («Потому что только слепой болван может оставить тебя одну и допустить, чтобы здесь, без него, проходила твоя жизнь».) – Но не вернулся.

– Да. – Она прикурила новую сигарету от окурка первой. – Я сразу забеспокоилась. Спросила начальника. Он сделал одолжение, послал запрос на неделю вперед – то есть в сегодняшний день. Ему ответили, что Кит не возвращался. А в аналитическом центре сказали, что информации им он не передавал. Тогда мы сверились с хрониками в штаб-квартире регионального управления. Там говорится… что… Кит никогда не возвращался и что никаких его следов не было обнаружено.

Эверард осторожно кивнул.

– И тогда, разумеется, были объявлены поиски, результаты которых зафиксированы в хрониках.

«Изменчивое время порождает множество парадоксов», – в тысячный раз подумал он.

Если кто-то пропадал, от вас вовсе не требовалось браться за розыски только потому, что об этом говорится в каком-то отчете. Но других возможностей найти пропавшего не было. Конечно, вы могли вернуться назад и изменить ситуацию таким образом, чтобы в итоге найти его, – тогда в архиве «с самого начала» будет лежать ваш рапорт об успешных поисках и только вы один будете знать «прежнюю» правду.

Все это могло привести к большой путанице. Неудивительно, что Патруль болезненно относился даже к небольшим изменениям, которые никак не повлияли бы на общую картину исторического процесса.

– Наш отдел связался с ребятами из древнеиранского управления, и они послали группу осмотреть это место, – продолжил за Синтию Эверард. – Они ведь знали только предполагаемый район, где Кит собирался материализоваться? Я имею в виду, что, раз он не мог точно знать, где ему удастся спрятать роллер, он не оставил точных координат.

Синтия кивнула.

– Но я вот чего не понимаю: почему они не нашли машину? Что бы ни случилось с Китом, роллер все равно остался бы где-то там, в пещере какой-нибудь… У Патруля есть детекторы. Они могли бы по крайней мере зафиксировать для начала местонахождение роллера, а потом уже двинуться назад вдоль его мировой линии, разыскивая Кита.

Синтия затянулась сигаретой так ожесточенно, что у нее запали щеки.

– Они пробовали, – сказала она. – Но мне сказали, что это дикая пересеченная местность и поиски там очень затруднены. Ничего не получилось. Они не смогли найти ни единого следа. Может, и нашли бы, если бы прочесали все как следует – милю за милей, час за часом. Но они побоялись. Понимаешь, этот регионально-временной интервал – решающий. Мистер Гордон показывал мне расчеты. Я не разбираюсь во всех этих обозначениях, но он сказал, что в историю этого столетия вмешиваться очень опасно.

Эверард обхватил ладонью чашечку трубки. Ее тепло успокаивало. Упоминание о переломных эпохах вызвало у него нервную дрожь.

– Понятно, – сказал он. – Они не смогли прочесать этот район так, как хотели, потому что это могло потревожить слишком много местных жителей, которые из-за этого по-другому вели бы себя во время решающих событий. О-хо-хо… А не пробовали они переодеться и побродить по деревням?

– Несколько экспертов Патруля так и сделали. Они провели в Древней Персии несколько недель. Но никто из встреченных ими людей не обронил даже намека. Эти дикари так недоверчивы… А может, они принимали наших агентов за шпионов индийского царя. Как я поняла, они недовольны его владычеством… Ничегошеньки. Но так или иначе, нет никаких оснований считать, что общая картина исторического процесса исказилась. Поэтому они полагают, что Кита убили, а его роллер каким-то образом исчез. И какая разница… – Она вскочила на ноги и неожиданно сорвалась на крик: – Какая им разница: скелетом в каком-нибудь овраге больше, скелетом меньше!

Эверард тоже встал и обнял Синтию, дав ей выплакаться. Но он не думал, что ему самому при этом будет так скверно. Он давно перестал ее вспоминать (раз десять в день – не в счет), но теперь, когда она пришла к нему, искусству забывать предстояло учиться заново.

– Ну почему они не могут вернуться в локальное прошлое? – взмолилась она. – Разве нельзя прыгнуть всего на неделю назад и сказать ему, чтобы он не уходил? Я ведь прошу такую малость! Что за чудовища ввели этот запрет?

– Это сделали обычные люди, – сказал Эверард. – Если мы начнем возвращаться и подправлять свое личное прошлое, то скоро так все запутаем, что попросту перестанем существовать.

– Но за миллион лет, даже больше, – разве не было исключений? Должны быть!

Эверард промолчал. Он знал, что исключения были. Но знал и то, что для Кита Денисона исключения не сделают. Патрульные не святые, но собственные законы они нарушать не станут. К своим потерям они относились как к любым другим: поднимали бокалы в память о погибших, а не отправлялись в прошлое, чтобы взглянуть на них еще раз, пока те живы.

Немного погодя Синтия отстранилась от него, вернулась за своим коктейлем и залпом выпила. Светлые локоны взметнулись водоворотом вокруг ее лица.

– Извини, – сказала она, достала платок и вытерла глаза. – Я не думала, что разревусь.

– Все в порядке.

Она уставилась в пол.

– Ты мог бы попытаться помочь Киту. Рядовые агенты отступились, но ты мог бы попробовать.

После такой просьбы у него не оставалось выхода.

– Мог бы, – ответил он ей. – Но у меня ничего не выйдет. Судя по хроникам, если я и пытался, то потерпел неудачу. А к любым изменениям пространства-времени относятся неодобрительно. Даже к таким заурядным.

– Для Кита оно не заурядное, – возразила она.

– Знаешь, Син, – пробормотал Эверард, – немногие женщины согласились бы с тобой. Большинство сочло бы, что оно для меня не заурядное.

Она заглянула ему в глаза и на какое-то время застыла. Затем прошептала:

– Мэнс, извини. Я не сообразила… Я думала, если для тебя прошло столько времени, ты теперь…

– О чем ты? – перешел в оборону Эверард.

– Разве психологи Патруля не могут тебе помочь? – спросила она, снова опустив голову. – Я хочу сказать, раз они смогли выработать у нас рефлекс, не позволяющий рассказывать непосвященным о темпоральных путешествиях… Я подумала, что это тоже возможно: сделать, чтобы человек перестал…

– Хватит, – резко оборвал ее Эверард. Некоторое время он грыз мундштук трубки. – Ладно, – сказал он наконец. – У меня есть пара идей, которые, возможно, никто не проверял. Если Кита можно спасти, ты получишь его до завтрашнего полудня.

– Мэнс, а ты не можешь перенести меня в этот момент?

Ее начинала бить дрожь.

– Могу, – ответил он, – но не стану этого делать. Перед завтрашним днем тебе обязательно надо отдохнуть. Сейчас я отвезу тебя домой и прослежу, чтобы ты выпила снотворное. А потом вернусь сюда и обдумаю ситуацию. – Его губы изобразили некое подобие улыбки. – Перестань выплясывать шимми, ладно? Я же сказал тебе, мне надо подумать.

– Мэнс…

Ее руки сжали пальцы Эверарда.

Он ощутил внезапную надежду и проклял себя за это.

3

Осенью года 542-го до Рождества Христова одинокий всадник спустился с гор и въехал теперь в долину Кура. Он восседал на статном гнедом мерине, более крупном, чем большинство здешних кавалерийских лошадей, и потому в любом другом месте привлек бы внимание разбойников. Но великий царь навел в своих владениях такой порядок, что, как говорили, девственница с мешком золота могла без опаски обойти всю Персию. Это было одной из причин, по которым Мэнс Эверард выбрал для своего прыжка именно это время – через шестнадцать лет после года, в который направился Кит Денисон.

Кроме того, необходимо было прибыть тогда, когда всякое волнение, которое мог вызвать темпоральный путешественник в 558 году, давно уже прошло. Какова бы ни была судьба Кита, к разгадке, возможно, легче будет приблизиться с тыла. Во всяком случае, лобовые действия результатов не дали.

И наконец, по данным Ахеменидского регионально-временного управления, осень 542-го оказалась первым периодом относительного спокойствия со времени исчезновения Денисона. Годы с 558-го по 553-й были тревожными: персидский правитель Аншана Куруш (которого будущее знало под именами Кайхошру и Кира) все сильнее не ладил со своим верховным владыкой, мидийским царем Астиагом. Кир поднял восстание, трехлетняя гражданская война подточила силы империи, и персы в конце концов одержали победу над своими северными соседями. Но Кир даже не успел порадоваться триумфу – ему пришлось подавлять восстания соперников и отражать набеги туранцев; он потратил четыре года, чтобы одолеть врагов и расширить свои владения на востоке. Это встревожило его коллег-монархов: Вавилон, Египет, Лидия и Спарта образовали антиперсидскую коалицию, и в 546 году их войска, которые возглавил царь Лидии Крез, вторглись в Персию. Лидийцы были разбиты и аннексированы, но вскоре восстали, и пришлось воевать с ними снова; кроме того, нужно было договариваться с беспокойными греческими колониями Ионией, Карией и Ликией. Военачальники Кира занимались всем этим на западе, а сам он был вынужден воевать на востоке с дикими кочевниками, угрожавшими его городам.

Но теперь наступила передышка. Киликия сдастся без боя, увидев, что в других захваченных Персией странах правят с такой мягкостью и таким уважением к местным обычаям, каких до сих пор не видел мир. Руководство восточными походами Кир передаст своим приближенным, а сам займется консолидацией уже завоеванных земель. Только в 539 году возобновится война с Вавилоном и будет присоединена Месопотамия. А затем будет другой мирный период, пока не наберут силу племена за Аральским морем. Тогда царь отправится в поход против них и встретит там свою смерть.

Въезжая в Пасаргады, Мэнс Эверард задумался – перед ним была весна надежды.

Конечно, эта эпоха, как и любая другая, не соответствовала такому возвышенному определению. Он проезжал милю за милей и везде видел крестьян, убиравших серпами урожай и нагружавших скрипучие некрашеные повозки, запряженные быками; пыль, поднимавшаяся со сжатых полей, щипала ему глаза. Оборванные дети, игравшие возле глиняных хижин без окон, разглядывали его, засунув в рот пальцы. Проскакал царский вестник; перепуганная курица с пронзительным кудахтаньем метнулась через дорогу и попала под копыта его коня. Проехал отряд копейщиков, одетых в шаровары, чешуйчатые доспехи, остроконечные шлемы, украшенные у некоторых перьями, и яркие полосатые плащи. Живописные наряды воинов изрядно запылились и пропитались потом, а с языка у них то и дело срывались грубые шутки. За глинобитными стенами прятались принадлежавшие аристократам большие дома и неописуемо прекрасные сады, но при существующей экономической системе позволить себе такую роскошь могли немногие. На девяносто процентов Пасаргады были типичным восточным городом с безликими лачугами и лабиринтом грязных улочек, по которым сновал люд в засаленных головных платках и обтрепанных халатах, городом крикливых базарных торговцев, нищих, выставляющих напоказ свои увечья, купцов, ведущих вереницы усталых верблюдов и навьюченных сверх всякой меры ослов, собак, жадно роющихся в кучах отбросов. Из харчевен доносилась музыка, похожая на вопли кошки, попавшей в стиральную машину, люди изрыгали проклятия и размахивали руками, напоминая ветряные мельницы… Интересно, откуда взялись эти россказни о загадочном Востоке?

– Подайте милостыню, господин, подайте, во имя света! Подайте, и вам улыбнется Митра!..

– Постойте, господин! Бородой моего отца клянусь, из рук мастеров никогда не выходило более прекрасного творения, чем эта уздечка! Вам, счастливейшему из смертных, я предлагаю ее за смехотворную сумму…

– Сюда, мой господин, сюда! Всего через четыре дома отсюда находится лучший караван-сарай во всей Персии – нет, в целом мире! Наши тюфяки набиты лебединым пухом, вино моего отца достойно Деви, плов моей матери славится во всех краях земли, а мои сестры – это три луны, которыми можно насладиться всего за…

Эверард игнорировал призывы бегущих за ним юных зазывал. Один схватил его за лодыжку, и он, выругавшись, пнул мальчишку, но тот только бесстыдно ухмыльнулся. Эверард надеялся, что ему не придется останавливаться на постоялом дворе: хотя персы и были гораздо чистоплотнее большинства народов этой эпохи, насекомых хватало и здесь.

Не давало покоя ощущение беззащитности. Патрульные всегда старались припасти туза в рукаве: парализующий ультразвуковой пистолет тридцатого века и миниатюрную рацию, чтобы вызывать пространственно-временной антигравитационный темпороллер. Но все это не годилось, потому что тебя могли обыскать. Эверард был одет как грек: туника, сандалии, длинный шерстяной плащ. На поясе висел меч, за спиной – шлем со щитом, вот и все вооружение. Правда, оружие было из стали, в эти времена еще неизвестной. Здесь не было филиалов Патруля, куда он мог обратиться, если бы попал в беду, потому что эта относительно бедная и неспокойная переходная эпоха не привлекла внимания Межвременной торговли; ближайшая региональная штаб-квартира находилась в Персеполе, но и она отстояла от этого времени на поколение.

Чем дальше он продвигался, тем реже попадались базары, улицы становились шире, а дома – больше. Наконец он выбрался на площадь, с четырех сторон окруженную дворцами. Над ограждавшими их стенами виднелись верхушки ровно подстриженных деревьев. У стен сидели на корточках (стойку «смирно» еще не изобрели) легко вооруженные юноши – часовые. Когда Эверард приблизился, они поднялись, вскинув на всякий случай свои луки. Он мог бы просто пересечь площадь, но, вместо этого, повернул и окликнул парня, который был, по всей видимости, начальником караула.

– Приветствую тебя, господин, да прольется на тебя свет солнца. – Персидская речь, выученная под гипнозом всего за час, легко заструилась с его языка. – Я ищу гостеприимства какого-нибудь великого человека, который снизошел бы, чтобы выслушать мои безыскусные рассказы о путешествиях в чужие земли.

– Да умножатся твои дни, – ответил страж.

Эверард вспомнил, что предлагать персам бакшиш нельзя: соплеменники Кира были гордым и суровым народом охотников, пастухов и воинов. Их речь отличалась той исполненной достоинства вежливостью, которая была свойственна людям такого типа во все времена.

– Я служу Крезу Лидийскому, слуге великого царя. Он не откажет в пристанище…

– Меандру из Афин, – подсказал Эверард.

Вымышленное греческое происхождение должно было объяснить его крепкую фигуру, светлую кожу и коротко стриженные волосы. Однако для большей достоверности ему пришлось налепить на подбородок вандейковскую бородку. Греки путешествовали и до Геродота, поэтому афинянин в этом качестве не показался бы здесь эксцентричным чудаком. С другой стороны, до Марафонской битвы оставалось еще полвека и европейцы попадали сюда не настолько часто, чтобы не вызвать к себе интереса.

Появился раб, который отыскал дворецкого, который, в свою очередь, послал другого раба, и тот впустил чужеземца в ворота. Сад за стеной, зеленый и прохладный, оправдал надежды Эверарда: за сохранность багажа в этом доме опасаться нечего, еда и питье здесь должны быть хороши, а сам Крез обязательно захочет поподробнее расспросить гостя.

«Тебе везет, парень», – подбодрил себя Эверард, наслаждаясь горячей ванной, благовониями, свежей одеждой, принесенными в его просто обставленную комнату финиками и вином, мягким ложем и красивым видом из окна. Ему не хватало только сигары.

Только сигары – из достижимых вещей.

Конечно, если Кит мертв и это непоправимо…

– К чертям собачьим! – пробормотал Эверард. – Брось эти мысли, приятель!

4

После заката похолодало. Во дворце зажгли лампы (это был целый ритуал, потому что огонь считался священным) и раздули жаровни. Раб пал перед Эверардом ниц и сообщил, что обед подан. Эверард спустился за ним в длинный зал, украшенный яркими фресками, изображавшими Солнце и Быка Митры, прошел мимо двух копьеносцев и оказался в небольшой, ярко освещенной комнате, устланной коврами и благоухавшей ладаном. Два ложа были по эллинскому обычаю придвинуты к столу, уставленному совсем не эллинскими серебряными и золотыми блюдами; рабы-прислужники стояли наготове в глубине комнаты, а за дверями, ведущими во внутренние покои, слышалась музыка, похожая на китайскую.

Крез Лидийский милостиво кивнул ему. Когда-то он был статен и красив, но за несколько лет, что минули после потери его вошедших в поговорки богатства и могущества, сильно постарел. Длинноволосый и седобородый, он был одет в греческую хламиду, но, по персидскому обычаю, пользовался румянами.

– Радуйся, Меандр Афинский, – произнес он по-гречески и подставил Эверарду щеку для поцелуя.

Хотя от Креза и несло чесноком, патрульный, следуя указанию, коснулся щеки губами. Со стороны Креза это было очень любезно: таким образом он показал, что положение Меандра лишь слегка ниже его собственного.

– Радуйся, господин. Благодарю тебя за твою доброту.

– Эта уединенная трапеза не должна оскорбить тебя, – сказал бывший царь. – Я подумал… – он замялся, – я всегда считал, что состою в близком родстве с греками, и мы могли бы поговорить о серьезных вещах…

– Мой господин оказывает мне слишком большую честь.

После положенных церемоний они наконец приступили к еде. Эверард разразился заранее приготовленной байкой о своих путешествиях; время от времени Крез озадачивал его каким-нибудь неожиданным вопросом, но патрульный быстро научился избегать опасных тем.

– Воистину, времена меняются, и тебе посчастливилось прибыть сюда на заре новой эпохи, – сказал Крез. – Никогда еще мир не знал более славного царя, чем… – И так далее, и тому подобное. Все это явно предназначалось для ушей слуг, бывших одновременно царскими шпионами, хотя в данном случае Крез не грешил против истины.

– Сами боги удостоили нашего царя своим покровительством, – продолжал Крез. – Если бы я знал, как благоволят они к нему – я хочу сказать, знай я, что это правда, а не сказки, – никогда не посмел бы я встать у него на пути. Сомнений быть не может, он – избранник богов.

Эверард, демонстрируя свое греческое происхождение, разбавлял вино водой, сожалея, что не выбрал какой-нибудь другой, менее воздержанный народ.

– А что это за история, мой господин? – поинтересовался он. – Я знал только, что великий царь – сын Камбиза, который владел этой провинцией и был вассалом Астиага Мидийского. А что еще?

Крез наклонился вперед. Его глаза, в которых отражалось дрожащее пламя светильников, приобрели удивительное выражение, называвшееся когда-то дионисийским и давно позабытое ко временам Эверарда: в них читались ужас и восторг одновременно.

– Слушай и расскажи об этом своим соотечественникам, – начал он. – Астиаг выдал свою дочь Мандану за Камбиза, ибо он знал, что персам не по душе его тяжкое иго, и хотел связать их вождей со своим родом. Но Камбиз заболел и ослаб. Если бы он умер, а его маленький сын Кир занял престол в Аншане, то установилось бы опасное регентство персидской знати, не имевшей обязательств перед Астиагом. Вдобавок сны предвещали царю Мидии, что Кир погубит его империю. Поэтому Астиаг повелел царскому оку Аурвагошу, – (Крез, переделывавший все местные имена на греческий лад, назвал Аурвагоша Гарпагом), – который был его родичем, избавиться от царевича. Гарпаг, невзирая на протесты царицы Манданы, отнял у нее ребенка; Камбиз был слишком болен, чтобы помочь жене, да и в любом случае Персия не могла восстать без предварительной подготовки. Но Гарпаг не смог решиться на злое дело. Он подменил царевича мертворожденным сыном горца-пастуха, взяв с того клятву, что он будет молчать. Мертвый ребенок был завернут в пеленки царевича и оставлен на склоне холма; затем вызвали индийских придворных, которые засвидетельствовали исполнение приказа, после чего ребенка похоронили. Кир, наш правитель, воспитывался как пастух. Камбиз прожил еще двадцать лет: сыновей у него больше не было, не было и силы, чтобы отомстить за первенца. И когда он оказался при смерти, у него не было наследника, которому персы считали бы себя обязанными повиноваться. Астиаг снова забеспокоился. В этот момент и объявился Кир; его личность установили благодаря нескольким приметам. Астиаг, втайне жалея о содеянном, радушно принял его и подтвердил, что он – наследник Камбиза. На протяжении пяти лет Кир оставался вассалом, но выносить тиранию мидян с каждым годом становилось для него все труднее. Тем временем Гарпаг в Экбатанах хотел отомстить за ужасное злодеяние: в наказание за непослушание Астиаг заставил его убить и съесть собственного сына. Гарпаг и еще несколько знатных мидян организовали заговор. Они избрали своим вождем Кира, Персия восстала, и после трехлетней войны Кир стал правителем двух народов. С тех пор он, конечно, подчинил себе и много других народов. Разве боги когда-нибудь выражали свою волю яснее?

Некоторое время Эверард лежал не шевелясь и вслушивался в сухой шелест листьев в саду, продуваемом холодным осенним ветром.

– Неужели это правда, а не слухи? – переспросил он.

– С тех пор как я нахожусь при персидском дворе, я получил достаточно доказательств. Сам царь подтвердил, что это истинная правда, то же самое сделали Гарпаг и другие участники событий.

Лидиец наверняка не лгал: ведь он сослался на свидетельство своего правителя, а знатные персы были правдивы до фанатизма. И все же за годы службы в Патруле Эверард не слышал ничего более неправдоподобного. Именно эту историю записал Геродот, с некоторыми изменениями она попала в «Шахнаме» – всякому было ясно, что это типичный героический миф. То же самое, в общих чертах, рассказывали о Моисее, Ромуле, Сигурде, о сотне других великих людей. Не было никаких оснований считать, что в ее основе лежат какие-то реальные события; вне всяких сомнений, Кир вырос самым обычным образом в доме своего отца, взошел на престол просто по праву рождения и поднял восстание из-за самых тривиальных причин.

Но только что рассказанную Эверарду сказку подтверждали свидетели, видевшие все своими глазами!

Здесь крылась какая-то тайна. Это напомнило Эверарду о его задаче. Надлежащим образом выразив свое удивление, он продолжил разговор, а затем спросил:

– До меня дошли слухи, что шестнадцать лет назад в Пасаргадах появился чужеземец в одежде бедного пастуха, который на самом деле был магом и чудотворцем. Возможно, что он здесь и умер. Не знает ли мой любезный хозяин что-нибудь о нем?

Сжавшись, Эверард ждал ответа. Он подозревал, что Кит Денисон не был убит каким-нибудь диким горцем, не сломал себе шею, упав со скалы, и вообще не попадал ни в какую из подобных бед. Потому что тогда его аппарат остался бы где-нибудь поблизости. Когда Патруль проводил поиски, они могли проглядеть в этой местности самого Денисона, но не темпороллер!

Все было наверняка сложнее. И если Кит вообще остался жив, он должен был объявиться здесь, в центре цивилизации.

– Шестнадцать лет назад? – Крез подергал себя за бороду. – Тогда меня в Персии не было. Но знамений в том году здесь хватало – ведь именно тогда Кир покинул горы и занял свой законный трон в Аншане. Нет, Меандр, я ничего об этом не знаю.

– Я жаждал найти этого человека, – начал Эверард, – потому что оракул… – И так далее, и тому подобное.

– Ты можешь расспросить слуг и горожан, – посоветовал Крез. – А я задам этот вопрос при дворе. Пока ты поживешь здесь. Возможно, сам царь пожелает увидеть тебя: чужестранцы всегда вызывают у него интерес.

Вскоре беседа оборвалась. С довольно кислой миной Крез пояснил, что персы предпочитают рано ложиться и рано вставать и что на заре он уже должен быть в царском дворце. Раб провел Эверарда обратно в его комнату, где патрульный обнаружил симпатичную девушку, которая ждала его и многообещающе улыбалась. На миг он замер в нерешительности, вспомнив про день, который наступит через двадцать четыре сотни лет. Но – к черту все это! Человек должен принимать все, что боги пожелают ему ниспослать, а боги, как известно, не слишком щедры.

5

Не прошло и часа после рассвета, как на площадь вылетел отряд кавалеристов; осаживая коней, они выкрикивали имя Меандра Афинянина. Оставив завтрак, Эверард вышел во двор. Окинув взглядом ближайшего к нему серого жеребца, он сосредоточил внимание на всаднике – суровом бородатом мужчине с крючковатым носом, – командире этих стражников, прозванных Бессмертными. Отряд заполнил площадь: беспокойно переступали кони, колыхались плащи и перья, бряцал металл, скрипела кожаная сбруя, а полированные латы сверкали в первых солнечных лучах.

– Тебя требует к себе тысячник, – выкрикнул офицер. Персидский титул, который он на самом деле назвал – «хилиарх», – носил начальник стражи и великий визирь империи.

На минуту Эверард застыл, оценивая ситуацию. Его мускулы напряглись. Приглашение было не очень-то сердечным, но он вряд ли мог отказаться, сославшись на другие срочные дела.

– Слушаю и повинуюсь, – произнес он. – Позволь мне только захватить небольшой подарок, чтобы отблагодарить за оказанную мне честь.

– Хилиарх сказал, что ты должен прийти немедленно. Вот лошадь.

Лучник-караульный подставил ему сложенные чашечкой руки, но Эверард вскочил в седло без посторонней помощи. Уметь это было весьма кстати в те времена, когда стремян еще не изобрели.

Офицер одобрительно кивнул, одним рывком повернул коня и поскакал впереди отряда; они быстро миновали площадь и помчались по широкой улице, вдоль которой располагались дома знати и стояли изваяния сфинксов. Движение было не таким оживленным, как возле базаров, но всадников, колесниц, носилок и пешеходов хватало и здесь; все они торопливо освобождали дорогу: Бессмертные не останавливались ни перед кем. Отряд с шумом влетел в распахнувшиеся перед ним дворцовые ворота. Разбрасывая копытами гравий, лошади обогнули лужайку, на которой искрились фонтаны, и, бряцая сбруей, остановились возле западного крыла дворца.

Дворец, сооруженный из ярко раскрашенного кирпича, стоял на широкой платформе в окружении нескольких зданий поменьше. Командир соскочил с коня и, повелительно махнув рукой, зашагал вверх по мраморной лестнице. Эверард последовал за ним, окруженный воинами, которые на всякий случай прихватили из своих седельных сумок легкие боевые топорики. При их появлении разодетые и наряженные в тюрбаны дворцовые рабы попадали ниц. Вошедшие миновали красно-желтую колоннаду, спустились в зал с мозаиками, красоту которых Эверард был тогда не в состоянии оценить, а потом прошли мимо шеренги воинов в комнату, разноцветный сводчатый потолок которой поддерживали стройные колонны; сквозь стрельчатые окна сюда проникало благоухание отцветающих роз.

Бессмертные согнулись в поклоне.

«Что хорошо для них, то хорошо и для тебя, сынок», – подумал Эверард, целуя персидский ковер.

Человек, лежавший на кушетке, кивнул.

– Поднимись и внемли! – произнес он. – Принесите греку подушку.

Солдаты застыли около Эверарда. Нубиец с подушкой в руках торопливо пробрался вперед и положил ее на пол перед ложем своего господина. Эверард, скрестив ноги, сел на подушку. Во рту у него пересохло.

Хилиарх, которого Крез, как он помнил, назвал Гарпагом, наклонился вперед. Тигриная шкура, покрывавшая кушетку, и роскошный красный халат, в который был закутан сухопарый мидянин, подчеркивали его стариковскую внешность – длинные, до плеч, волосы стального цвета, изрезанное морщинами смуглое горбоносое лицо. Но глаза, которые внимательно рассматривали пришедшего, старыми не были.

– Итак, – начал он (в его персидском слышался сильный североиранский акцент), – ты и есть тот человек из Афин. Благородный Крез сегодня утром рассказал о твоем прибытии и упомянул, что ты кое о чем расспрашивал. Так как это может касаться безопасности государства, я хотел бы знать, что именно ты ищешь. – Он погладил бороду рукой, на которой блестели самоцветы, и холодно улыбнулся. – Не исключено даже, что я помогу тебе в твоих поисках – если они безвредны для моего народа.

Он старательно избегал традиционных форм приветствия и даже не предложил прохладительных напитков – словом, не проделал ничего, что могло бы возвести Меандра в наполовину священный статус гостя. Это был допрос.

– Господин, что именно ты хочешь узнать? – спросил Эверард. Он уже догадывался, в чем дело, и тревожное предчувствие его не обмануло.

– Ты искал переодетого пастухом мага, который пришел в Пасаргады шестнадцать весен назад и творил чудеса. – Голос хилиарха исказился от волнения. – Зачем это тебе и что еще ты слышал об этом? Не медли, чтобы придумать ложный ответ, – говори!

– Великий господин, – начал Эверард, – оракул в Дельфах сказал мне, что жизнь моя переменится к лучшему, если я узнаю судьбу пастуха, пришедшего в столицу Персии в… э-э… третьем году первой тирании Писистрата. Больше ничего об этом я нигде не узнал. Мой господин знает, насколько темны слова оракула.

– Хм, хм… – На худое лицо Гарпага легла тень страха, и он сделал рукой крестообразный знак, который у митраистов символизировал солнце. Затем он грубо бросил: – Что ты разузнал с тех пор?

– Ничего, великий господин. Никто не мог сказать…

– Лжешь! – зарычал Гарпаг. – Все греки лжецы. Поберегись, ты ввязался в недостойное дело! С кем еще ты говорил?

Эверард заметил, что рот хилиарха дергается от нервного тика. У самого патрульного желудок превратился в холодный ком. Он раскопал что-то такое, что Гарпаг считал надежно скрытым, и настолько важное, что риск поссориться с Крезом, который был обязан защитить своего гостя, ничего перед этим не значил. А самым надежным кляпом во все времена был кинжал… Конечно, после того как дыба и клещи вытащат из чужеземца все, что он знает…

«Но что именно я знаю, черт побери?!»

– Ни с кем, господин, – прохрипел он. – Никто, кроме оракула и Солнечного бога, говорящего через оракула и пославшего меня сюда, не слышал об этом до вчерашнего вечера.

У Гарпага, ошеломленного упоминанием о боге, перехватило дух. Было видно, как он заставил себя расправить плечи.

– Мы знаем только с твоих слов – со слов грека, что оракул сказал тебе… что ты не стремился выведать наши тайны. Но даже если тебя сюда прислал бог, это могло быть сделано, чтобы уничтожить тебя за твои грехи. Мы поговорим об этом позже. – Он кивнул командиру стражников. – Отведите его вниз. Именем царя.

Царь!

Эверарда осенило. Он вскочил на ноги.

– Да, царь! – вскричал он. – Бог сказал мне… будет знак… и тогда я передам его слово царю персов!

– Хватайте его! – завопил Гарпаг.

Стражники бросились исполнять приказ. Эверард отпрыгнул назад, что есть мочи призывая царя Кира. Пусть его арестуют. Слух дойдет до престола, и тогда… Двое с занесенными топорами оказались между ним и стеной, остальные навалились сзади. Взглянув поверх их шлемов, он увидел, что Гарпаг вскочил на кушетку.

– Выведите его и обезглавьте! – приказал мидянин.

– Мой господин, – запротестовал командир, – он воззвал к царю!

– Чтобы околдовать нас! Теперь я его узнал, он сын Заххака и слуга Ахримана! Убейте его!

– Нет, подождите, – воскликнул Эверард, – подождите! Вы что, не видите, это он предатель, он хочет помешать мне поговорить с царем… Отпусти меня, тварь!

Чьи-то пальцы вцепились в его правую руку. Он готов был просидеть несколько часов в местной каталажке, пока босс не узнает о случившемся и не вызволит его оттуда, но теперь все обстояло несколько иначе. Он выдал хук левой: стражник с расквашенным носом отшатнулся назад. Эверард выхватил у него из рук топор и, развернувшись, отразил удар слева.

Бессмертные пошли в атаку. Топор Эверарда со звоном ударился о металл, отскочил и размозжил кому-то костяшки пальцев. Конечно, как воин, он превосходил большинство этих людей, но у снеговика в аду было больше шансов остаться невредимым, чем у него. Лезвие топора просвистело возле лица, но Эверард успел скользнуть за колонну: полетели щепки. Удача: его удар пришелся в руку одному из солдат, и, перепрыгнув через закованное в кольчугу тело раньше, чем оно коснулось пола, Эверард оказался на открытом пространстве в центре комнаты. Гарпаг соскочил с кушетки, вытаскивая из-под халата саблю: храбрости старому хрычу было не занимать. Эверард забежал ему за спину, мидянину пришлось повернуться, загородив тем самым патрульного от стражей. Топор и сабля встретились. Эверард старался держаться поближе к противнику, чтобы персы не могли воспользоваться луками и копьями, но они стали обходить его с тыла. Черт побери, вот и пришел конец еще одному патрульному…

– Стойте! Падите ниц! Царь идет!

Крик прозвучал трижды. Стражники застыли на месте, уставившись на появившегося в дверях гиганта-глашатая в алом халате, а затем с размаху попадали на ковер. Гарпаг выронил саблю из рук. Эверард едва не размозжил ему голову, но тут же опомнился и, заслышав доносящийся из зала топот ног, тоже бросил топор. На мгновение они с хилиархом замерли, переводя дыхание.

– Вот… он услышал… и явился… сразу, – выдохнул Эверард прямо в лицо мидянину.

Опускаясь на пол, тот зашипел, словно кот:

– Поберегись! Я буду следить за тобой. Если ты отравишь его разум, то и для тебя найдется отрава. Или кинжал…

– Царь! Царь! – гремел глашатай.

Эверард распростерся на полу рядом с Гарпагом.

Отряд Бессмертных ворвался в комнату и построился, оставив свободным проход к кушетке. Туда бросился дворецкий и накинул на кушетку особое покрывало. Затем, шагая широко и энергично, вошел сам Кир в развевающейся мантии. За ним следом шли несколько особо доверенных придворных, имевших право носить оружие в присутствии царя, а позади них сокрушенно заламывал руки раб-церемониймейстер, которому не дали времени, чтобы расстелить ковер и вызвать музыкантов.

В наступившей тишине раздался голос царя:

– В чем дело? Где чужеземец, воззвавший ко мне?

Эверард рискнул поднять глаза. Кир был высок, широкоплеч и худощав; выглядел он старше, чем следовало из рассказа Креза, – ему сорок семь, догадался Эверард, вздрогнув. Просто шестнадцать лет войн и охоты помогли ему сохранить гибкость. У него было узкое смуглое лицо с карими глазами, прямым носом и пухлыми губами; на левой скуле белел шрам от удара мечом. Черные волосы, слегка седеющие, были зачесаны назад, а борода подстрижена короче, чем принято у персов. Одет он был настолько просто, насколько позволяло его положение.

– Где чужеземец, о котором говорил прибежавший раб?

– Это я, великий царь, – отозвался Эверард.

– Встань. Назови свое имя.

Эверард поднялся и прошептал:

– Привет, Кит.

6

Виноградные лозы со всех сторон оплетали мраморную беседку. За ними почти не было видно окружавших ее лучников. Тяжело опустившись на скамью, Кит Денисон уставился на испещренный тенями от листьев пол и произнес с кривой улыбкой:

– По крайней мере, наш разговор останется в тайне. Английский язык еще не изобрели.

Помедлив, он снова заговорил по-английски с грубоватым акцентом:

– Иногда мне кажется, что в моей теперешней жизни самое тяжелое то, что я ни минуты не могу побыть один. Единственное, что в моих силах, – выгонять всех из комнаты, где я нахожусь; но они все равно ни на шаг не отходят: прячутся за дверью, под окнами, стерегут, подслушивают… Надеюсь, их преданные души поджарятся в аду!

– Неприкосновенность личной жизни тоже еще не изобрели, – напомнил Эверард. – А у шишек вроде тебя ее никогда и не было.

Денисон снова устало посмотрел на него.

– Я все хочу спросить, как там Синтия, – сказал он, – но для нее, конечно, прошло… нет, пройдет не так много времени. Неделя, наверное. Ты, случайно, не захватил сигарет?

– В роллере оставил, – сказал Эверард. – Я решил, что мне и без того проблем достаточно. Не хватало еще объяснять кому-то, что это такое. Мне и в голову не могло прийти, что ты будешь управлять тут всей этой кутерьмой.

– Мне тоже, – передернул плечами Денисон. – Чертовски невероятная история. Парадоксы времени…

– Так что же случилось?

Денисон потер глаза и вздохнул.

– Меня просто затянуло в эту историю. Знаешь, иногда все, что было раньше, кажется мне нереальным, как сон. Были ли когда-нибудь христианство, симфоническая музыка или Билль о правах? Не говоря уже о всех моих знакомых. Ты, Мэнс, тоже из потустороннего мира, и я жду, что вот-вот проснусь… Ладно, дай мне собраться с мыслями. Ты в курсе, что тут происходит? Мидяне и персы находятся в достаточно близком родстве – и по происхождению, и по культуре, но в то время хозяевами положения были мидяне; вдобавок они переняли у ассирийцев много таких привычек, которые были не очень-то по душе персам. Мы ведь обыкновенные скотоводы и вольные земледельцы, и, конечно, несправедливо, что нам пришлось стать вассалами… – Денисон заморгал. – Ну вот, опять!.. Что значит «мы»? В общем, персы были недовольны. Двадцатью годами раньше царь Мидии Астиаг приказал убить маленького царевича Кира, но после пожалел об этом, потому что отец Кира был при смерти, а свара между претендентами на трон могла вылиться в гражданскую войну… Ну а я в это время появился здесь, в горах. Чтобы найти хорошее укрытие для роллера, мне пришлось немножко пошарить в пространстве и времени: я прыгал то туда, то сюда, смещался то на несколько дней, то на пару-другую миль. Поэтому-то Патруль и не смог засечь роллер. Но это лишь одна из причин… Итак, в конце концов я припарковался в пещере и отправился дальше пешком, но тут же вляпался. Через этот район проходила мидийская армия – утихомиривать недовольных персов. Какой-то разведчик видел, как я выходил из пещеры, и осмотрел ее; не успел я опомниться, как был схвачен, и офицер стал выпытывать у меня, что это за штуку я прячу в пещере. Солдаты приняли меня за мага и относились ко мне с некоторым благоговением, но они больше боялись не меня, а того, что их посчитают трусами. Разумеется, весть обо мне быстрее степного пожара распространилась и в армии, и по стране. Скоро все знали, что появился таинственный незнакомец – и при весьма необычных обстоятельствах. Армией командовал сам Гарпаг, а такого хитрого и упрямого дьявола еще не видел мир. Он подумал, что я могу пригодиться. Приказал мне включить моего бронзового коня, но сесть на него не разрешил. Однако мне удалось выпихнуть роллер в автономное путешествие по времени. Поэтому поисковая группа его так и не нашла. Он пробыл в этом веке только несколько часов, а потом, скорее всего, отправился прямиком к началу.

– Хорошо сработано, – заметил Эверард.

– Я ведь выполнял инструкцию, запрещавшую анахронизмы такого уровня, – Денисон скривился, – но надеялся, что Патруль меня выручит. Знай я, что у них ничего не выйдет, я вряд ли остался бы таким хорошим, готовым на самопожертвование патрульным. Я берег бы роллер как зеницу ока и плясал под дудку Гарпага, пока не представится случай бежать.

Эверард взглянул на товарища и помрачнел.

«Кит изменился», – подумал он: годы в чужой стране не просто состарили его, они повлияли на него сильнее, чем ему кажется.

– Изменяя будущее, – сказал он, – ты бы поставил на кон и существование Синтии.

– Да-да, верно. Я помню, что подумал об этом… тогда… Кажется, все было так давно!

Наклонившись вперед и подперев голову руками, Денисон смотрел наружу сквозь решетку беседки и продолжал монотонно рассказывать:

– Гарпаг, конечно, взбесился. Я даже думал, что он меня убьет. Меня несли оттуда связанным, как скотину, предназначенную на убой. Но, как я уже говорил, обо мне пошли слухи, которые со временем вовсе не утихли. Гарпага это устраивало еще больше. Он предложил мне на выбор: пойти с ним в одной связке или подставить горло под нож. Что еще мне оставалось? И здесь даже не пахло вмешательством в исторический процесс: скоро я понял, что играю роль, уже написанную историей. Понимаешь, Гарпаг подкупил одного пастуха, чтобы тот подтвердил его сказку, и создал из меня Кира, сына Камбиза.

Эверард, который был к этому готов, только кивнул.

– А зачем это было ему нужно? – спросил он.

– Тогда он хотел только укрепить власть мидян. Царь в Аншане, пляшущий под его дудку, поневоле будет верен Астиагу и поможет держать в узде всех персов. Меня втянули во все это так быстро, что я ничего не успел понять. Я только и мог следовать приказаниям Гарпага, надеясь, что с минуты на минуту появится роллер с патрульными, которые меня выручат. Нам очень помогло то, что эти иранские аристократы помешаны на честности, – мало кто заподозрил, что я лжесвидетельствовал, объявив себя Киром, хотя сам Астиаг, по-моему, закрыл глаза на противоречия в этой истории. Кроме того, он поставил Гарпага на место, наказав его с изощренной жестокостью за то, что тот не разделался с Киром, хотя теперь Кир и оказался ему полезным: для Гарпага это было невыносимо вдвойне, потому что двадцать лет назад приказ он таки выполнил. Что до меня, то на протяжении пяти лет Астиаг становился мне самому все более и более противен. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что он не был таким уж исчадием ада, – просто типичный монарх Древнего Востока, но все это довольно трудно осознать, когда постоянно приходится видеть, как истязают людей… Итак, желавший отомстить Гарпаг организовал восстание, а я согласился его возглавить.

Денисон криво ухмыльнулся.

– В конце концов, я был Киром Великим и должен был играть в соответствии с пьесой. Сначала нам пришлось туго, мидяне громили нас раз за разом, но, знаешь, Мэнс, я обнаружил, что мне такая жизнь нравится. Ничего похожего на эту гнусность двадцатого века, когда сидишь в своем окопчике и гадаешь, прекратится ли когда-нибудь вражеский обстрел. Да, война и здесь довольно отвратительна, особенно для рядовых, когда вспыхивают эпидемии, – а от них здесь никуда не денешься. Но когда приходится сражаться, ты действительно сражаешься, своими собственными руками, ей-богу! И я даже открыл у себя талант к подобным вещам. Мы провернули несколько великолепных трюков.

Эверард наблюдал, как оживляется его товарищ. Денисон выпрямился, и в его голосе послышались веселые нотки.

– Вот, например, у лидийцев было численное превосходство в кавалерии. Мы поставили наших вьючных верблюдов в авангард, за ними пехоту, а конницу – позади всех. Крезовы клячи почуяли вонь от верблюдов и удрали. По-моему, они все еще бегут. Мы разбили Креза в пух и прах!

Он внезапно умолк, заглянул Эверарду в глаза и закусил губу.

– Извини, я постоянно забываюсь. Время от времени я вспоминаю, что дома убийцей не был: как правило, после битвы, когда я вижу разбросанные вокруг тела убитых и раненых, – раненым даже хуже. Но я ничего не мог сделать, Мэнс! Я был вынужден воевать! Сначала – то восстание. Не будь я заодно с Гарпагом, как ты думаешь, долго ли я сам протянул бы на этом свете? Ну а потом пришлось защищаться. Я ведь не просил лидийцев на нас нападать, и восточных варваров тоже. Видел ли ты, Мэнс, хоть когда-нибудь разграбленный туранцами город? Тут или они нас, или мы их, но когда мы кого-то побеждаем, то не заковываем людей в цепи и не угоняем в рабство; они сохраняют свои земли и обычаи… Клянусь Митрой, Мэнс, у меня не было выбора!

Эверард какое-то время вслушивался в то, как ветерок шелестит садовой листвой, и наконец произнес:

– Я все понимаю. Надеюсь, тебе здесь было не очень одиноко.

– Я привык, – ответил Денисон, тщательно подбирая слова. – Гарпаг, конечно, не подарок, но с ним интересно. Крез оказался очень порядочным человеком. У мага Кобада бывают оригинальные мысли, и он единственный, кто осмеливается выигрывать у меня в шахматы. А еще охота, празднества, женщины… – Он вызывающе посмотрел на Эверарда. – А что я, по-твоему, должен был делать?

– Ничего, – сказал Эверард. – Шестнадцать лет – долгий срок.

– Кассандана, моя старшая жена, стоит всего того, что я пережил. Хотя Синтия… Господи, Мэнс!

Денисон вскочил и схватил Эверарда за плечи. Сильные пальцы, за полтора десятка лет привыкшие к топору, луку и поводьям, больно впились в тело. Царь персов вскричал:

– Как ты собираешься вытащить меня отсюда?

7

Эверард тоже встал, подошел к стене беседки и, засунув пальцы за пояс, стал смотреть в сад сквозь каменное кружево.

– Я не могу ничего придумать, – ответил он.

Денисон ударил кулаком по ладони.

– Этого я и боялся. С каждым годом я все больше боялся, что даже если Патруль меня и найдет, то… Ты должен мне помочь!

– Говорю тебе: не могу! – У Эверарда, который так и не повернулся к собеседнику, внезапно сел голос. – Сам подумай. Впрочем, ты, наверное, делал это уже не раз. Ты ведь не какой-нибудь варварский царек, чья судьба уже через сотню лет ничего не будет значить. Ты – Кир, основатель Персидской империи, ключевая фигура ключевого периода истории. Если Кир исчезнет, с ним исчезнет и все будущее! Не будет никакого двадцатого века, и Синтии тоже!

– Ты уверен? – взмолился человек за спиной Эверарда.

– Перед прыжком сюда я вызубрил факты, – сказал Эверард сквозь зубы. – Перестань валять дурака. У нас предубеждение против персов, потому что одно время они враждовали с греками, а наша собственная культура выросла преимущественно из эллинских корней. Но роль персов уж по крайней мере не меньше! Ты же видел, как это произошло. Конечно, по твоим меркам, они довольно жестоки, но такова вся эпоха, греки ничуть не лучше. Да, демократии здесь нет, но нельзя же винить их за то, что они не додумались до этого чисто европейского изобретения, которое просто несовместимо с их мировоззрением. Вот что важно: персы были первыми завоевателями, которые старались уважать побежденные народы; они соблюдали свои собственные законы и установили мир на достаточно большой территории, что позволило наладить прочные связи с Дальним Востоком. Они, наконец, создали жизнеспособную мировую религию – зороастризм, не замыкавшийся в рамках одного-единственного народа или местности. Может, ты и не знаешь, что само христианство и многие его обряды восходят к митраизму, но, поверь мне, это так. Не говоря уж об иудаизме, который спасешь именно ты, Кир Великий. Помнишь? Ты захватишь Вавилон и разрешишь евреям, которые сохранили свою веру, вернуться домой; без тебя они бы растворились и затерялись в общей толпе, как это уже произошло с десятками других племен. Даже во времена своего упадка Персидская империя останется матрицей для грядущих цивилизаций. Александр просто вступил во владение территорией Персии – вот в чем состояла большая часть его завоеваний. А благодаря этому эллинизм распространился по всему миру! А ведь будут еще государства – преемники Персии: Понт, Парфия, Персия времен Фирдоуси, Омара Хайяма и Хафиза, знакомый нам Иран и тот, грядущий Иран, который появится после двадцатого века…

Эверард резко повернулся.

– Если ты все бросишь, – сказал он, – я с полным основанием могу предположить, что здесь по-прежнему будут строить зиккураты и гадать по внутренностям животных… европейцы не выберутся из своих лесов, Америка останется неоткрытой – да-да, и три тысячи лет спустя!

Денисон отвернулся.

– Да, – согласился он. – Я тоже об этом думал.

Некоторое время он вышагивал туда-сюда, заложив руки за спину. Его смуглое лицо с каждой минутой казалось все старше.

– Еще тринадцать лет, – пробормотал он еле слышно. – Через тринадцать лет я погибну в битве с кочевниками. Я точно не знаю как. Просто обстоятельства так или иначе приведут меня к этому. Точно так же они приводили меня ко всему, что я волей-неволей делал до сих пор… Я знаю, что мой сын Камбиз, несмотря на все мои старания, вырастет садистом и окажется никуда не годным царем и для спасения империи понадобится Дарий… Господи! – Он прикрыл лицо широким рукавом. – Извини меня. Терпеть не могу, когда люди себя жалеют, но ничего не могу с собой поделать.

Эверард сел, избегая смотреть на Денисона. Он слышал только его хриплое дыхание.

Наконец царь наполнил вином две чаши, устроился около Эверарда на скамье и сухо сказал:

– Прости. Теперь я в порядке. И я еще не сдаюсь.

– Можно доложить о твоих проблемах в штаб-квартиру, – предложил Эверард не без сарказма.

Денисон подхватил этот тон:

– Спасибо, братишка. Я еще помню их позицию. С нами они считаться не будут. Они закроют для посещений все время жизни Кира, чтобы меня никто не искушал, и пришлют мне теплое письмо. Они подчеркнут, что я – абсолютный монарх цивилизованного народа, что у меня есть дворцы, рабы, винные погреба, повара, музыканты, наложницы и охотничьи угодья – все это под рукой и в неограниченном количестве, так на что же мне жаловаться? Нет, Мэнс, с этим делом нам придется разбираться самим.

Эверард стиснул кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

– Ты ставишь меня в чертовски затруднительное положение, Кит, – сказал он.

– Я только прошу тебя подумать над этой проблемой… И ты это сделаешь, Ахриман тебя забери!

Его пальцы снова сжимали плечо Эверарда: приказывал покоритель всего Востока.

«Прежний Кит никогда бы не сорвался на такой тон, – подумал Эверард, начиная злиться. – Если ты не вернешься домой, – заработала его мысль, – и Синтия узнает, что ты никогда… Она могла бы прибыть сюда к тебе: еще одна иностранка в царском гареме не повлияет на ход истории. Но если я до встречи с ней доложу в штаб, что проблема неразрешима, – а в этом трудно сомневаться… Ну что ж, тогда годы правления Кира станут запретной зоной, и она не сможет присоединиться к тебе…»

– Я и сам об этом думал, и не раз, – сказал Денисон уже спокойнее. – И свое положение понимаю не хуже тебя. Но послушай, я могу описать тебе местонахождение пещеры, в которой моя машина оставалась несколько часов. А ты мог бы туда отправиться и предупредить меня сразу после моего появления там.

– Нет, – ответил Эверард. – Это исключено. Причины две. Во-первых, такие вещи запрещены уставом, и это разумно. В других обстоятельствах они могли бы сделать исключение, но тут вступает в действие вторая причина: ты – Кир. Они никогда не пойдут на то, чтобы полностью изменить все будущее ради одного человека.

«А я бы пошел на такое ради одной-единственной женщины? Не уверен. Надеюсь, что нет… Синтии совсем не обязательно знать обо всем. Для нее так будет даже лучше. Я могу воспользоваться своими правами агента-оперативника, чтобы сохранить все в тайне от нижних чинов, а ей просто скажу, что Кит необратимо мертв и что погиб он при таких обстоятельствах, которые вынудили нас закрыть этот период для темпоральных путешествий. Конечно, какое-то время она погорюет, но молодость возьмет свое, и вечно носить траур она не будет… Разумеется, это подло. Но, по большому счету, разве лучше будет пустить ее сюда, где она, на положении рабыни, будет делить своего мужа самое малое с дюжиной других царевен, на которых он был вынужден жениться по политическим соображениям? Разве не будет лучше, если она сожжет мосты и начнет все заново в своей эпохе?»

– О-хо-хо… Я изложил тебе эту идею только для того, чтобы от нее отделаться, – сказал Денисон. – Но должен найтись еще какой-нибудь выход. Послушай, Мэнс, шестнадцать лет назад сложилась ситуация, за которой последовало все остальное, и не по людскому капризу, а явно в соответствии с логикой событий. Предположим, что я не появился. Разве Гарпаг не мог подыскать другого псевдо-Кира? Конкретная личность царя не имеет значения. Другой Кир, естественно, отличался бы от меня миллионом деталей в повседневном поведении. Но если он не будет безнадежным идиотом или маньяком, а окажется просто разумным и порядочным человеком – надеюсь, уж этих-то качеств ты за мной отрицать не станешь, – тогда его карьера будет такой же, как у меня, во всех важных деталях, которые попадут в учебники истории. Ты знаешь это не хуже меня. За исключением критических точек, время всегда восстанавливает свою прежнюю структуру. Небольшие расхождения сглаживаются и исчезают через несколько дней или лет – действует обычная отрицательная обратная связь. И только в решающие моменты может возникнуть связь положительная, когда изменения с течением времени не пропадают, а нарастают. Ты же знаешь об этом!

– Еще бы! – хмыкнул Эверард. – Но, как следует из твоих же собственных слов, твое появление и было таким решающим моментом. Именно оно навело Гарпага на его идею. Иначе… Можно предположить, что пришедшая в упадок Мидийская империя развалится на части и, возможно, станет добычей Лидии или туранцев, потому что у персов не окажется необходимого им вождя, по рождению получившего божественное право царствовать над ними… Нет, к пещере в этот момент я подойду только с санкции кого-нибудь из данеллиан, не меньше.

Денисон взглянул на Эверарда поверх чаши, которую держал в руке, потом опустил ее, не отводя от собеседника глаз. Его лицо застыло и стало неузнаваемым. Наконец он очень тихо сказал:

– Ты не хочешь, чтобы я вернулся?

Эверард вскочил со скамьи. Он уронил свою чашу, и она со звоном упала на пол. Разлившееся вино напоминало кровь.

– Замолчи! – выкрикнул он.

Денисон кивнул.

– Я царь, – сказал он. – Стоит мне шевельнуть пальцем, и эти стражи разорвут тебя на куски.

– Ты просишь о помощи чертовски убедительно, – огрызнулся Эверард.

Денисон вздрогнул. Прежде чем заговорить, он какое-то время сидел неподвижно.

– Прости меня. Ты не представляешь себе, какой это удар… Да, конечно, это была неплохая жизнь. Ярче и интереснее, чем у большинства. К тому же это очень приятное занятие – быть полубогом. Наверное, поэтому через тринадцать лет я и отправлюсь в поход за Яксарт: поступить по-другому, когда на меня устремлены взгляды этих львят, я просто не смогу. Черт, я бы даже сказал, что ради этого стоит умереть.

Его губы искривились в подобие улыбки.

– Некоторые из моих девочек абсолютно сногсшибательны! А еще со мной всегда Кассандана. Я сделал ее старшей женой, потому что она смутно напоминает мне Синтию. Наверное, поэтому. Трудно сказать – ведь столько времени прошло. Двадцатый век кажется мне нереальным. А хороший скакун доставляет куда больше удовольствия, чем спортивный автомобиль… И я знаю, что мои труды здесь не напрасны, а такое может сказать о себе далеко не каждый… Да, извини, что я на тебя наорал. Я знаю, ты бы мне помог, если бы осмелился. А раз ты не можешь – а я тебя в этом не виню, – не нужно жалеть обо мне.

– Перестань! – простонал Эверард.

Ему казалось, что в его мозгу вращаются бесчисленные шестерни, перемалывающие пустоту. Над своей головой он видел разрисованный потолок: изображенный на нем юноша убивал быка, который был и солнцем, и человеком одновременно. За колоннами и виноградными лозами прохаживались с луками наготове стражи в чешуйчатых доспехах, напоминавших шкуру дракона; их лица казались вырезанными из дерева. Отсюда было видно и то крыло дворца, где находился гарем, в котором сотни, а то и тысячи молодых женщин ожидали случайной прихоти царя, считая себя счастливейшими из смертных. За городскими стенами раскинулись убранные поля, где крестьяне готовились принести жертвы Матери-Земле, чей культ существовал здесь задолго до прихода ариев, а они появились здесь в темном, предрассветном прошлом. Высоко над стенами словно парили в воздухе горы; там обитали волки, львы, кабаны и злые духи. Все здесь было уж слишком чуждым. Раньше Эверард считал, что с его закалкой любая чужеродность будет ему нипочем, но сейчас ему вдруг захотелось убежать и спрятаться: вернуться в свой век, к своим современникам, и забыть там обо всем.

Он осторожно сказал:

– Дай мне посоветоваться кое с кем из коллег. Мы детально проверим весь период. Может найтись какая-нибудь развилка, и тогда… Моих знаний не хватит, чтобы справиться с этим самому, Кит. Мне надо вернуться назад в будущее и проконсультироваться. Если мы что-то придумаем, то вернемся… этой же ночью.

– Где твой роллер? – спросил Денисон.

Эверард махнул рукой.

– Там, среди холмов.

Денисон погладил бороду.

– А точнее ты мне не скажешь. Да, это разумно. Я не уверен, что сохранил бы выдержку, если бы знал, где достать машину времени.

– Я не имел этого в виду! – запротестовал Эверард.

– Не обращай внимания. Ладно, это не важно. Не будем пререкаться по пустякам. – Денисон вздохнул. – Отправляйся домой и подумай, что здесь можно сделать. Сопровождение нужно?

– Не стоит. Без него ведь можно обойтись?

– Можно. Благодаря нам тут безопаснее, чем в Центральном парке.

– Это не особенно обнадеживает. – Эверард протянул товарищу руку. – Только верни моего коня. Я очень не хотел бы его потерять – животное выращено специально для Патруля и приучено к темпоральным перемещениям. – Их взгляды встретились. – Я вернусь. Лично. Каким бы ни было решение.

– Конечно, Мэнс, – отозвался Денисон.

Они вышли вместе, чтобы избежать лишних формальностей с охраной и стражей у ворот. Денисон показал Эверарду, где во дворце находится его спальня, и сказал, что всю неделю будет по ночам ожидать там его прибытия. Наконец Эверард поцеловал царю ноги и, когда их царское величество удалилось, вскочил на коня и медленно выехал за ворота дворца.

Он чувствовал себя выпотрошенным. На самом деле помочь здесь ничем нельзя, а он пообещал вернуться и лично сообщить царю этот приговор.

8

На исходе дня Эверард оказался в горах, где над холодными, шумными ручьями хмуро высились кедры. Несмотря на засушливый климат, в Иране этого века еще оставались такие леса. Боковая дорога, на которую он свернул, превратилась в уходящую вверх наезженную тропу. Его усталый конь еле тащился. Надо было отыскать какую-нибудь пастушью хижину и попроситься на ночлег, чтобы дать животному отдых. Впрочем, сегодня будет полнолуние, и он сможет, если понадобится, добраться к рассвету до роллера и пешком. Он сомневался, что сможет заснуть.

Однако лужайка с высокой сухой травой и спелыми ягодами так и звала отдохнуть. В седельных сумках у Эверарда еще оставалась еда, имелся и бурдюк с вином; это было кстати, так как с самого утра у него и крошки во рту не было. Он прикрикнул на лошадь и съехал на обочину.

Что-то привлекло его внимание. Далеко внизу на дороге горизонтальные солнечные лучи высветили облачко пыли. Оно увеличивалось прямо на глазах. Несколько всадников, скачущих во весь опор, предположил он. Царские вестники? Но что им нужно в этих местах? Его охватил нервный озноб. Он надел подшлемник, приладил поверх него шлем, повесил на руку щит и слегка выдвинул из ножен свой короткий меч. Наверняка отряд промчится с гиканьем мимо, но…

Теперь он смог разглядеть, что их восемь. Они скакали на хороших лошадях, а замыкающий вел в поводу несколько запасных. Однако кони их сильно устали: на запылившихся боках темнели пятна пота, гривы прилипли к шеям. Видимо, скакали они давно. Всадники были хорошо одеты: обычные белые шаровары, рубашки, сапоги, плащи и высокие шляпы без полей. Не придворные, не профессиональные вояки, но и не разбойники. Они были вооружены саблями, луками и арканами.

Неожиданно Эверард узнал седобородого всадника во главе отряда.

«Гарпаг!» – разорвалось в его мозгу.

Сквозь завесу пыли он смог разглядеть и то, что остальные, даже для древних иранцев, выглядят весьма устрашающе.

– О-хо-хо, – сказал Эверард вполголоса. – Сейчас начнется.

Его мозг заработал в бешеном ритме. Он даже не успел как следует испугаться – нужно было искать выход. Гарпаг наверняка помчался в горы, чтобы поймать этого грека Меандра. Очевидно, что при дворе, наводненном болтунами и шпионами, Гарпаг не позднее чем через час узнал, что царь говорил с чужеземцем на неизвестном языке как с равным, а после позволил ему вернуться на север. Хилиарху потребовалось совсем немного времени, чтобы выдумать предлог, объясняющий его отъезд из дворца, собрать своих личных громил и отправиться в погоню. Зачем? А затем, что когда-то в этих горах появился «Кир» верхом на каком-то устройстве, которое Гарпагу очень хотелось бы заполучить. Мидянин не дурак, он вряд ли удовлетворился уклончивым объяснением, состряпанным тогда Китом. Казалось вполне логичным, что однажды должен объявиться другой маг с родины царя, и тогда уж Гарпаг так просто не выпустит его машину из рук.

Эверард больше не медлил. Погоня была всего в сотне ярдов от него. Он уже мог разглядеть, как сверкают глаза хилиарха под косматыми бровями. Пришпорив коня, он свернул с тропы и поскакал через луг.

– Стой! – раздался позади него знакомый истошный вопль. – Стой, грек!

Эверард кое-как заставил свою изможденную лошадь перейти на рысь. Длинные тени кедров были уже рядом…

– Стой, или я прикажу стрелять!.. Остановись!.. Раз так, стреляйте! Не убивать! Цельтесь в коня!

На опушке леса Эверард соскользнул с седла. Он услышал злое жужжание и десятка два глухих ударов. Лошадь пронзительно заржала. Эверард оглянулся через плечо: бедное животное упало на колени. Он поклялся, что кое-кто за это поплатится, но их было восемь против одного… Он бросился под защиту деревьев. Возле его левого плеча просвистела стрела и вонзилась в ствол. Он пригнулся и, петляя, побежал сквозь сладко пахнущий сумрак. Порой низкие ветки хлестали его по лицу. Если бы заросли были погуще, он смог бы воспользоваться каким-нибудь трюком из арсенала индейцев-алгонкинов, но приходилось довольствоваться тем, что его шаги на этом мягком грунте были совершенно беззвучны. Персы пропали из виду. Не задумываясь, они попытались преследовать его верхом. Хруст, треск и громкая ругань, наполнившие воздух, свидетельствовали, что они в этом не слишком преуспели.

Еще миг – и они спешатся. Эверард поднял голову. Тихое журчание воды… Он рванулся в ту сторону, вверх по крутой каменистой осыпи.

Его преследователи вовсе не беспомощные горожане, подумал он. Среди них наверняка есть несколько горцев, чьи глаза способны заметить малейшие следы. Нужно их запутать, тогда он сможет где-нибудь отсидеться, а тем временем Гарпагу придется вернуться во дворец к своим обязанностям.

Эверард начал задыхаться. Позади послышались грубые голоса – обсуждалось какое-то решение, но слов было не разобрать. Очень далеко. А кровь у него в висках стучала слишком громко.

Раз Гарпаг осмелился стрелять в царского гостя, он наверняка не позволит этому гостю доложить обо всем царю. Схватить чужеземца, пытать, пока не выдаст, где его машина и как ею управлять, и оказать ему последнюю милость холодной сталью – такая вот программа действий.

«Черт, – подумал Эверард сквозь бешеный стук в ушах, – я провалил эту операцию, сделал из нее руководство на тему „Как не должен поступать патрульный“. А первый параграф в нем будет гласить: нельзя так много думать о женщине, которая тебе не принадлежит, и пренебрегать из-за этого элементарными предосторожностями».

Неожиданно он оказался на высоком сыром берегу. Внизу, в сторону долины, бежал ручей. По его следам они дойдут до этого места, но потом им придется решать, куда он направился по ручью. Действительно, куда?… Он стал спускаться по холодной и скользкой глине. Лучше – вверх по течению. Так он окажется ближе к роллеру, а Гарпаг, скорее всего, решит, что он захочет вернуться к царю, и поэтому двинется в противоположном направлении.

Камни ранили его ноги, вода леденила. Деревья на обоих берегах стояли стеной, а вверху, словно крыша, тянулась узкая синяя полоска быстро темнеющего неба. В вышине парил орел. Воздух становился холоднее. Эверард спешил, скользя и спотыкаясь. В одном ему повезло: ручей извивался, как взбесившаяся змея, и вскоре патрульного уже нельзя было увидеть с того места, где он вошел в воду.

«Пройду около мили, – подумал он, – а там, может быть, удастся ухватиться за низко свисающую ветку и выбраться, не оставив следов».

Медленно тянулись минуты.

«Ну, доберусь я до роллера, – размышлял Эверард, – вернусь к себе и попрошу у начальства помощи. Мне чертовски хорошо известно, что никакой помощи от них не дождешься. Почему бы не пожертвовать одним человеком, чтобы обеспечить их собственное существование и все, о чем они пекутся? Так что Кит завязнет здесь еще на тринадцать лет, пока варвары его не прикончат. Но Синтия и через тринадцать лет будет еще молода; после долгого кошмара жизни в изгнании с постоянной мыслью о приближающейся гибели мужа она окажется отрезанной от нас – чужая всем в этом запретном периоде, одна-одинешенька при запуганном дворе безумного Камбиза Второго… Нет, я должен скрыть от нее правду, удержать ее дома; пусть думает, что Кит мертв. Он бы и сам этого захотел. А через год-два она снова будет счастлива: я смогу научить ее быть счастливой».

Он давно перестал замечать, что острые камни ранят его обутые в легкие сандалии ноги, что его колени дрожат и подгибаются, что вода громко шумит. И тут, обогнув излучину, он вдруг увидел персов.

Их было двое. Они шли по ручью вниз по течению. Да, его поимке придавалось большое значение, раз уж они нарушили религиозный запрет на загрязнение рек. Еще двое шли поверху, прочесывая лес на обоих берегах. Одним из них был Гарпаг. Длинные сабли со свистом вылетели из ножен.

– Ни с места! – закричал хилиарх. – Стой, грек! Сдавайся!

Эверард замер как вкопанный. Вокруг его ног журчала вода. Двое шлепавших по ручью навстречу ему в этом колодце теней казались призраками – их смуглые лица растворились в сумраке, и Эверард видел только белые одежды да мерцающие лезвия сабель. Это был удар ниже пояса: преследователи поняли по следам, что он спустился к ручью; поэтому они разделились – половина туда, другая сюда. По твердой почве они могли передвигаться быстрее, чем он – по скользкому дну. Достигнув места, дальше которого он никак не успел бы уйти, они двинулись назад вдоль ручья, теперь уже медленнее – приходилось повторять все его извивы, – но в полной уверенности, что добыча у них в руках.

– Взять живым, – напомнил Гарпаг. – Можете покалечить его, если надо, но возьмите живым.

Эверард зарычал и повернул к берегу.

– Ладно, красавчик, ты сам напросился, – сказал он по-английски.

Двое, что были в воде, с воплями побежали к нему. Один споткнулся и упал. Воин с противоположного берега попросту уселся на глину и съехал со склона, как на санках.

Берег был скользкий. Эверард воткнул нижний край своего щита в глину и, опираясь на него, кое-как вылез из воды. Гарпаг уже подошел к этому месту и спокойно поджидал его. Когда Эверард оказался рядом, клинок старого сановника со свистом обрушился на него. Эверард, вскинув голову, принял удар на шлем – аж в ушах зазвенело. Лезвие скользнуло по нащечной пластине и задело его правое плечо, правда несильно. Он словно почувствовал легкий укус, а потом ему стало уже не до этого.

На победу Эверард не надеялся. Но он заставит себя убить да еще и заплатить за это удовольствие.

Он выбрался на траву и успел поднять щит как раз вовремя, чтобы закрыть голову. Тогда Гарпаг попробовал достать его ноги, но Эверард отразил и этот выпад своим коротким мечом. Снова засвистела сабля мидянина. Однако, как докажет история двумя поколениями позже, в ближнем бою у легковооруженного азиата не было никаких шансов против гоплита.

«Клянусь Господом, – подумал Эверард, – мне бы только панцирь и поножи, и я бы свалил всех четверых!»

Он умело пользовался своим большим щитом, отражая им каждый удар, каждый выпад, и все время старался проскочить под длинным клинком Гарпага, чтобы дотянуться до его незащищенного живота.

Хилиарх злобно ухмыльнулся сквозь всклокоченную седую бороду и отскочил. Конечно, он тянул время и своего добился. Трое воинов уже взобрались на берег, завопили и бросились к ним. Атака была беспорядочной. Персы, непревзойденные бойцы поодиночке, никогда не могли освоить европейской дисциплины, встретившись с которой они позднее сломают себе шеи при Марафоне и Гавгамелах. Но сейчас, один против четверых и без доспехов, он не мог рассчитывать на успех.

Эверард прижался спиной к стволу дерева. Первый перс опрометчиво приблизился к нему, его сабля отскочила от греческого щита, и в это время из-за бронзового овала вылетел клинок Эверарда и вонзился во что-то мягкое. Патрульный давно знал это ощущение и, выдернув меч, быстро отступил в сторону. Перс медленно осел, обливаясь кровью. Застонав, он запрокинул лицо к небу.

Его товарищи были уже рядом – по одному с каждой стороны. Низкие ветви не позволяли им воспользоваться арканами, поэтому они обнажили сабли. От левого нападавшего Эверард отбивался щитом. Правый бок при этом оставался открытым, но ведь его противники получили приказ не убивать – авось сойдет. Последовал удар справа – перс метил ему по ногам. Патрульный подпрыгнул, и клинок просвистел под ним. Внезапно левый атакующий тоже ткнул саблей вниз. Эверард почувствовал тупой удар и увидел вонзившееся в его икру лезвие. Одним рывком он высвободился. Сквозь густую хвою проглянуло заходящее солнце, и в его лучах кровь стала необыкновенно яркого алого цвета. Эверард почувствовал, что раненая нога подгибается.

– Так, так! – приговаривал Гарпаг, возбужденно подпрыгивая футах в десяти от них. – Рубите его!

И тогда Эверард, высунувшись из-за щита, выкрикнул:

– Эй вы, ваш начальник – трусливый шакал, у него самого духу не хватило, он поджал хвост и удрал от меня!

Это было хорошо рассчитано. На миг его даже перестали атаковать. Он качнулся вперед.

– Персы, раз вам суждено быть собаками мидян, – прохрипел он, – почему вы не выберете себе начальником мужчину, а не этого выродка, который предал своего царя, а теперь бежит от одного-единственного грека?

Даже по соседству с Европой и в такие давние времена ни один житель Востока не позволил бы себе «потерять лицо» в подобной ситуации. Гарпаг вряд ли хоть раз в жизни струсил – Эверард знал, как несправедливы его насмешки. Но хилиарх процедил проклятие и тут же ринулся на него. В этот миг патрульный успел заметить, каким бешенством вспыхнули глаза на сухом лице с крючковатым носом. Прихрамывая, Эверард тяжело двинулся вперед. Два перса на секунду замешкались. Этого вполне хватило, чтобы Эверард и Гарпаг встретились. Клинок мидянина взлетел и опустился; отскочив от греческого шлема, он, отбитый щитом, змеей скользнул вбок, норовя поразить здоровую ногу. Перед глазами Эверарда колыхалась широкая белая туника; наклонившись вперед и отведя назад локоть, он вонзил меч в тело противника.

Извлекая его, он повернул клинок – жестокий профессиональный прием, гарантирующий, что рана будет смертельной. Развернувшись на правой пятке, Эверард парировал щитом следующий удар. С минуту он яростно сражался с одним из персов, краем глаза при этом заметив, что другой заходит ему в тыл.

«Ладно, – подумал он отрешенно, – я убил единственного, кто был опасен Синтии…»

– Стойте! Прекратите!

Это слабое сотрясение воздуха почти потонуло в шуме горного потока, но воины, услышав приказ, отступили назад и опустили сабли. Даже умирающий перс повернул голову.

Гарпаг, лежавший в луже собственной крови, силился приподняться. Его лицо посерело.

– Нет… постойте, – прошептал он. – Подождите. Это… не просто так. Митра не дал бы меня поразить, если бы…

Он поманил Эверарда пальцем. В этом жесте было что-то повелительное. Патрульный выронил меч, подошел, хромая, к Гарпагу и встал около него на колени. Мидянин откинулся назад, поддерживаемый Эверардом.

– Ты с родины царя, – прохрипел он в окровавленную бороду. – Не отпирайся. Но знай… Аурвагош, сын Кшайявароша… не предатель. – Худое тело напряглось; в позе мидянина было что-то величественное, он словно приказывал смерти подождать. – Я понял: за пришествием царя стояли высшие силы – света или тьмы, не знаю. Я воспользовался ими, воспользовался царем – не для себя, но ради клятвы верности, которую я дал царю Астиагу. Ему был… нужен… Кир, чтобы царство не расползлось на лоскутья. Потом Астиаг жестоко со мной обошелся и этим освободил меня от клятвы. Но я оставался мидянином. Я видел в Кире единственную надежду – лучшую надежду – для Мидии. Ведь для нас он тоже был хорошим царем – в его владениях нас чтут вторыми после персов. Ты понимаешь… пришелец с родины царя? – Потускневшие глаза ощупывали лицо Эверарда, пытаясь встретиться с его взглядом, но сил даже на это у хилиарха уже не было. – Я хотел схватить тебя, выпытать, где повозка и как ею пользоваться, а потом убить… Да… Но не ради своей выгоды. Это было ради всего царства. Я боялся, что ты заберешь царя домой; он давно тоскует, я знаю. А что сталось бы тогда с нами? Будь милосерден, ведь милосердие понадобится и тебе!

– Буду, – сказал Эверард. – Царь останется.

– Это хорошо, – вздохнул Гарпаг. – Я верю, ты сказал правду… Я не смею думать иначе… Значит, я искупил вину? – с беспокойством спросил он еле слышным голосом. – За убийство, которое совершил по воле моего старого царя, – за то, что положил беспомощного ребенка на склоне горы и смотрел, как он умирает, – искупил ли я вину, человек из страны царя? Ведь смерть того царевича… чуть не принесла стране погибель… Но я нашел другого Кира! Я спас нас! Я искупил вину?

– Искупил, – ответил Эверард, задумавшись о том, вправе ли он отпускать такие грехи.

Гарпаг закрыл глаза.

– Теперь оставь меня, – произнес он, и в его голосе прозвучало гаснущее эхо былых приказаний.

Эверард опустил его на землю и заковылял прочь. Совершая положенные ритуалы, два перса встали на колени возле своего господина. Третий воин снова отрешился от всего, ожидая смерти.

Эверард сел под деревом, отодрал полосу ткани от плаща и перевязал раны. С той, что на ноге, придется повозиться. Главное – добраться до роллера. Удовольствия от такой прогулки будет мало, но как-нибудь он доковыляет, а потом врачи Патруля с помощью медицины далекого будущего за несколько часов приведут его в порядок. Надо отправиться в какое-нибудь отделение, расположенное в неприметном периоде, потому что в двадцатом веке ему зададут слишком много вопросов.

А на такой риск он пойти не мог. Если бы его начальство узнало, что он задумал, ему наверняка бы все запретили.

Решение пришло к нему не в виде ослепительного озарения. Просто он наконец с трудом понял то, что уже давно вынашивал в подсознании. Он прислонился к дереву, переводя дух. Подошли еще четыре перса, им рассказали о том, что произошло. Они старались не смотреть в его сторону и лишь изредка бросали на него взгляды, в которых страх боролся с гордостью, и украдкой делали знаки против злых духов. Персы подняли своего мертвого командира и умирающего товарища и понесли их в лес. Тьма сгущалась. Где-то прокричала сова.

9

Заслышав шум за занавесями, великий царь сел в постели.

Царица Кассандана шевельнулась в темноте, и тонкие пальцы коснулись его лица.

– Что это, солнце моих небес? – спросила она.

– Не знаю. – Он сунул руку под подушку, нащупывая всегда находившийся там меч. – Ничего особенного.

По его груди скользнула ладонь.

– Нет, что-то произошло, – прошептала она, внезапно вздрогнув. – Твое сердце стучит, как барабан войны.

– Оставайся здесь. – Он поднялся и скрылся за пологом кровати.

С темно-фиолетового неба через стрельчатое окно на пол лился лунный свет. Ослепительно блестело бронзовое зеркало. Воздух холодил голое тело.

Какой-то темный металлический предмет, на котором, держась за поперечные рукоятки, верхом сидел человек, словно тень вплыл в окно и беззвучно опустился на ковер. Человек с него слез. Это был хорошо сложенный мужчина в греческой тунике и шлеме.

– Кит, – выдохнул он.

– Мэнс! – Денисон ступил в пятно лунного света. – Ты вернулся!

– А как ты думал? – фыркнул Эверард. – Нас может кто-нибудь услышать? По-моему, меня не заметили. Я материализовался прямо на крыше и тихо опустился вниз на антиграве.

– Сразу за этой дверью стражи, – ответил Денисон, – но они войдут, только если я ударю в гонг или закричу.

– Отлично. Надень что-нибудь.

Денисон выпустил из рук меч. На мгновение он застыл, потом у него вырвалось:

– Ты нашел выход?

– Может быть, может быть. – Эверард отвел взгляд, барабаня пальцами по пульту машины. – Послушай, Кит, – сказал он наконец, – у меня есть идея, которая может сработать, а может и нет. Чтобы ее осуществить, понадобится твоя помощь. Если она сработает, ты сможешь вернуться домой. Командование будет поставлено перед свершившимся фактом и закроет глаза на все нарушения устава. Но в случае неудачи тебе придется вернуться сюда в эту же ночь и дожить свой век Киром. Ты на это способен?

Денисон вздрогнул – но не от холода. Очень тихо он произнес:

– Думаю, да.

– Я сильнее тебя, – без обиняков сказал Эверард, – и оружие будет только у меня. Если понадобится, я оттащу тебя силком. Пожалуйста, не принуждай меня к этому.

Денисон глубоко вздохнул.

– Не буду.

– Тогда давай надеяться, что норны[6] нам помогут. Пошевеливайся, одевайся. По дороге все объясню. Попрощайся с этим годом, да смотри не скажи ему: «До встречи», – потому что, если мой план выгорит, таким это время больше никто не увидит.

Денисон, повернувшийся было к сваленной в углу одежде, которую до рассвета должны были заменить рабы, застыл как вкопанный.

– Что-о?

– Мы попытаемся переписать историю, – сказал Эверард. – Или, может быть, восстановить тот ее вариант, который существовал первоначально. Я точно не знаю. Давай залезай!

– Но…

– Шевелись, шевелись! Разве до тебя не дошло, что я вернулся в тот же самый день, когда расстался с тобой? Сейчас я ковыляю по горам на раненой ноге – и все это для того, чтобы выгадать лишнее время. Давай двигайся!

Денисон решился. Его лицо скрывала темнота, но голос прозвучал очень тихо и четко:

– Мне нужно проститься с одним человеком.

– Что?

– С Кассанданой. Она была здесь моей женой целых… Господи, целых четырнадцать лет! Она родила мне троих детей, нянчилась со мной, когда я дважды болел лихорадкой, и сотни раз спасала от приступов отчаяния. А однажды, когда мидяне были у наших ворот, она вывела пасаргадских женщин на улицы, чтобы подбодрить нас, и мы победили… Дай мне пять минут, Мэнс.

– Хорошо, хорошо. Хотя, чтобы послать за ней евнуха, потребуется куда больше времени…

– Она здесь.

Денисон исчез за пологом кровати.

На мгновение пораженный Эверард замер.

«Ты ждал меня сегодня, – подумал он, – и ты надеялся, что я смогу отвезти тебя к Синтии. Поэтому ты послал за Кассанданой».

А потом у него онемели кончики пальцев – так сильно он сжимал рукоять меча.

«Да заткнись ты! Самодовольный лицемер – вот ты кто!»

Вскоре Денисон вернулся. Он не проронил ни слова, пока одевался и устраивался на заднем сиденье роллера. Эверард совершил мгновенный пространственный прыжок: комната пропала, и теперь далеко внизу лежали затопленные лунным светом горы. Задувал холодный пронизывающий ветер.

– Теперь – в Экбатаны. – Эверард включил подсветку и стал колдовать над приборами, сверяясь с пометками в своем пилотском планшете.

– Эк… а-а, ты про Хагматан? Древнюю столицу Мидии? – удивленно спросил Денисон. – Но ведь сейчас это всего лишь летняя резиденция.

– Я имею в виду те Экбатаны, что были тридцать шесть лет назад, – сказал Эверард.

– Что-что?

– Послушай, все будущие ученые-историки убеждены, что рассказы о детстве Кира, приведенные Геродотом и персами, – это чистой воды басни. Так вот, может, они и правы. Возможно, твои здешние приключения – это только одна из причуд пространства-времени, которые и старается устранять Патруль.

– Ясно, – медленно произнес Денисон.

– Наверное, будучи еще вассалом Астиага, ты довольно часто бывал при его дворе. Будешь моим проводником. Старый босс нам нужен лично, желательно – один и ночью.

– Шестнадцать лет – большой срок, – сказал Денисон.

– А что?

– Раз ты собрался изменять прошлое, зачем забирать меня именно из этого момента? Найди меня, когда я был Киром всего год; это достаточно долго, чтобы знать Экбатаны, и в то же время…

– Прости, не могу. Мы и так балансируем на грани дозволенного. Один бог знает, к чему может привести вторичная петля на мировых линиях. Даже если мы после этого выкарабкаемся, за такую авантюру Патруль отправит нас обоих в ссылку на какую-нибудь дальнюю планету.

– Пожалуй…

– А кроме того, – продолжал Эверард, – ты что, самоубийца? Ты что, действительно хотел бы, чтобы твое нынешнее «я» перестало существовать? Подумай, что ты предлагаешь.

Он закончил настройку аппаратуры. Человек за его спиной вздрогнул.

– Митра! – воскликнул Денисон. – Ты прав. Не будем больше об этом.

– Тогда поехали. – И Эверард надавил на клавишу главного переключателя.

Они зависли над обнесенным стенами городом посреди незнакомой равнины. Хотя эта ночь тоже была лунной, город показался им всего лишь грудой черных камней. Эверард принялся рыться в седельных сумках.

– Вот они, – сказал он. – Давай наденем эти костюмы. Я попросил ребят из отделения Мохенджодаро-Среднее подогнать их на наши фигуры. Там им самим частенько приходится так наряжаться.

Роллер начал пикировать, и рассекаемый воздух засвистел в темноте. Денисон вытянул руку над плечом Эверарда, показывая:

– Вот дворец. Царская спальня в восточном крыле…

Это здание было приземистее и грубее дворца персидского царя в Пасаргадах. Эверард заметил двух крылатых быков, белевших на фоне осеннего сада, – они остались от ассирийцев. Он увидел, что окна здесь слишком узки, чтобы пропустить темпороллер, чертыхнулся и направился к ближайшему дверному проему. Два конных стража подняли головы и, разглядев, что` к ним приближается, пронзительно завопили. Лошади встали на дыбы, сбрасывая всадников. Машина Эверарда расколола дверь. Еще одно чудо не повредит ходу истории, особенно во времена, когда в чудеса верят так же истово, как в двадцатом веке – в витамины, и, возможно, с большими на то основаниями. Горящие светильники освещали путь в коридор, где раздавались крики перепуганных рабов и стражи. Перед дверями царской спальни Эверард вытащил меч и постучал рукояткой.

– Твой черед, Кит, – сказал он. – Здесь нужен индийский диалект арийского.

– Открывай, Астиаг! – зарычал Денисон. – Открывай вестникам Ахурамазды!

К некоторому удивлению Эверарда, человек за дверью повиновался. Астиаг был не трусливее большинства своих подданных. Но когда царь – коренастый мужчина средних лет с жестким лицом – увидел двух существ в светящихся одеждах, с нимбами вокруг голов и взметающимися из-за спин крыльями света, которые сидели на железном троне, парящем в воздухе, он пал ниц.

Эверард слышал, как Денисон гремит на плохо знакомом ему наречии, выражаясь в лучшем стиле уличных проповедников:

– Гнусный сосуд порока, гнев Небес пал на тебя! Неужели ты думаешь, что даже самая ничтожная из твоих мыслей, хоть они и прячутся во тьме, их породившей, была когда-либо скрыта от Глаза Дня? Неужели ты думаешь, что всемогущий Ахурамазда допустит такое мерзкое деяние, какое ты задумал?…

Эверард отвлекся. Он ушел в собственные мысли: Гарпаг, вероятно, где-то здесь, в этом городе; он сейчас в расцвете сил и еще не согнут тяжестью своей вины. Теперь ему никогда не придется взваливать на себя это бремя. Он никогда не положит ребенка на скалу, не будет, опершись о копье, смотреть, как тот кричит и бьется, а потом затихает. В будущем он поднимет восстание – на то у него будут причины – и станет хилиархом Кира; но он не умрет на руках у своего противника после схватки в лесу, а какой-то перс, чьего имени Эверард не знал, тоже избежит греческого клинка и медленного падения в пустоту.

«Однако память о двух убитых мною людях запечатлелась в моем мозгу; на ноге у меня тонкий белый шрам; Киту Денисону сорок семь, и он привык вести себя как царь».

– …Знай, Астиаг, что к этому младенцу благоволят Небеса, а Небеса милосердны. Тебя предупредили: если ты запятнаешь свою душу его безвинной кровью, этот грех тебе никогда не смыть! Позволь Киру вырасти в Аншане – или гореть тебе вечным огнем вместе с Ахриманом! Митра сказал!

Астиаг лежал ничком и стучал лбом об пол.

– Пошли, – сказал Денисон по-английски.

Эверард перепрыгнул в горы Персии на тридцать шесть лет вперед. Луна освещала кедры, растущие между дорогой и ручьем. Было холодно, слышался волчий вой.

Он посадил роллер, слез и стал освобождаться от костюма. Из-под маски показалось бородатое лицо Денисона, на котором застыло странное выражение.

– Интересно… – сказал он наконец еле слышно. – Интересно, не перестарались ли мы, запугивая Астиага? История гласит, что он три года воевал с Киром, когда персы подняли восстание.

– Мы всегда можем отправиться назад, к началу войны, и организовать видение, которое придаст ему уверенности, – сказал Эверард, изо всех сил старавшийся отделаться от ощущения, что его окружают призраки. – Но, по-моему, это не понадобится. Сейчас царевича он и пальцем не тронет, но стоит взбунтоваться вассалу, как обозленный Астиаг сразу позабудет о событии, которое будет к тому времени казаться ему только сном. Кроме того, его собственные сановники, мидийские богачи, вряд ли позволят ему уступить. Но давай проверим. На празднике зимнего солнцестояния царь возглавляет процессию?

– Угу. Поехали. Быстрее.

В одно мгновение они оказались высоко над Пасаргадами, и в глаза им ударили солнечные лучи. Они спрятали машину и пошли в город пешком – два странника среди множества людей, устремившихся на празднование рождества Митры. По дороге они расспрашивали о событиях в Персии, объясняя, что долго пробыли в заморских краях. Ответы их удовлетворили: даже незначительные детали, не упоминавшиеся в хрониках, совпадали с тем, что помнил Денисон.

И наконец, стоя в многотысячной толпе под студено-голубым небом, они приветствовали великого царя Кира, проехавшего мимо них со своими приближенными – Кобадом, Крезом и Гарпагом; за ними следовали жрецы, а также те, кто являл собой гордость и великолепие Персии.

– …Он моложе меня, – шептал Денисон, – но ему ведь и следует быть моложе. И немного ниже ростом… Совсем другое лицо, правда? Но он подойдет.

– Хочешь здесь повеселиться? – спросил Эверард.

Денисон поплотнее закутался в плащ. Воздух обжигал холодом.

– Нет, – ответил он. – Давай возвращаться. Я и без того провел здесь слишком много времени. Даже если всего этого никогда не было.

– Угу… – Для удачливого спасателя Эверард выглядел слишком мрачно. – Этого никогда не было.

10

Кит Денисон вышел из лифта одного из нью-йоркских домов. Он удивился, что совсем не помнит, как этот дом выглядит. Он даже не смог вспомнить номера своей квартиры, пришлось заглянуть в справочник. Но ладно… Он попытался сдержать дрожь.

Дверь ему открыла Синтия.

– Кит? – удивленно спросила она.

Он растерялся и кое-как смог выговорить:

– Мэнс предупредил насчет меня? Он обещал.

– Да. Это не важно. Я просто не ожидала, что ты так изменишься внешне. Но это тоже не важно. Милый!

Она втащила его внутрь, прикрыла дверь и повисла у него на шее.

Он разглядывал квартиру. Как здесь тесно! И ему никогда не нравилось, как она обставила комнаты, хотя он и не стал с ней тогда спорить.

Уступать женщине, даже просто спрашивать о ее мнении – ему придется учиться этому заново, с самого начала. Будет нелегко.

Она подставила свое мокрое лицо, чтобы он ее поцеловал. Разве так она выглядит? Он не помнил – совсем не помнил. После всех этих лет в памяти осталось только, что она маленькая и светловолосая. С ней он прожил всего несколько месяцев. Кассандана звала его утренней звездой, родила ему троих детей и все четырнадцать лет выполняла любые его желания.

– Кит, добро пожаловать домой, – произнес высокий слабый голосок.

«Домой! – подумал он. – Господи!»

Гибралтарский водопад

Перевод Н. Науменко

Предполагалось, что база Патруля Времени будет работать здесь лет сто, не больше – пока не закончится Затопление. В течение этого срока постоянно работать на ней предстояло лишь горстке людей – ученым и обслуживающему персоналу; поэтому она была невелика: домик да пара служебных построек, затерявшихся на просторах суши.

Оказавшись за пять с половиной миллионов лет до своего рождения на южной оконечности Иберии, Том Номура обнаружил, что рельеф местности тут даже сложнее, чем ему запомнилось. Поднимавшиеся к северу холмы переходили в четко выделявшуюся на фоне неба горную гряду, прорезанную глубокими ущельями, в которых прятались синие тени. Климат был засушливый: зимой выпадали ливни, летом же речки съеживались в ручейки или пересыхали совсем, а трава выгорала до желтизны. Деревья и кустарники росли редко – терновник, мимоза, акация и алоэ, а вокруг родников – пальмы, папоротники и орхидеи.

Тем не менее жизнь здесь била ключом. В безоблачном небе постоянно парили стервятники и ястребы. Миллионы травоядных паслись одним гигантским стадом: и полосатые, как зебры, низкорослые лошади, и первобытные носороги, и похожие на окапи предки жирафа. Иногда встречались покрытые редкой рыжей шерстью мастодонты с гигантскими бивнями и не очень похожие на своих потомков слоны. Были здесь и хищники: саблезубые тигры, древние виды крупных кошек, гиены, а также стаи обезьян, которые жили на земле, иногда вставая на задние лапы. Муравейники достигали шести футов в высоту. На лугах свистели сурки.

В воздухе пахло сухой травой, выжженной землей, навозом и свежей кровью. Когда поднимался ветер, он гремел, хлестал, обдавал пылью и жаром. Земля гудела от топота копыт, гомонили птичьи стаи, ревели звери. Ночь приносила холод, и в ясном небе горело такое множество звезд, что никто не замечал непривычных созвездий.

Так было вплоть до последнего времени. И пока больших изменений еще не произошло. Но теперь наступало Столетие Грома. И когда оно кончится, уже ничто не будет таким, как прежде.

– Нет, спасибо. Сегодня я просто похожу, посмотрю. А вы развлекайтесь. – Мэнс Эверард искоса поглядел на Тома Номуру и Филис-Рэч и улыбнулся им.

Номуре даже почудилось, что этот плечистый, слегка поседевший мужчина с рублеными чертами лица подмигнул ему. Они были из одного временного интервала и даже из одной и той же страны. Разница совсем невелика: Эверарда завербовали в Нью-Йорке 1954 года, а Номуру – в Сан-Франциско 1972-го; все перипетии, выпавшие на долю этого поколения, были просто россыпью пузырьков на глади реки времени по сравнению с тем, что было и что будет потом. Но выпускник Академии Том Номура разменял только двадцать пятый биологический год, Эверард же не говорил, сколько десятилетий добавили к его возрасту странствия по векам и эпохам, а, учитывая омолаживающие процедуры, которым регулярно подвергались сотрудники Патруля, догадаться об этом было невозможно. Номуре казалось, что агент-оперативник испробовал в своей жизни столько существований, что стал ему более чужим, чем Филис, которая родилась через два тысячелетия после двадцатого века.

– Давай пошли, – бросила она Номуре, и он подумал, что даже эта грубоватая фраза на темпоральном языке в ее устах прозвучала нежно и мелодично.

Спустившись с веранды, они направились через двор. С ними поздоровались двое коллег, обращаясь в основном к девушке. Номура их хорошо понимал. Филис была высокой и стройной, ее лицо с орлиным носом дышало силой, но его суровость смягчали ярко-зеленые глаза и большой подвижный рот; обрезанные над ушами каштановые волосы отливали золотом. Обычный серый комбинезон и крепкие сапоги не портили ни ее фигуру, ни грациозную походку. Номура знал, что и сам выглядит неплохо – коренастое гибкое тело, скуластое лицо с правильными чертами, смуглая кожа, но рядом с Филис он чувствовал себя бесцветным.

«А также незаметным, – подумал он. – Ну как свежеиспеченному патрульному – и даже не офицеру, а всего лишь научному сотруднику, – как ему сказать аристократке Первого Матриархата, что он в нее влюблен?»

До водопадов оставалось еще несколько миль, но в воздухе уже стоял несмолкающий грохот. Номуре казалось, что он звучал словно хор. Плод воображения это или он действительно ощущает передающуюся по земле непрерывную вибрацию?

Филис распахнула дверь гаража. Внутри стояло несколько темпороллеров, напоминавших двухместные мотоциклы без колес. Снабженные антигравитатором, эти машины были способны совершать прыжки через несколько тысяч лет. (Роллеры и их пилотов доставили сюда грузовые темпомобили.) Темпороллер Филис был весь обвешан записывающей аппаратурой. Том так и не сумел убедить ее, что нагрузка чересчур велика, а доложить об этом он не мог – она ему никогда не простила бы этого. И Эверарда – старшего по званию офицера, хотя и находившегося в отпуске, – он пригласил присоединиться к ним сегодня в слабой надежде, что тот заметит перегрузку роллера и прикажет Филис передать часть оборудования ее помощнику.

– Поехали! – крикнула она, прыгнув в седло. – Утро скоро состарится.

Том уселся на свой темпороллер, включил привод, и вместе с Филис они выскользнули из гаража и ринулись вверх. Набрав высоту, они перешли в горизонтальный полет и понеслись на юг, где река Океан вливалась в Середину Мира.

Южный горизонт всегда тонул в клубах тумана, серебристой дымкой уходившего в лазурь. По мере приближения туман поднимался все выше, нависал над головой. Еще дальше Вселенная закручивалась серым вихрем и, содрогаясь от рева, горечью оседала на человеческих губах, а по скалам стекали ручейки, промывая русло в земле. Таким плотным был этот холодный соленый туман, что долго дышать им было опасно.

Вид, открывавшийся сверху, был еще более грозным – зримый конец геологической эпохи. Полтора миллиона лет чаша Средиземного моря была пустой. Теперь Геркулесовы Врата распахнулись, и в них рвалась Атлантика.

Рассекая воздух, Номура смотрел на запад, на беспокойное, многоцветное, причудливо расчерченное полосами пены безбрежное пространство. Он видел, как воды океана устремляются в недавно возникший разрыв между Европой и Африкой. Течения сталкивались и закручивались, теряясь в бело-зеленом хаосе, бесновавшемся между землей и небом. Стихия крушила утесы, смывала долины, на много миль забрызгивала пеной берега. Снежно-белый в своей ярости поток, сверкая то тут, то там изумрудным блеском, восьмимильной стеной стоял между континентами и ревел. Брызги взлетали вверх, окутывая Врата туманом, и море с грохотом врывалось внутрь.

В тучах этих брызг висели радуги. Здесь, на большой высоте, шум казался всего лишь скрежетом чудовищных жерновов, и Номура четко расслышал в наушниках голос Филис, которая остановила свою машину и подняла руку:

– Подожди. Я хочу сделать еще несколько дублей, прежде чем мы двинемся дальше.

– Но ведь их у тебя уже много, – сказал он.

Ее голос смягчился:

– Где чудо, там не бывает слишком много.

Его сердце подпрыгнуло.

«Она вовсе не воин в юбке, рожденная, чтобы повелевать всеми, кто стоит ниже ее. Несмотря на свое происхождение и привычки, она не такая. Ей знакомы благоговейный ужас и красота, и… да-да, ощущение Бога за работой…»

Усмешка в свой адрес: «Должны бы быть…»

В конце концов, ее задача и состоит в том, чтобы сделать аудио-визуальную вседиапазонную запись События – от его начала и до того дня, когда, сотню лет спустя, чаша наполнится и волны заплещутся там, где позднее предстоит плавать Одиссею. На это уйдет несколько месяцев ее жизни. («И моей, моей, ну пожалуйста!») Каждому сотруднику хотелось увидеть и ощутить эту грандиозность: тех, кого не влекли приключения, в Патруль не брали. Но отправиться так далеко в прошлое могли далеко не все, иначе в довольно узком временном отрезке стало бы слишком тесно. Большинству предстояло узнать все это из вторых рук. Конечно, их руководители могли поручить такое дело только настоящему художнику, который увидел бы и воспринял Событие и принес им его изображение.

Номура помнил свое удивление, когда его назначили помощником к Филис. Неужели страдающий от нехватки рабочих рук Патруль может позволить себе держать художников?

После того как он ответил на загадочное объявление, прошел несколько непонятных тестов и узнал кое-что о темпоральных путешествиях, Номура задумался, возможно ли в Патруле найти применение полицейским и спасателям, и оказалось, что да. Он понимал необходимость административных и канцелярских работников, агентов-резидентов, историографов, антропологов, ну и, естественно, научных сотрудников вроде него. Несколько недель работы с Филис убедили его в том, что художники не менее необходимы Патрулю. Не хлебом единым жив человек, не оружием, не бумагами, не диссертациями, не только практическими делами…

Перезарядив свою аппаратуру, Филис крикнула:

– Вперед!

Когда она повернула на восток, на ее волосы упал солнечный луч, и они засверкали, как расплавленное золото. Том покорно последовал за ней.

Дно Средиземного моря на десять тысяч футов ниже уровня Мирового океана. Этот перепад вода преодолевала через узкий пролив протяженностью всего пятьдесят миль. Десять тысяч кубических миль воды в год – сто водопадов Виктория, тысяча Ниагар.

Но это статистика. А реальность была ревом белой от пены воды, окутанной брызгами, разрывавшей землю и сотрясавшей горы. Люди видели и слышали это чудо, чувствовали его вкус и запах. Но постичь его они не могли.

Ниже пролив расширялся, и течение становилось спокойнее, а вода обретала темно-зеленый цвет. Туман редел, в его просветах появлялись острова, точно корабли, зарывшиеся носами в волны и вздымавшие огромные буруны. На берега тут постепенно приходила жизнь. Но уже через столетие большинство этих островов будет съедено эрозией, а большая часть растений и животных не выдержит резкой перемены климата. Ибо Событие переместит Землю из миоцена в плиоцен.

Они летели все дальше, но шум не ослабевал, а, напротив, усиливался. Поток здесь уже не бушевал, но впереди нарастал басовый рокот, – казалось, само небо гудит, как огромный медный колокол. Он узнал мыс, жалкий огрызок которого в грядущем получит название Гибралтар. А дальше, водопадом шириной в двадцать миль, вода низвергалась в пропасть глубиной еще в пять тысяч футов.

С ужасающей легкостью поток срывался с обрыва. На фоне темных утесов и охристой травы континентов вода выглядела бутылочно-зеленой. Вверху она ослепительно блестела на солнце. Внизу колыхалось еще одно густое белое облако, кружившееся в нескончаемом вихре. Дальше вода растекалась голубым озером и, разбиваясь на реки, промывала каньоны и неслась все дальше и дальше среди блеска солончаков, пылевых смерчей и дрожащего марева над этой раскаленной землей, которую ей предстояло превратить в дно моря.

Вода гремела, ревела и клокотала.

Филис снова остановила роллер. Номура повис рядом с ней. Они находились очень высоко, и воздух был довольно холодным.

– Сегодня, – объявила она, – я попробую передать масштаб. Пройду над потоком до самого обрыва, а затем спикирую.

– Не опускайся слишком низко, – предупредил он.

– Это мое дело, – отрезала она.

– Но я же вовсе не собираюсь командовать. – («Действительно, кто я такой? Плебей! Мужчина!») – Просто сделай мне одолжение. – Номура даже вздрогнул от этой дурацкой фразы. – Будь поосторожнее, хорошо? Ты очень дорога мне.

Ее лицо сверкнуло улыбкой. Она почти повисла на ремнях безопасности, чтобы дотянуться до его руки.

– Спасибо, Том. – Помолчав, она мрачно добавила: – Такие мужчины, как ты, помогают мне понять, что неправильно в эпохе, из которой я родом.

С ним она почти всегда говорила мягко. Будь она агрессивнее, то даже ее красота не помешала бы ему спокойно спать по ночам. А может, он и влюбился-то в нее, только когда понял, какие усилия она прилагает, чтобы относиться к нему как к равному. Ей это давалось нелегко (в Патруле она была таким же новичком, как и он) – но не труднее, чем мужчинам из других стран и эпох признать, что она обладает такими же способностями, как и они, и прекрасно ими пользуется.

Ее настроение изменилось.

– Давай! – крикнула она. – Скорей! А то еще лет двадцать – и от водопада ничего не останется.

Ее машина прыгнула вперед. Номура опустил лицевой щиток шлема и устремился за ней следом, нагруженный лентами, аккумуляторами и прочим.

«Осторожнее, – мысленно молил он, – ну пожалуйста, осторожнее, моя милая!»

Филис вырвалась далеко вперед. Ему казалось, что это комета, стрекоза – что-то стремительное и яркое, несущееся наискосок над отвесным морем в милю высотой. Грохот оглушил Номуру, в мире для него не осталось ничего, кроме этого светопреставления.

Всего в нескольких ярдах над поверхностью воды она направила роллер к пропасти. Ее голова скрылась под нарамником пульта, руки забегали по кнопкам и клавишам – машиной она управляла только коленями. Соленые брызги оседали на лицевом щитке, и Номура включил автоматическую очистку. Турбулентные потоки сотрясали и раскачивали его роллер. Уши были защищены от шума, но не от перепада давления, и барабанные перепонки пронзала острая боль.

Он почти нагнал Филис, и вдруг ее машина словно обезумела. Он увидел, как роллер закружился волчком, ударился о зеленую толщу и исчез в ней вместе с девушкой. Своего вопля он в этом громе не расслышал.

Ударив по переключателю скорости, Том устремился за ней. Бешеный поток чуть было не увлек его, но в последнее мгновение слепой инстинкт заставил его повернуть машину. Филис исчезла. Перед ним были только стена воды, клубящиеся облака внизу и равнодушная синева вверху, шум, зажавший его в своей пасти, чтобы разорвать на мелкие куски, холод, сырость и влага на губах – соленая, как слезы.

Он помчался за помощью.

Снаружи пылал полдень. Выгоревшая равнина казалась совершенно безжизненной, и только в небе парил одинокий стервятник. Все молчало – кроме далекого водопада.

…Стук в дверь сорвал Номуру с постели. Сквозь шум в ушах он еле услышал свой хриплый голос:

– Да входите же!

Вошел Эверард. Несмотря на создаваемую кондиционером прохладу, на его одежде темнели пятна пота. Сутулясь, он грыз незажженную трубку.

– Ну что? – умоляюще спросил Номура.

– Как я и опасался. Ничего. Она так и не вернулась к себе.

Номура рухнул в кресло и уставился в пространство.

– Это точно?

Эверард сел на кровать, заскрипевшую под его тяжестью.

– Угу. Только что прибыла хронокапсула. В ответ на мой запрос сообщают, что «агент Филис-Рэч не вернулась на базу своего регионально-временного интервала из командировки в Гибралтар»; никаких других сведений о ней у них нет.

– Ни в одной эпохе?

– Агенты же так крутятся в пространстве и времени, что если досье на них и есть, то, наверное, лишь у данеллиан.

– Запросите их!

– По-твоему, они ответят? – оборвал его Эверард, стиснув широкой рукой колено. («Данеллиане, супермены далекого будущего, основатели и истинные руководители Патруля…») – И не говори мне, что мы, простые смертные, можем, если захотим, узнать, что нас всех ждет. Ты же не заглядывал в свое будущее, сынок? Мы не хотим, вот и все.

Жесткость исчезла из его голоса. Вертя в руках трубку, он сказал совсем уже мягко:

– Если мы живем достаточно долго, то переживаем тех, кто нам дорог. Обычный удел человека, и Патруль здесь не исключение. Но мне жаль, что ты столкнулся с этим таким молодым.

– Не надо обо мне! – воскликнул Номура. – Давайте о ней.

– Да… Я думал о твоем отчете. Мне кажется, вокруг этого водопада воздушные потоки вытворяют черт знает что. Это, впрочем, естественно. Из-за перегрузки ее роллер плохо слушался рулей. Воздушная яма, вихрь – в общем, что-то неожиданно засосало ее и швырнуло в воду.

Номура хрустнул пальцами.

– А я должен был ее подстраховывать…

Эверард покачал головой.

– Не терзайся так. Ты был просто ее помощником. Ей следовало быть осторожнее.

– Но черт побери, мы еще можем ее спасти, а вы не разрешаете! – крикнул Номура.

– Прекрати! – оборвал его Эверард. – Сейчас же замолчи!

«Не говори, что патрульные могли бы вернуться назад во времени, подхватить ее силовыми лучами и вытащить из бездны. Или что я мог бы предупредить ее и тогдашнего самого себя. Но этого не произошло, следовательно, это не произойдет.

Это не должно произойти.

Потому что прошлое сразу становится изменяемым, едва мы на своих машинах превращаем его в настоящее. И если смертный хоть раз позволит себе применить такую власть, то где этому конец? Сначала мы спасаем девушку, потом – Линкольна, а кто-нибудь другой тем временем попробует помочь южанам… Нет, только Богу можно доверить власть над временем. Патруль существует, чтобы охранять то, что уже есть. И надругаться над этой заповедью для его сотрудника – все равно что надругаться над матерью».

– Простите, – пробормотал Номура.

– Все в порядке, Том.

– Нет, я… я думал… когда я заметил ее исчезновение, моей первой мыслью было, что спасательный отряд мог бы вернуться в это самое мгновение и подхватить ее…

– Вполне естественный ход мысли для новичка. Умственные стереотипы живучи. Но мы этого не сделали. Да и вряд ли бы кто-нибудь разрешил это. Слишком опасно. Мы не имеем права рисковать людьми. И уж конечно, мы не могли себе позволить этого, если хроники говорят, что попытка была заранее обречена на неудачу.

– И нет способа это обойти?

Эверард вздохнул.

– Я его не знаю. Смирись с судьбой, Том. – Он помялся. – Могу я… можем мы что-нибудь для тебя сделать?

– Нет, – хрипло вырвалось у Номуры. – Оставьте меня одного.

– Конечно. – Эверард поднялся. – Но ты не единственный, кому будет ее не хватать, – напомнил он и вышел.

Когда за ним закрылась дверь, Номуре показалось, что шум водопада приближается, размалывая, размалывая… Он уставился в пустоту. Солнце уже прошло зенит и начало медленно клониться к закату.

«Мне следовало броситься за ней, сразу же.

И рискнуть жизнью.

Но почему бы не последовать за ней и в смерть?

Нет. Это бессмысленно. Из двух смертей жизни не сделаешь. Я не мог спасти ее. У меня не было ни снаряжения, ни… И самым правильным было отправиться за помощью.

Только в помощи было отказано (человеком ли, судьбой – не важно), и она погибла. Поток швырнул ее в пропасть. Она успела испугаться – за мгновение до того, как потеряла сознание, а затем удар о дно убил ее, растерзал на кусочки, разбросал их по дну моря, которое я в молодости буду бороздить во время отпуска, не зная, что есть Патруль Времени и что когда-то была Филис. Господи, пусть мой прах смешается с ее – пять с половиной миллионов лет спустя!»

Воздух сотрясла отдаленная канонада, пол задрожал. Должно быть, поток подмыл еще часть берега. С какой радостью она запечатлела бы это на пленке!

– Запечатлела бы? – выкрикнул Номура и вскочил с кресла. Земля продолжала дрожать.

– Запечатлеет!..

Ему следовало бы посоветоваться с Эверардом, но он боялся (возможно, зря: горе и неопытность – плохие советчики), что получит отказ и сразу же будет отозван.

Ему следовало бы отдохнуть несколько дней, но он боялся чем-нибудь выдать себя. Таблетка стимулятора заменит отдых.

Ему следовало бы проверить генератор силового поля, а не сразу устанавливать его тайком на своем роллере.

Когда он вывел роллер из гаража, встречный патрульный спросил его, куда он собрался. «Покататься», – ответил Номура. Тот сочувственно кивнул. Пусть он не догадывался о его любви, но потеря товарища – всегда горе. Номура предусмотрительно направился на север и, только когда база скрылась за горизонтом, свернул к водопаду.

Ни справа, ни слева берегов потока он не видел. Здесь, почти на половине высоты стены из зеленого стекла, кривизна планеты скрывала от него ее края. Затем он достиг облака брызг, и его окутала мутная жалящая белизна.

Лицевой щиток оставался прозрачным, но взгляд тонул в тумане, сквозь разрывы которого виднелась только гигантская стена воды. Шлем защищал уши, но не мог защитить от вибрации, которая пронизывала все тело: зубы, кости, сердце. Вихри непрерывно сотрясали роллер, и ему приходилось бороться изо всех сил, чтобы машина не вышла из-под контроля.

И чтобы нащупать нужное мгновение…

Он прыгал во времени назад и вперед, уточнял настройку и снова включал стартер, замечал в тумане смутные очертания самого себя и глядел сквозь него в небо, еще и еще… И вдруг он оказался тогда.

Два светлых пятнышка высоко вверху… Он увидел, как одно из них ударилось о воду и исчезло, утонуло, а другое несколько секунд металось вокруг, а потом умчалось прочь. Холодный соленый туман спрятал его от самого себя – ведь его присутствие не зафиксировано в проклятых хрониках!

Том рванулся вперед. Но терпение он сохранял. Если понадобится, он будет рыскать здесь хоть всю биологическую жизнь, дожидаясь того самого мгновения. Страх смерти, мысль о том, что, когда он ее найдет, она может быть уже мертва, отошли куда-то далеко. Им владели стихийные силы. Он превратился в летящую волю.

Том парил в ярде от водяной стены. Вихри, швырнувшие в нее Филис, пытались схватить и его. Но он был наготове и, уворачиваясь, снова и снова возвращался – не только в пространстве, но и во времени, чтобы на протяжении тех нескольких секунд, когда Филис могла быть еще жива, держать в поле зрения весь этот участок водопада. В воздухе кружило почти два десятка роллеров.

Он не обращал на них внимания. Это были просто следы его прошлых и будущих прыжков во времени.

Вот!

Мимо него, в глубине потока, пронесся неясный темный силуэт – на пути к гибели. Он повернул ручку. Силовой луч замкнулся на другой машине. Его роллер потащило к воде: генератору не хватало мощности, чтобы вырвать машину Филис из хватки бушующей стихии.

Вода уже почти поглотила его, когда пришла помощь. Два роллера, три, четыре… Напрягая свои поля, они вытащили машину Филис. Тело девушки висело на ремнях безопасности. Но он не бросился к ней. Сначала он несколько раз прыгнул назад во времени – чтобы спасти ее и самого себя.

Когда наконец они остались одни среди несущихся клочьев тумана, он высвободил девушку, подхватил на руки и уже собирался мчаться к берегу, чтобы привести ее в чувство. Но она зашевелилась, веки дрогнули, и мгновение спустя на губах появилась улыбка. И тут он заплакал.

Совсем рядом с ревом рушился вниз океан.

Закат, навстречу которому прыгнул Номура, тоже не запечатлели никакие хроники. Все вокруг стало золотым. Должно быть, водопад тоже сейчас пылал. Его песнь разносилась под вечерней звездой.

Филис подложила подушку себе под спину, откинулась на нее и заявила Эверарду:

– Если вы обвините его в нарушении устава или еще какой-нибудь глупости, придуманной мужчинами, я тоже брошу ваш проклятый Патруль.

– Нет-нет. – Эверард поднял руку, как бы защищаясь от нападения. – Вы меня неправильно поняли. Я хотел только сказать, что мы оказались в довольно щекотливом положении.

– Почему? – с вызовом спросил Номура, который сидел на стуле и держал Филис за руку. – Мне никто не запрещал эту попытку. Агентам положено беречь свою жизнь, если это возможно, поскольку она представляет ценность для Патруля. Разве отсюда не следует, что спасение чужой жизни тоже оправдано?

– Да, конечно. – Эверард прошелся по комнате. Пол загремел под его ногами, заглушая барабанный грохот водопада. – Победителей не судят даже в более строгих организациях, чем наша. Собственно говоря, Том, инициатива, которую ты проявил сегодня, сулит тебе хорошее будущее, можешь мне поверить. – Он усмехнулся уголком рта, не вынимая трубки. – Такому старому солдату, как я, некоторая поспешность простительна. Слишком много я видел случаев, когда спасение было невозможно, – добавил он, помрачнев. Остановившись, он повернулся к ним обоим. – Но нельзя ничего оставлять незавершенным. Суть в том, что Филис-Рэч, согласно хроникам ее отдела, из командировки не вернулась.

Их пальцы переплелись еще крепче.

Эверард улыбнулся ему и ей (грустной, но все-таки улыбкой), а потом продолжил:

– Нет, не пугайтесь. Том, помнится, ты спрашивал, почему мы, обычные люди, не следим за каждым шагом своих товарищей. Теперь ты понял?… Филис-Рэч больше никогда не регистрировалась в своем управлении. Может быть, она и посещала родной дом, но мы никогда не спрашиваем, чем занимаются агенты во время отпуска. – Он вздохнул. – Что касается дальнейшего, если она пожелает перевестись в другое управление и принять новое имя, то ради бога. Любой офицер достаточно высокого ранга может это утвердить. Например, я… У нас, в Патруле, все очень просто. Мы гаек не затягиваем. Иначе просто нельзя.

Номура понял и вздрогнул.

Филис вернула его к реальности.

– Но кем я могу стать? – спросила она.

Том воспользовался удобным случаем.

– Ну, – сказал он со смехом, пряча под ним глубокую серьезность, – почему бы тебе не стать миссис Томас Номура?

Единственная игра в городе

Перевод Н. Науменко

1

Джону Сандовалю совершенно не шло его имя. И было как-то странно, что он стоит в брюках и гавайке возле окна, выходящего на Манхэттен середины двадцатого века. Эверард привык к анахронизмам, но всякий раз, глядя на эту поджарую фигуру, смуглое лицо и орлиный нос, он видел своего коллегу в боевой раскраске, верхом на коне и с ружьем, наведенным на какого-нибудь бледнолицего злодея.

– Ну ладно, – сказал он. – Америку открыли китайцы. Факт занятный, но почему он требует моего вмешательства?

– Я и сам хотел бы это знать, – ответил Сандоваль.

Он встал на шкуру белого медведя, которую Эверарду подарил Бьярни Херьюлфсон[7], и повернулся к окну. Силуэты небоскребов четко вырисовывались на ясном небе, шум уличного движения сюда, наверх, едва доносился. Заложив руки за спину, Сандоваль сжимал и разжимал пальцы.

– Мне приказано взять какого-нибудь агента-оперативника, вернуться с ним на место и принять меры, которые окажутся необходимыми, – заговорил он немного погодя. – Тебя я знаю лучше других, вот и… – Он умолк.

– А может, стоит взять еще одного индейца? – спросил Эверард. – Ведь в Америке тринадцатого века я буду слишком выделяться…

– Тем лучше. Произведешь впечатление, поразишь… Задача-то вряд ли окажется слишком трудной.

– Ну конечно, – согласился Эверард. – Что бы там ни произошло.

Из кармана потрепанной домашней куртки он вытащил кисет с табаком, трубку и стал быстро и нервно набивать ее. Один из первых и важнейших уроков, преподанных ему в Патруле Времени, заключался в том, что не всякая задача, даже очень важная, требует для своего выполнения множества людей. Огромные организации стали характерной особенностью двадцатого века, а ранние цивилизации, такие как эллинская времен расцвета Афин или японская периода Камакура[8](да и более поздние тоже), ставили во главу угла индивидуальные качества. Поэтому один выпускник Академии Патруля (разумеется, со снаряжением и оружием будущего) мог заменить собой целую бригаду.

Но причина заключалась не столько в эстетике, сколько в обычном расчете: патрульных было слишком мало для наблюдения за таким количеством тысячелетий.

– Насколько я понимаю, – медленно начал Эверард, – вмешательства из другого времени там не было и речь идет не об обычном устранении экстратемпоральной интерференции.

– Верно, – ответил Сандоваль. – Когда я доложил о том, что обнаружил, отдел периода Юань провел тщательное расследование. Темпоральные путешественники в этом не замешаны. Хубилай[9] додумался до этого совершенно самостоятельно. Возможно, его вдохновили рассказы Марко Поло о морских плаваниях арабов и венецианцев, но, так или иначе, мы имеем дело с подлинным историческим фактом, даже если в книге Поло об этом не сказано ни слова.

– Китайцы ведь тоже были мореплавателями, и довольно неплохими, – заметил Эверард. – Так что все совершенно естественно. Зачем же понадобились мы?

Он раскурил трубку и глубоко затянулся. Сандоваль все еще молчал, поэтому Эверард продолжил:

– Ну а ты каким образом наткнулся на эту экспедицию? Разве они появились в землях навахо?

– Черт возьми, я ведь занимаюсь не только собственным племенем! Американских индейцев в Патруле и без того мало, а гримировать кого-то другого слишком сложно. Вообще-то, я следил за миграциями атабасков.

Как и Кит Денисон, Сандоваль был специалистом-этнологом: он восстанавливал историю тех народов, которые сами никогда не вели письменных хроник. Благодаря этой работе Патруль мог наконец узнать, какие же именно события он оберегает от постороннего вмешательства.

– Я работал на восточных склонах Каскадных гор, неподалеку от Кратерного озера, – продолжал Сандоваль. – Это земли племени лутуами, но у меня были причины предполагать, что потерянное мной племя атабасков прошло именно здесь. Местные жители упоминали о таинственных незнакомцах, идущих с севера. Я отправился взглянуть на них и обнаружил целую экспедицию монголов верхом на лошадях. Тогда я двинулся по их следам на север и набрел на лагерь в устье реки Чиалис, где несколько монголов помогали китайским морякам охранять корабли. Я как ошпаренный помчался назад и доложил обо всем начальству.

Эверард сел на диван и пристально посмотрел на своего сослуживца.

– Насколько тщательно было проведено расследование в Китае? – спросил он. – Ты абсолютно уверен, что это не экстратемпоральная интерференция? Сам знаешь, бывают ведь такие просчеты, последствия которых всплывают лишь лет через десять-двадцать.

– Я и сам об этом подумал, когда получил задание, – кивнул Сандоваль, – и сразу же отправился в штаб-квартиру периода Юань в Хан-Бали, то есть в Ханбалыке или, по-нашему, Пекине. Они сказали, что тщательно проследили эту линию назад во времени аж до Чингисхана, а в пространстве – до Индонезии. И все оказалось в полном порядке, как у норвежцев с их Винландом. Просто китайская экспедиция менее известна. При дворе знали только то, что путешественники вышли в море, но так и не вернулись, и поэтому Хубилай решил, что другую экспедицию посылать не стоит. Запись об этом находилась в имперских архивах, но потом пропала во время Миньского восстания, когда изгнали монголов. Ну а летописцы об экспедиции позабыли.

Эверард все еще раздумывал. Его работа ему нравилась, но с этим заданием что-то было нечисто.

– Ясно, что с экспедицией случилось какое-то несчастье, – заговорил он. – Хорошо бы узнать какое. Но почему все же для слежки за ними потребовался еще и агент-оперативник?

Сандоваль отодвинулся от окна. В голове Эверарда снова мелькнула мысль, насколько неестественно выглядит здесь этот индеец навахо. Он родился в 1930 году, до прихода в Патруль успел повоевать в Корее и окончить колледж за казенный счет, но в каком-то смысле он так до конца и не вписался в двадцатый век.

«А мы что, другие? Разве кто-нибудь из нас может смириться с ходом истории, зная о том, что ждет его народ?»

– Но речь идет не о слежке! – воскликнул Сандоваль. – Когда я доложил об увиденном, то получил распоряжение непосредственно из штаба данеллиан. Никаких объяснений или оправданий, только приказ: организовать провал экспедиции. Исправить историю своей рукой!

2

Anno Domini 1280. Слово хана Хубилая распространялось от параллели к параллели и от меридиана к меридиану; он мечтал о владычестве над миром, и при его дворе с почетом встречали каждого, кто приносил свежие новости и новые философские идеи. Особенно полюбился Хубилаю молодой венецианский купец Марко Поло. Но не все народы смирились с монгольским господством. Тайные общества повстанцев зарождались во всех концах покоренных монголами государств, известных под общим названием «Катай». Япония, где реальная власть принадлежала стоящему за спиной императора дому Ходзе, уже отразила одно вторжение. Да и среди самих монголов не было подлинного единства: русские князья превратились в сборщиков дани для независимой Золотой Орды, Багдадом правил Абага-иль-хан.

Что же до остальных земель, то Каир стал последним прибежищем некогда грозного Аббасидского халифата, мусульманская династия Слейвов властвовала в Дели, на престоле Святого Петра находился папа Николай Третий, гвельфы и гибеллины рвали на части Италию, германским императором был Рудольф Габсбург, королем Франции – Филипп Смелый, а Англией правил Эдуард I Длинноногий. В это время жили Данте Алигьери, Иоанн Дунс Скотт, Роджер Бэкон и Томас Стихотворец[10].

А в Северной Америке Мэнс Эверард и Джон Сандоваль осадили коней на вершине пологого холма.

– На прошлой неделе – вот когда я увидел их в первый раз, – сказал индеец. – Здорово они продвинулись с тех пор. Впереди дорога будет похуже, но все равно при таких темпах они месяца через два будут в Мексике.

– По монгольским меркам это еще довольно медленно, – отозвался Эверард.

Он поднес к глазам бинокль. Вокруг них повсюду полыхала апрельская зелень. Даже на самых высоких и старых буках весело шумела молодая листва. Скрипели сосны – их раскачивал холодный ветер, несущий с гор запах талого снега. Небо было темным от возвращавшихся в родные края птичьих стай. Величественные бело-голубые вершины Каскадных гор словно парили в воздухе далеко на западе. Поросшие лесом предгорья уходили на восток и круто спадали в долину, а дальше, за горизонтом, простиралась гудевшая под копытами бизоньих стад прерия.

Эверард навел бинокль на монголов. Они двигались по открытым местам, повторяя изгибы текущей на юг речушки. Всего их было около семидесяти человек на косматых серовато-коричневых азиатских лошадях, коротконогих и большеголовых. Каждый вел в поводу несколько вьючных и запасных животных. По лицам и одежде, а также по неуверенной посадке Эверард сразу выделил в общей массе нескольких проводников из местных жителей, но гораздо больше его заинтересовали иноземцы.

– Среди вьючных многовато жеребых кобыл, – пробормотал он себе под нос. – Видимо, они взяли столько лошадей, сколько поместилось на кораблях, и выпускали их размяться и попастись на всех стоянках, а теперь прямо в пути увеличивают поголовье. Лошадки этой породы достаточно выносливы, и такое обращение им нипочем.

– Те, кто сторожит корабли, тоже разводят лошадей, – сообщил Сандоваль. – Сам видел.

– Что еще ты знаешь об этой компании?

– Да я уже все рассказал. Кроме того, что видно отсюда, – почти ничего. Есть, конечно, отчет из архивов Хубилая, но ты же помнишь, там лишь кратко сообщается, что четыре корабля под командованием нойона Тохтая и ученого мужа Ли Тайцзуна были посланы исследовать острова, лежащие за Японией.

Эверард рассеянно кивнул. Нет смысла сидеть здесь и в сотый раз пережевывать одно и то же. Хватит тянуть, пора приступать к делу.

Сандоваль откашлялся.

– Я все думаю, стоит ли идти нам обоим, – сказал он. – Может, останешься на всякий случай здесь?

– Комплекс героя? – пошутил Эверард. – Нет, лучше идти вместе. Ничего плохого я от них не жду. Пока, во всяком случае. У этих ребят хватает ума не затевать беспричинных ссор. И с индейцами они неплохо поладили. А мы им вообще покажемся загадкой… Но все-таки я не прочь предварительно чего-нибудь хлебнуть.

– И я. Да и потом тоже.

Порывшись в седельных сумках, они вытащили свои двухлитровые фляги и сделали по глотку. Шотландское виски обожгло Эверарду горло и огнем растеклось по жилам. Он прикрикнул на лошадь, и оба поскакали вниз по склону.

Воздух прорезал свист. Их увидели. Сохраняя спокойствие, Эверард и Сандоваль двинулись навстречу монгольской колонне. Держа наготове короткие тугие луки, двое передовых всадников обошли их с флангов, но останавливать не стали.

«Должно быть, наш вид не внушает опасений», – подумал Эверард.

На нем, как и на Сандовале, была одежда двадцатого века: охотничья куртка-ветровка и непромокаемая шляпа. Но его экипировке было далеко до элегантного индейского костюма Сандоваля, сшитого на заказ у Эберкромби и Фитча. Оба для вида нацепили кинжалы, а для дела у них были маузеры и ультразвуковые парализаторы тридцатого века.

Дисциплинированные монголы остановились одновременно, все как один. Подъезжая, Эверард внимательно их рассмотрел. Перед отправкой он около часа провел под гипноизлучателем, прослушав довольно полный курс о монголах, китайцах и даже о местных индейских племенах – об их языках, истории, материальной культуре, обычаях и нравах. Но видеть этих людей вблизи ему пока не доводилось.

Особой красотой они не блистали: коренастые, кривоногие, с жидкими бороденками; смазанные жиром широкие плоские лица блестели на солнце. Все были хорошо экипированы: на каждом сапоги, штаны, кожаный панцирь, покрытый металлическими пластинками с лаковым орнаментом, и конический стальной шлем с шипом или перьями на макушке. Вооружены они были кривыми саблями, ножами, копьями и луками. Всадник в голове колонны вез бунчук – несколько хвостов яка, оплетенных золотой нитью. Монголы внимательно наблюдали за приближением патрульных, но их темные узкие глаза оставались невозмутимыми.

Узнать начальника не составляло труда. Он ехал в авангарде, за его плечами развевался изодранный шелковый плащ. Он был гораздо выше своих воинов и еще суровее лицом; портрет довершали рыжеватая борода и почти римский нос. Ехавший около него проводник-индеец с открытым ртом жался позади, но нойон Тохтай остался на месте, не сводя с Эверарда спокойного хищного взгляда.

– Привет вам, – прокричал монгол, когда незнакомцы оказались поблизости. – Какой дух привел вас?

Он говорил на диалекте лутуами, будущем кламатском языке, но с неприятным акцентом.

В ответ Эверард пролаял на безупречном монгольском:

– Привет тебе, Тохтай, сын Бату. Да будет на то воля Тенгри[11], мы пришли с миром.

Это был удачный ход. Эверард заметил, что монголы потянулись за амулетами и стали делать знаки от дурного глаза. Но человек, ехавший слева от Тохтая, быстро овладел собой.

– Ах вот оно что! – сказал он. – Значит, люди Запада уже добрались до этой страны? Мы не знали об этом.

Эверард взглянул на него. Ростом этот человек превосходил любого из монголов, а его лицо и руки выделялись своими изяществом и белизной. Одет он был как и все остальные, но не носил никакого оружия. Выглядел он старше нойона – ему можно было дать лет пятьдесят. Не сходя с лошади, Эверард поклонился и заговорил на северокитайском:

– Достопочтенный Ли Тайцзун, как ни печально, что мне, недостойному, приходится противоречить вашей учености, но мы родом из великого царства, лежащего далеко на юге.

– До нас доходили слухи о нем, – сказал ученый, который так и не смог скрыть своего удивления. – Даже здесь, на Севере, можно услышать рассказы об этой богатой и чудесной стране. Мы ищем ее, чтобы передать вашему хану приветствие кагана Хубилая, сына Тули, сына Чингиса – весь свет припадает к его стопам.

– Мы знаем о великом хане, – ответил Эверард, – но мы знаем и о калифе, и о папе, и об императоре, а также о прочих нe столь могущественных владыках. – Он тщательно подбирал слова, чтобы, не оскорбляя правителя Катая открыто, тем не менее деликатно указать ему его истинное место. – О нас же, напротив, известно немногим, ибо наш государь ничего не ищет во внешнем мире и не хочет, чтобы другие искали что-либо в его царстве. Позвольте мне, недостойному, представиться. Имя мое Эверард, и, хотя мой облик может ввести вас в заблуждение, я вовсе не русич и не из земель Запада. Я принадлежу к стражам границы.

Пусть погадают, что это означает.

– Ты пришел без большого отряда, – вступил в разговор Тохтай.

– А он нам и не понадобился, – вкрадчиво ответил Эверард.

– И вы далеко от дома, – добавил Ли.

– Не дальше, чем были бы вы, досточтимые господа, в степях Киргизии.

Тохтай взялся за рукоять сабли. В его глазах застыло подозрение.

– Пойдемте, – сказал он. – Посол всегда желанный гость. Разобьем лагерь и выслушаем слово вашего царя.

3

Солнце уже низко стояло над западными вершинами, и их снежные шапки отливали тусклым серебром. Тени в долине удлинились, лес потемнел, но луг казался еще светлее. Первозданная тишина оттеняла каждый звук: торопливый говор горного потока, гулкие удары топора, пофыркивание лошадей, пасущихся в высокой траве. Пахло дымом.

Монголы были явно выбиты из колеи и появлением незнакомцев, и столь ранним привалом. Их лица оставались непроницаемыми, но они то и дело косились на Эверарда с Сандовалем и принимались шептать молитвы – в основном языческие, но слышались и буддийские, и мусульманские, и несторианские. Тем не менее это не мешало им с обычной сноровкой разбить лагерь, расставить сторожевые посты, осмотреть лошадей, приготовить ужин. И все же Эверарду показалось, что они ведут себя сдержанней обычного. Под гипнозом он усвоил, что монголы, как правило, люди веселые и разговорчивые.

Он сидел в шатре, скрестив ноги. Рядом с ним полукругом расположились Сандоваль, Тохтай и Ли. Пол устилали ковры, на жаровне стоял котелок с горячим чаем. В лагере это был единственный шатер – возможно, у монголов он был всего один и возили его с собой для таких торжественных событий, как сегодняшнее. Тохтай собственноручно налил кумыс в чашу и протянул ее Эверарду; тот шумно отхлебнул из нее (так требовал этикет) и передал чашу соседу. Ему доводилось пробовать напитки и похуже, чем перебродившее кобылье молоко, но он обрадовался, когда по окончании ритуала все стали пить чай.

Заговорил начальник монголов. В отличие от китайца-советника он не умел сдерживаться, и в его голосе непроизвольно прорывалось раздражение: что это за чужеземцы, которые посмели не пасть ниц перед слугой великого хана? Но слова оставались вежливыми:

– А теперь пусть наши гости расскажут о поручении своего царя. Не назовете ли вы нам сначала его имя?

– Его имя произносить нельзя, – ответил Эверард, – а о его царстве до вас дошли лишь смутные слухи. Ты можешь судить о его могуществе, нойон, по тому, что в такой дальний путь он отправил только нас двоих и что проделали этот путь мы без запасных лошадей.

Тохтай ухмыльнулся:

– Кони, на которых вы приехали, красивы, но еще неизвестно, как они побегут по степи. И долго вы добирались сюда?

– Меньше дня, нойон. Мы многое умеем.

Эверард полез в карман куртки и достал два небольших свертка в яркой упаковке.

– Наш господин повелел преподнести высокочтимым гостям из Катая эти знаки его расположения.

Пока разворачивались обертки, Сандоваль наклонился к Эверарду и шепнул по-английски:

– Понаблюдай за их реакцией, Мэнс. Мы сваляли дурака.

– Почему?

– Этим пестрым целлофаном и прочими штучками можно поразить варвара вроде Тохтая. Но взгляни на Ли. Его цивилизация уже создала искусство каллиграфии, когда предки Бонуита Теллера еще разрисовывали себя голубой краской. Теперь его мнение о нашем вкусе резко упало.

Эверард еле заметно пожал плечами.

– Что ж, он прав.

Их разговор не остался незамеченным. Тохтай взглянул на них с подозрением, но затем снова вернулся к своему подарку – электрическому фонарику; демонстрация его действия сопровождалась почтительными восклицаниями. Вначале нойон отнесся к дару с опаской и даже пробормотал заклинание, но, вспомнив, что монголу непозволительно бояться чего-либо, кроме грома, он овладел собой и вскоре радовался фонарику как ребенок. Патрульные посчитали, что лучшим подарком для такого ученого конфуцианца, как Ли, будет книга – альбом «Человеческий род», который мог произвести на него впечатление разнообразием содержания и незнакомой изобразительной техникой. Китаец рассыпался в благодарностях, но Эверард усомнился в искренности его восторгов. В Патруле быстро узнаёшь, что изощренное мастерство существует при любом уровне технического развития.

По обычаю были преподнесены ответные подарки: изящный китайский меч и связка шкурок калана. Прошло довольно много времени, прежде чем прерванный разговор возобновился. Сандоваль ловко перевел его на путешествие их хозяев.

– Раз вы так много знаете, – начал Тохтай, – то вам должно быть известно, что наше вторжение в Японию потерпело неудачу.

– Такова была воля Неба, – по-придворному учтиво сказал Ли.

– Бред сивой кобылы! – рявкнул Тохтай. – Такова была людская тупость, хочешь ты сказать. Мы были слишком малочисленны, слишком мало знали, а море было слишком бурным, да и забрались мы слишком далеко. Ну так что же? Когда-нибудь мы туда вернемся.

Эверард с грустью подумал о том, что они действительно вернутся к берегам Японии, но их флот потопит буря, погубив бог знает сколько молодых воинов. Он не стал перебивать Тохтая, который продолжал свой рассказ.

– Великий хан решил, что мы должны больше узнать об островах. Возможно, стоит создать базу где-нибудь севернее Хоккайдо. Кроме того, до нас давно доходили слухи о далекой западной земле. Иногда ее видят издалека рыбаки, по воле случая занесенные в те края, а купцы из Сибири рассказывают о проливе и о стране, лежащей за ним. Великий хан снарядил четыре корабля с китайскими командами и повелел мне отправиться с сотней монгольских воинов на разведку.

Эверард ничуть не удивился. Китайцы уже сотни лет плавали на своих джонках, вмещавших до тысячи пассажиров. Правда, эти суда еще не обладали теми высокими мореходными качествами, которые они обретут позднее (скажется опыт, перенятый у португальцев), а их капитанов никогда не тянуло в океан, не говоря уж о холодных северных водах. Однако некоторые китайские мореплаватели могли кое-что разузнать у попадавших в Китай корейцев и жителей Формозы[12] то, чего не знали их отцы. По крайней мере, о Курильских островах какое-то представление они должны были иметь.

– Мы миновали две цепочки островов, одну за другой, – продолжал Тохтай. – Там почти ничего не растет, но мы хотя бы могли время от времени делать остановки, выпуская лошадей размяться, и расспрашивать местных жителей. Одному Тенгри известно, чего нам стоило узнать у них хоть что-нибудь. Пришлось изъясняться на шести языках! Нам сказали, что есть две большие земли, Сибирь и другая, и что на севере они сходятся так близко, что человек может переплыть с одной на другую в кожаной лодке, а зимой – перейти по льду. В конце концов мы добрались до этой новой земли. Большая страна: леса, много дичи и тюленей. Однако слишком много дождей. Нашим кораблям словно не хотелось останавливаться, и поэтому мы поплыли вдоль берега дальше.

Эверард мысленно взглянул на карту. Если двигаться сначала вдоль Курильских, а потом вдоль Алеутских островов, то земля всегда будет поблизости. Случись шторм, джонки, благодаря своей малой осадке, могут встать на якорь даже у этих скалистых берегов и избежать опасности. К тому же им помогало течение, которое само вывело их практически на дугу большого круга, то есть на кратчайшую дорогу к Америке. Открыв Аляску, Тохтай не сразу осознал, что же именно произошло. Чем дальше он продвигался на юг, тем гостеприимнее становилась местность. Он миновал залив Пьюджет и вошел в устье реки Чиалис. Возможно, индейцы предупредили его, что плыть через расположенный южнее залив, в который впадает река Колумбия, опасно, и они же потом помогли его всадникам переправиться через широкий поток на плотах.

– Мы разбили лагерь, когда год пошел на убыль, – рассказывал монгол. – Племена в тех местах отсталые, но дружелюбные. Они дали нам столько еды и женщин, сколько мы попросили, и помогали во всем. Взамен наши моряки научили их строить лодки и показали кое-какие способы рыбной ловли. Там мы перезимовали, научились здешним языкам, съездили несколько раз вглубь страны. И повсюду мы слышали рассказы о бескрайних лесах и равнинах, где черным-черно от стад диких быков. Теперь мы увидели достаточно, чтобы в это поверить. Я никогда не бывал в таком богатом краю. – Глаза Тохтая вспыхнули, как у тигра. – А людей здесь совсем мало, да и те не знают даже, что такое железо.

– Нойон! – предостерегающе прошептал Ли, едва заметно кивнув в сторону патрульных. Тохтай тут же захлопнул рот.

Ли повернулся к Эверарду:

– До нас дошли слухи о золотом царстве, находящемся далеко на юге. Мы посчитали своим долгом проверить эти слухи, а заодно исследовать земли, лежащие на нашем пути. Мы никак не ожидали, что наши высокочтимые гости окажут нам такую честь, встретив нас лично.

– Это и для нас самих великая честь, – льстиво ответил Эверард и сразу придал своему лицу серьезное выражение. – Наш повелитель, государь Золотой империи, имя его да пребудет в тайне, послал нас сюда, движимый дружескими чувствами. Он будет опечален, если вы попадете в беду. Мы пришли предостеречь вас.

– Что-о? – Тохтай выпрямился. Его мускулистая рука потянулась за саблей, которую он перед этим из вежливости снял. – Что ты там несешь?

– То, что ты слышал, нойон. Прекрасной кажется эта страна, но на ней лежит проклятие. Расскажи ему, брат мой.

Сандоваль, у которого язык был подвешен лучше, взялся за дело. Его байка была состряпана так, чтобы произвести впечатление на суеверного, полудикого монгола и одновременно не возбудить подозрений у скептика-китайца. Он объяснил, что на самом деле на юге два великих царства. Они прибыли из того, что расположено дальше к югу. К северо-востоку от него лежат земли их соперников; там, на равнине, стоит их крепость. Оба государства располагают могущественным оружием – называйте его как хотите: колдовскими чарами или хитроумной техникой. Северная империя, «плохие ребята», считает всю эту территорию своей собственностью и не потерпит присутствия на ней чужеземной экспедиции. Ее разведчики наверняка вскоре обнаружат монголов и уничтожат их ударами молнии. Доброжелательная южная страна «хороших ребят» не сможет этому помешать, но она выслала вестников, чтобы предупредить монголов и посоветовать им вернуться.

– Почему же местные жители не рассказали нам об этих великих государствах? – проницательно спросил Ли.

– А разве каждый охотник в джунглях Бирмы слышал о великом хане? – парировал Сандоваль.

– Я только невежественный чужеземец, – продолжил Ли. – Простите меня, но я не понял, о каком неотразимом оружии вы говорите.

«Меня еще никогда не обзывали лжецом в таких вежливых выражениях», – подумал Эверард. А вслух произнес:

– Я покажу его силу, если у нойона есть животное, которое не жаль убить.

Тохтай задумался. Если бы не выступившая испарина, его невозмутимое лицо могло показаться высеченным из камня. Наконец он хлопнул в ладоши и пролаял распоряжение заглянувшему в шатер караульному. Чтобы заполнить наступившую после этого паузу, они повели разговор о каких-то пустяках.

Казалось, ожиданию не будет конца, но не прошло и часа, как воин вернулся. Он доложил, что два всадника поймали арканом оленя. Подойдет ли он нойону? Подойдет. Тохтай вышел из шатра первым, проталкиваясь через плотную гудящую толпу. Заранее сожалея о том, что предстоит сделать, Эверард двинулся за ним. Он присоединил к маузеру приклад.

– Займешься этим? – спросил он Сандоваля.

– Боже упаси.

Оленя, точнее, олениху, уже привели в лагерь. Дрожащее животное с веревками из конского волоса на шее стояло у реки. В лучах заходящего солнца, которое уже коснулось западных вершин, олениха казалась бронзовой. Она смотрела на Эверарда с какой-то слепой покорностью. Он махнул людям, стоявшим возле нее, и прицелился.

Животное было убито первым же выстрелом, но Эверард продолжал стрелять, пока пули не изуродовали тушу.

Опуская пистолет, он почувствовал разлившееся в воздухе напряжение. Он окинул взглядом этих коренастых кривоногих людей, их плоские сдержанно-суровые лица. Их запах – чистый запах пота, лошадей и дыма – ударил ему в ноздри. И тогда патрульный подумал, что в их глазах он выглядит сейчас сверхъестественным существом.

– Это слабейшее оружие из того, что используется здесь, – сказал он. – Душа, вырванная им из тела, не найдет дороги домой.

Отвернувшись, он пошел прочь, Сандоваль двинулся следом. Их лошади были привязаны в стороне, вещи сложены рядом. Они молча оседлали лошадей и поскакали вглубь леса.

4

От порыва ветра костер разгорелся снова. Но его раскладывал опытный лесной житель – огонь лишь на мгновение выхватил из темноты два силуэта, осветив брови, носы и скулы, отразившись в глазах. Пламя быстро погасло, оставив после себя только россыпь красных и голубых искр над белыми углями, и людей поглотила тьма.

Эверарда это не огорчило. Повертев в руках трубку, он сжал ее покрепче в зубах и глубоко затянулся, но легче ему не стало. Где-то вверху, в ночной темноте, неумолчно шумели деревья, и, когда он заговорил, его голос был еле слышен, но и это его не беспокоило.

Рядом находились их спальные мешки, лошади и темпороллер – снабженный антигравитационной установкой аппарат для перемещений в пространстве и времени, на котором они и прибыли сюда. На многие мили вокруг не было ни души: крохотные огоньки зажженных людьми костров одиноко мерцали, словно звезды во Вселенной. Откуда-то доносился волчий вой.

– Наверное, – заговорил Эверард, – каждый полицейский хоть раз в жизни чувствует себя последним подлецом. До сих пор, парень, ты был только наблюдателем. С такими заданиями, как у меня, порой бывает трудно смириться…

– Да…

Сандоваль вел себя сегодня еще сдержанней, чем его друг. За все время после ужина он даже не сдвинулся с места.

– А теперь это! Когда приходится устранять последствия вмешательства из другого времени, ты по крайней мере можешь считать, что восстанавливаешь изначальную линию развития. – Эверард выпустил клуб дыма. – Я, конечно, и сам знаю, что в данном контексте слово «изначальная» не имеет никакого смысла. Зато оно утешает.

– Угу.

– Но когда наши боссы, эти дражайшие данеллианские супермены, приказывают вмешаться нам самим… Мы ведь знаем, что люди Тохтая так и не вернулись в Катай. Для чего же прикладывать к этому руку? Если они наткнулись на враждебно настроенных индейцев и были истреблены или что-нибудь в этом роде, я ничуть не возражаю. По крайней мере, не больше, чем против любого похожего случая в той проклятой бойне, которую именуют человеческой историей.

– Ты же знаешь, нам не нужно их убивать. Нужно только заставить их повернуть обратно. Может, для этого окажется достаточно твоей сегодняшней показательной стрельбы.

– Ну да! Повернут они назад, а что дальше?… Погибнут в море, скорее всего. Возвращаться домой им будет нелегко: эти примитивные суденышки рассчитаны на плавание по рекам, а их ждут штормы, туманы, встречные течения, скалы… А мы отправляем их обратно именно сейчас! Если бы не наше вмешательство, они бы вышли в море позже, когда условия совсем другие… Зачем нас заставляют брать грех на душу?

– Есть большая вероятность, что они смогут вернуться домой, – пробормотал Сандоваль.

Эверард вздрогнул:

– Что-о?

– Судя по тому, что говорил Тохтай, он планирует возвращаться верхом, а не на кораблях. Как он правильно догадался, Берингов пролив перейти легко: алеуты делают это постоянно. Боюсь, Мэнс, сохранить им жизнь будет не так просто.

– Но они же не собираются возвращаться сушей! Мы-то это знаем!

– Предположим, что они это сделают. – Слегка повысив голос, Сандоваль заговорил быстрее, и его слова подхватил ночной ветер. – Давай пофантазируем. Предположим, что Тохтай двинется на юго-восток. Вряд ли что-то его остановит. Его люди могут найти пропитание повсюду, даже в пустыне, причем гораздо успешнее, чем индейцы коронадо или кто-нибудь другой из местных. Отсюда рукой подать до земель пуэбло – земледельческих племен, стоящих на уровне верхнего неолита. Это еще больше обнадежит Тохтая. К началу августа он будет в Мексике. Мексика сейчас – такая же великолепная добыча, какой была – вернее, будет – при Кортесе. И даже еще соблазнительнее: пока ацтеки и тольтеки выясняют между собой, кто здесь хозяин, многие обитающие по соседству племена готовы помочь прибывшим разделаться и с теми и с другими… Наличие у испанцев огнестрельного оружия на деле оказалось несущественным. Окажется то есть. Сам помнишь, если читал Диаса. А монгольский воин ничем не уступит испанцу… Я не думаю, что Тохтай сразу бросится в бой. Наверняка он будет держаться очень учтиво, перезимует, разузнает все, что сможет. На следующий год он вернется на север и отправится домой; там он доложит Хубилаю, что богатейшую страну на свете, битком набитую золотом, ничего не стоит завоевать.

– А как дела у остальных индейцев? – спросил Эверард. – Я о них почти ничего не знаю.

– Новая империя майя переживает расцвет. Крепкий орешек, зато весьма многообещающий. Мне кажется, стоит монголам закрепиться в Мексике, как их уже не остановишь. В Перу сейчас культура выше, а порядка еще меньше по сравнению с тем, что увидел Писарро: в данный момент на власть там претендуют множество племен, а не только кечуа-аймара, то есть инки… А кроме того, земли! Представляешь, во что монголы превратят Великие Равнины?

– Вряд ли они будут эмигрировать сюда целыми ордами, – возразил Эверард. Что-то в интонации Сандоваля его встревожило. – Слишком далеко: Сибирь, Аляска…

– Преодолевались и не такие препятствия. Я не думаю, что они устремятся сюда все разом. До начала массовой иммиграции пройдет несколько веков, как у европейцев. Могу представить, как в течение нескольких лет вереница кланов и племен расселяется по всему западу Северной Америки. Захватят и Мексику с Юкатаном – они, скорее всего, станут ханствами. По мере роста населения и прибытия новых иммигрантов скотоводческие племена будут двигаться на восток. Вспомни, меньше чем через сто лет династия Юань будет свергнута. Это послужит для монголов дополнительной причиной, чтобы убраться из Азии. А потом сюда придут и китайцы – за землей и за своей долей золота.

– Ты только пойми меня правильно, – мягко перебил его Эверард, – мне кажется, что кому-кому, а тебе не следует торопить завоевание Америки.

– Это было бы другое завоевание, – возразил Сандоваль. – Я не беспокоюсь об ацтеках: если ты их изучал, то согласишься, что Кортес сделал для Мексики доброе дело. Другим, ни в чем не повинным племенам тоже придется несладко – но лишь на первых порах. Монголы не такие уж дьяволы во плоти. Просто над нами тяготеет предубеждение западной цивилизации против них. Мы забываем, что в Европе тогда тоже с большим удовольствием пытали и убивали – и ничуть не меньше… В действительности монголы во многом напоминают древних римлян. Действуют они точно так же: истребляют население регионов, которые сопротивляются, и уважают права тех, кто подчиняется. Этим они дают компетентное правительство и защиту. Тот же самый национальный характер: отсутствие воображения, неспособность к творчеству и в то же время смутное благоговение перед истинной цивилизацией, зависть к ней. Pax Mongolica[13] на данный момент объединяет огромную территорию, способствуя взаимовыгодным контактам между множеством различных народов; чепуховой Римской империи такое и не снилось. А индейцы… Не забывай, что монголы – скотоводы. Здесь не будет ничего похожего на то неразрешимое противоречие между охотником и земледельцем, которое и толкнуло белых на уничтожение индейцев. Расовых предрассудков у монголов тоже нет. Поэтому, немного повоевав, рядовой навахо, чироки, семинол, алгонкин, чиппева, дакота будет рад подчиниться, став союзником монголов. Еще бы! Они получат лошадей и овец, научатся ткать и выплавлять металлы. Они будут превосходить этих захватчиков числом, да и оставаться на равных с монголами им будет куда проще, чем с белыми фермерами и машинным производством. А потом, я уже говорил об этом, сюда придут китайцы. Они будут влиять на всю эту пеструю компанию, приучать их к цивилизации, изощрять их ум… Господи, Мэнс! Когда сюда приплывет Колумб, он найдет свою Индию! Величайшего хана сильнейшего государства на свете!

Сандоваль замолчал. Эверард вслушивался в зловещий скрип ветвей и долго смотрел в ночную тьму. Наконец он заговорил:

– Это могло бы произойти. Значит, нам необходимо остаться в этом веке, пока критическая точка не будет пройдена. Иначе нашего собственного мира не станет. Будто его никогда и не было.

– В любом случае этот наш мир не так уж и хорош, – как во сне отозвался Сандоваль.

– Подумай о твоих… ну, о родителях. Они бы никогда не появились на свет.

– Они жили в дырявой развалюхе. Однажды я увидел своего отца плачущим – он не мог купить нам обувь на зиму. Мать умерла от туберкулеза.

Эверард сидел неподвижно. Сандоваль первым стряхнул с себя оцепенение и с деланым смехом вскочил на ноги.

– Что я тут наболтал? Это же обычный треп, Мэнс. Давай ложиться. Я первый покараулю, ладно?

Эверард согласился, но еще долго не мог уснуть.

5

Роллер перенес их на два дня вперед и теперь парил на большой высоте в ледяном разреженном воздухе, невидимый с земли невооруженным глазом. Эверард, ежась от холода, настраивал электронный телескоп. Даже при максимальном увеличении караван представлял собой группу пятнышек, еле-еле ползущих по бескрайнему зеленому пространству. Но во всем Западном полушарии больше никто не мог ехать на лошадях.

Эверард обернулся к своему спутнику:

– Ну и что теперь делать?

Широкое лицо Сандоваля осталось непроницаемым.

– Значит, твоя стрельба не сработала…

– Это уж точно! Клянусь, они движутся раза в два быстрее, чем прежде! Но почему?

– Чтобы правильно ответить, Мэнс, мне нужно познакомиться с этими людьми поближе и лучше узнать их. Но дело, видимо, в том, что мы бросили вызов их мужеству. Ведь единственные непреложные добродетели военизированной культуры – это выдержка и отвага. Поэтому у них не было другого выбора – только вперед… Если бы они отступили перед угрозой, то просто не смогли бы жить после этого в ладу с собой.

– Но монголы же не идиоты! Они никогда не идут напролом, едва завидев неприятеля, а добиваются победы за счет превосходства в военном искусстве. Тохтаю следовало бы отступить, доложить императору обо всем увиденном и организовать экспедицию побольше.

– С этим могут справиться и люди с кораблей, – напомнил Сандоваль. – Теперь-то, поразмыслив, я вижу, насколько мы недооценили Тохтая. Он наверняка приказал, чтобы корабли отправлялись домой без него, если экспедиция не вернется к определенному сроку – скорее всего, в течение года. А встретив в пути что-нибудь интересное вроде нас, он может послать в базовый лагерь индейца с письмом.

Эверард кивнул. Ему пришло в голову, что в этом деле его слишком торопили: у него даже не было времени, чтобы как следует спланировать операцию. Вот и наломали дров. Но сыграло ли какую-то роль в этой неудаче бессознательное сопротивление Джона Сандоваля? Немного поразмыслив, он сказал:

– Они вполне могли заподозрить нас во вранье. Монголы всегда знали толк в психологической войне.

– Может быть. Но что нам делать дальше?

«Спикировать на них сверху, выпустить несколько зарядов из установленной на роллере энергетической пушки сорок первого века, вот и все… Боже упаси, меня могут сослать на отдаленную планету раньше, чем я сделаю что-либо подобное. Существуют ведь какие-то границы дозволенного…»

– Устроим более впечатляющее представление, – заявил Эверард.

– А если и оно сорвется?

– Не каркай! Надо сначала попробовать.

– Мне просто любопытно. – Слова Сандоваля тонули в шуме ветра. – Почему бы вместо этого просто не отменить саму экспедицию? Прыгнуть в прошлое года на два назад и убедить Хубилая, что на восток никого посылать не стоит. Тогда всего этого никогда бы не случилось.

– Ты же знаешь, устав Патруля запрещает нам производить изменения в истории.

– А как называется то, что мы сейчас делаем?

– Выполнением специального приказа высшего командования. Может, это понадобилось для исправления вмешательства, происшедшего где-то и когда-то еще. Откуда мне знать? Я ведь только ступенька в лестнице эволюции. За миллион лет они ушли от нас так далеко, что их возможности мы просто не и силах вообразить!..

– Папе лучше знать, – процедил Сандоваль.

Эверард скрипнул зубами.

– Ситуация такова, – начал он, – что любое происшествие при дворе Хубилая, могущественнейшего человека на земле, гораздо важнее и значительнее для истории, чем что бы то ни было здесь, в Америке. Нет уж, раз ты меня втравил в это гиблое дело, будешь теперь, если надо, стоять по струнке… Нам приказано вынудить этих людей к отказу от дальнейшего исследования. Что случится потом – не наше дело. Ну не вернутся они домой. Непосредственной причиной будем не мы. Это все равно что считать человека убийцей только потому, что он пригласил кого-то на обед, а приглашенный по дороге погиб в аварии.

– Ладно, хватит, давай займемся делом, – оборвал его Сандоваль.

Эверард направил роллер по плавной траектории вниз.

– Видишь тот холм? – спросил он через несколько минут. – Он находится на пути следования Тохтая. По-моему, сегодня монголы разобьют лагерь в нескольких милях от него, вот на этой лужайке у реки. Однако холм будет им прекрасно виден. Давай откроем там нашу лавочку…

– И устроим фейерверк? Это должно быть что-то совершенно необыкновенное. Ведь в Катае знают о порохе. У них даже боевые ракеты есть.

– Да, небольшие. Я знаю. Но когда я собирал чемодан в дорогу, то на случай провала первой попытки прихватил с собой кое-какое оборудование.

Холм, словно короной, был увенчан редкой сосновой рощей. Эверард посадил роллер среди деревьев и начал выгружать из просторного багажника какие-то ящики. Сандоваль молча помогал ему. Лошади, специально подготовленные для Патруля, спокойно выбрались из закрытого отсека, в котором их перевозили, и принялись щипать траву на склоне.

Спустя какое-то время индеец нарушил молчание:

– Не люблю я так работать. Что ты сооружаешь?

Эверард похлопал по корпусу небольшого устройства, которое он уже наполовину собрал.

– Переделано из системы управления погодой, которой пользуются в будущем, в Холодных столетиях. Распределитель потенциалов. Он может генерировать такие ужасающие молнии, каких ты никогда не видел, – и с громом в придачу.

– Хм… самое слабое место монголов. – Не удержавшись, Сандоваль ухмыльнулся. – Ты выиграл. Мы, пожалуй, сможем расслабиться и полюбоваться представлением.

– Ладно, займись пока ужином, а я доделаю нашу пугалку. Только не разводи огонь. Вульгарный дым нам не нужен. Кстати, у меня есть проектор миражей. Если ты переоденешься и, скажем, накинешь капюшон, чтобы тебя не узнали, я намалюю твой портрет с милю вышиной и слегка его приукрашу.

– А как насчет ретранслятора звука? Тот, кто не слышал ритуального клича вождей навахо, может здорово перепугаться.

– Годится!

День был на исходе. Под соснами сгущался сумрак, воздух посвежел. Эверард, расправившись наконец с сэндвичем, стал с помощью бинокля следить за тем, как авангард монгольского отряда выбирает место для лагеря – именно там, где он и предсказал. Прискакали еще несколько всадников с добытой за день дичью и стали готовить ужин. На закате показался и сам отряд; монголы выставили караул и принялись за еду. Тохтай действительно не терял ни минуты, стараясь использовать все светлое время суток. Пока не стемнело, Эверард то и дело поглядывал на охранявших лагерь всадников с натянутыми луками. Ему никак не удавалось справиться с волнением – ведь он встал на пути воинов, от поступи которых дрожала земля.

Над снежными вершинами замерцали первые звезды. Пора было браться за работу.

– Привязал лошадей, Джо? Они могут перепугаться. Монгольские перепугаются, я уверен. Ладно, поехали!

Эверард щелкнул главным тумблером и присел на корточки перед тускло освещенным пультом управления своего аппарата.

Вначале между небом и землей появилось еле заметное голубое мерцание. Затем сверкнули молнии, разносившие одним ударом деревья в щепки; по небу зазмеились языки огня, от грохота задрожали склоны гор. Эверард бросил в бой шаровые молнии: оставляя за собой шлейф искр, эти сгустки пламени, крутясь и кувыркаясь, понеслись к лагерю и стали взрываться над ним, раскалив небо добела.

Оглохший и наполовину ослепший, Эверард кое-как справился с управлением, и теперь над холмом появился флюоресцирующий слой ионизированного воздуха. Словно северное сияние, заколыхались громадные кроваво-красные и мертвенно-белые полотнища; в паузах между ударами грома было слышно исходившее от них шипение. Вперед выступил Сандоваль. Раздевшись до пояса, он с помощью глины разрисовал себя древними индейскими узорами; ничем не прикрытое лицо было вымазано землей и до неузнаваемости искажено гримасой. Просканировав это изображение, машина внесла в него дополнительные изменения. Перед монголами на фоне светового занавеса предстала громадная, выше гор, фигура. Скользя в странном танце, она моталась между линией горизонта и небом, издавая громоподобные завывания и взвизгивания.

Эверард скорчился, пальцы словно примерзли к пульту. Им овладел первобытный ужас, разбуженный в глубинах его существа этим танцем.

«Черт побери! Если им и этого будет недостаточно…»

К нему вернулась способность рассуждать, и он даже взглянул на часы. Полчаса… Дать им еще минут пятнадцать, чтобы все постепенно затихло?… Они наверняка останутся в лагере до рассвета, а не разбегутся в темноте кто куда – на это дисциплины у них хватит… Следовательно, нужно затаиться еще на несколько часов, а затем нанести последний удар по их нервам, спалив электрическим разрядом дерево прямо посреди лагеря… Эверард махнул Сандовалю рукой. Индеец, по-видимому, устал сильнее, чем можно было предположить; тяжело дыша, он тут же сел на землю.

– Отличное шоу, Джонни! – сказал Эверард, когда грохот затих. Собственный голос показался ему каким-то дребезжащим и чужим.

– Я, наверное, целую вечность не проделывал ничего подобного, – пробормотал Сандоваль.

Он чиркнул спичкой – в наступившей тишине этот звук заставил обоих вздрогнуть. Пламя на мгновение осветило его поджатые губы. Спичку он сразу же отбросил, и теперь в темноте виднелся только огонек сигареты.

– В резервации никто из нас не воспринимал все это всерьез, – продолжил он немного погодя. – Некоторые старики заставляли нас, мальчишек, разучивать ритуальные танцы, чтобы мы сохраняли древний обычай и не забывали о том, кто мы такие. А мы хотели только заработать немного мелочи, танцуя для туристов.

Он снова надолго умолк. Эверард окончательно погасил проектор. В наступившей темноте, словно маленький Алголь[14], то разгоралась, то затухала сигарета Сандоваля.

– Для туристов! – повторил он и через несколько минут продолжил: – Сегодня я танцевал не просто так, а с определенной целью. Я никогда раньше не вкладывал в танец этого смысла.

Эверард молчал.

Внезапно одна из лошадей, забившаяся на привязи во время «представления» и до сих пор не успокоившаяся, тихо заржала.

Эверард вскинул голову. Вокруг царил непроницаемый мрак.

– Ты что-нибудь слышал, Джо?

В глаза ему ударил луч фонарика.

Ослепленный, он на какое-то мгновение застыл, а затем с проклятием вскочил на ноги, выхватывая свой парализующий пистолет. Из-за дерева к нему метнулась тень, и он тут же получил удар по ребрам. Эверард отшатнулся, но парализатор оказался наконец у него в руке, и он выстрелил наугад.

Луч фонарика снова зашарил вокруг. Эверард краем глаза увидел Сандоваля. Оружие навахо так и осталось в его одежде, поэтому он просто увернулся от удара монгольского клинка. Нападавший снова взмахнул саблей, и тогда Сандоваль воспользовался приемом дзюдо. Он упал на колено, неповоротливый монгол промахнулся и налетел животом прямо на подставленное плечо. Сандоваль тут же выпрямился, ударив противника снизу ребром ладони в подбородок, а когда голова в шлеме откинулась назад, рубанул монгола еще раз, по кадыку; выхватив у него саблю, он повернулся и парировал удар сзади.

Лающие выкрики монголов перекрыл чей-то голос, отдававший приказы. Эверард попятился. Одного из нападавших он оглушил, но на пути к роллеру встали другие. Он повернулся к ним, и в этот момент ему на плечи набросили аркан, затянув его одним умелым движением. Эверард упал, и на него тут же навалились четверо. Он успел увидеть, что с полдюжины монголов бьют Сандоваля древками копий по голове, но тут ему самому стало не до наблюдений. Ему дважды удавалось подняться, но к этому времени он потерял парализатор, маузер из кобуры вытащили, а низкорослые воины и сами неплохо владели приемами борьбы явара[15]. Его поволокли по земле, избивая на ходу кулаками, сапогами и рукоятками кинжалов. Сознания он так и не потерял, но в какой-то момент ему все стало безразлично.

6

Тохтай снялся со стоянки еще до рассвета. Когда выглянуло солнце, его отряд уже пробирался между редкими рощицами по дну широкой долины. Местность становилась ровнее и суше, тянувшиеся справа горы отодвигались все дальше: виднелось только несколько снежных вершин, да и те почти сливались с белесым небом.

Монгольские лошадки неутомимо бежали вперед – стучали копыта, скрипела и побрякивала сбруя. Колонна, когда Эверард на нее оглядывался, сливалась у него в глазах в единое целое: поднимались и опускались копья, ниже колыхались бунчуки, перья и плащи, под шлемами виднелись смуглые узкоглазые лица, тут и там мелькали причудливо разрисованные панцири. Никто не разговаривал, а по выражению этих лиц он ничего прочесть не мог.

Голова у него до сих пор кружилась. Руки ему оставили свободными, но привязали к стременам ноги, и веревка натирала кожу. Кроме того, его раздели догола (разумная предусмотрительность: кто знает, что зашито у него в одежде?), а выданное взамен монгольское обмундирование оказалось смехотворно мало. Пришлось распороть швы, прежде чем он смог с горем пополам натянуть на себя куртку.

Проектор и роллер остались на холме. Тохтай не рискнул взять с собой эти могущественные орудия. Ему даже пришлось наорать на своих перепуганных воинов, прежде чем они согласились увести странных лошадей, которые бежали теперь среди вьючных кобыл – с седлами и скатками на спинах, но без всадников.

Послышался частый стук копыт. Один из лучников, охранявших Эверарда, что-то проворчал и направил своего коня чуть в сторону. Его место занял Ли Тайцзун.

Патрульный хмуро посмотрел на него.

– Ну что? – спросил он.

– Боюсь, твой друг больше не проснется, – ответил китаец. – Я устроил его немного поудобнее.

«…Привязав его, так и не пришедшего в сознание, ремнями к самодельным носилкам между двумя лошадьми. Конечно, это сотрясение мозга от ударов, полученных вчерашней ночью. В госпитале Патруля его быстро поставили бы на ноги. Но наша ближайшая база в Ханбалыке, и мне как-то не верится, что Тохтай позволит вернуться к роллеру и воспользоваться рацией. Джон Сандоваль умрет здесь, за шестьсот пятьдесят лет до своего рождения».

Эверард посмотрел в холодные карие глаза, заинтересованные, глядящие даже с некоторым сочувствием, но чужие. Он понимал, что все бесполезно: доводы, которые в его время сочли бы разумными, покажутся здесь тарабарщиной, но попробовать следовало.

– Неужели ты не можешь хотя бы объяснить Тохтаю, какую беду он навлекает на себя и на всех своих людей?

Ли погладил раздвоенную бородку.

– Мне совершенно ясно, досточтимый, что твой народ владеет неизвестными нам искусствами, – сказал он. – Но что с того? Варвары, – он быстро оглянулся на карауливших Эверарда монголов, но те, очевидно, не понимали диалекта сун, на котором он говорил, – захватили множество царств, превосходивших их во всем, кроме умения воевать. Теперь нам уже известно, что вы, э-э, кое-что выдумали, когда говорили о враждебной империи поблизости от этих земель. Зачем ваш царь пытался запугать нас обманом, если у него нет оснований бояться нас?

Эверард осторожно возразил:

– Наш славный император не любит кровопролития. Но если вы вынудите его нанести удар…

– Прошу тебя! – Ли поморщился и махнул своей изящной рукой, будто отгоняя какое-то насекомое. – Рассказывай Тохтаю все, что угодно, я не стану вмешиваться. Возвращение домой меня не опечалит – я ведь отправился сюда только по приказу императора. Но когда мы говорим с глазу на глаз, не стоит считать собеседника глупцом. Господин, разве ты не понимаешь, что нет такой угрозы, которая испугала бы этих людей? Смерть они презирают; любая, даже самая длительная пытка рано или поздно убьет их, а самое постыдное увечье не страшно человеку, способному прокусить свой язык и умереть. Тохтай сознает, что если он сейчас повернет назад, то покроет себя вечным позором, а продолжив путь, может стяжать бессмертную славу и несметные богатства.

Эверард вздохнул. Его собственное унизительное пленение действительно оказалось поворотным пунктом. Шоу с молниями едва не заставило монголов удрать без оглядки. Многие с воплями попадали на землю (после этого все они будут вести себя еще агрессивнее, чтобы стереть воспоминания о своем малодушии). Тохтай пошел в атаку на источник грозы скорее с перепугу, а также из вызова: лишь горстка людей и лошадей была способна сопровождать его. Да и сам Ли приложил к этому руку: скептичный ученый муж, знакомый с уловками фокусников и чудесами пиротехники, уговорил Тохтая напасть первым, пока их не прикончило ударом молнии.

«Истина, сынок, заключается в том, что мы недооценили этих людей. Нам следовало взять с собой специалиста, нутром чувствующего все тонкости их культуры. Так нет же, мы решили, что нам хватит собственных знаний. А теперь что? Спасательная экспедиция Патруля в конце концов обязательно появится, но Джо умрет через день-два… – Эверард взглянул на каменное лицо воина, ехавшего слева. – Вполне вероятно, что и меня к тому времени не будет в живых. Они все еще нервничают и охотно свернут мне шею».

И даже если другая группа Патруля выручит его из этой передряги (что маловероятно), то как потом смотреть в глаза товарищам? От агента-оперативника, учитывая особые привилегии этого статуса, ожидают умения овладеть любой ситуацией без посторонней помощи… не ставя при этом под угрозу жизнь других, не менее ценных сотрудников.

– Так что я со всей искренностью советую тебе больше не пытаться обмануть нас.

– Что? – Эверард обернулся к Ли.

– Ты что, не понимаешь? – удивился китаец. – Ведь наши местные проводники сбежали. Но мы рассчитываем вскоре встретить другие племена, завязать с ними знакомство…

Эверард кивнул раскалывающейся от боли головой. Солнечный свет резал ему глаза. Его не удивляло успешное продвижение монголов через десятки разноязыких областей. Если не забивать ум грамматическими тонкостями, за несколько часов можно выучить необходимый минимум слов и жестов, а потом днями и неделями практиковаться, разговаривая с нанятыми провожатыми.

– …и брать проводников от одного племени до другого, как мы делали раньше, – продолжал Ли. – Если ты поведешь нас в неправильном направлении, это быстро обнаружится и Тохтай накажет тебя самым нецивилизованным образом. С другой стороны, верная служба будет вознаграждена. Ты сможешь рассчитывать на высокое положение при здешнем дворе – когда мы завоюем эти земли.

Эверард не шелохнулся. Брошенная невзначай похвальба словно контузила его.

Он предполагал, что Патруль пришлет другую группу. Ведь что-то должно помешать возвращению Тохтая. Но так ли уж это очевидно? Разве стали бы приказывать им вмешаться в ход истории, если бы в этой самой точке континуума – каким-то парадоксальным, непостижимым для логики двадцатого века образом – не возникла неопределенность, какое-то нарушение…

Тысяча чертей! Монгольская экспедиция может увенчаться успехом! Возможно, будущее Американское ханство, о котором Сандоваль даже не смел мечтать, окажется реальностью…

В пространстве-времени бывают изгибы и разрывы. Мировые линии могут раздваиваться и стягиваться в петли, в результате чего внезапно возникают предметы и происходят ничем не обусловленные события. Но эти бессмысленные перебивы быстро исчезают и забываются. Так случится и с Мэнсом Эверардом, застрявшим в прошлом вместе с мертвым Джоном Сандовалем, – с Мэнсом Эверардом, прибывшим из будущего, которого никогда не будет, в качестве агента Патруля Времени, которого никогда не было.

7

На заходе солнца немилосердная гонка привела отряд на равнину, поросшую полынью и колючим кустарником. Кое-где поднимались бурые кручи холмов. Из-под копыт лошадей летела пыль. Редкие серебристо-зеленые кусты, стоило их задеть, распространяли вокруг благоухание – больше ни на что они не годились.

Эверард помог уложить Сандоваля на землю. Глаза навахо были закрыты, осунувшееся лицо горело от жара. Иногда он начинал беспокойно метаться, что-то бормоча. Намочив тряпку, Эверард выжал немного воды на его потрескавшиеся губы, но больше ничего сделать не мог.

На этот раз монголы держались гораздо раскованнее. Они одолели двух великих колдунов и теперь не опасались возможного нападения; скрытый смысл происшедшего стал понемногу до них доходить. Оживленно переговариваясь, они занимались обычной работой по лагерю, а после своей скромной трапезы развязали кожаные бурдюки с кумысом.

Эверард остался рядом с Сандовалем. Они находились почти в середине лагеря. К ним приставили двух караульных, которые молча сидели в нескольких ярдах с луками наготове. Время от времени один из них вставал подбросить веток в маленький костер. Вскоре разговоры затихли. Даже этих железных людей сморила усталость: заснули все, кроме объезжавших лагерь дозорных, у которых тоже слипались глаза. От костров остались только тлеющие угли, а на небе тем временем загорелись звезды. Где-то вдалеке завыл койот. Эверард потеплее закутал товарища – в слабом свете костра было видно, что листья полыни блестят от инея. Сам он завернулся в плащ, мечтая о том, чтобы монголы вернули ему хотя бы трубку.

Сухая земля заскрипела под ногами. Караульные выхватили из колчанов стрелы. В свете костра показался Тохтай – в накидке, с непокрытой головой. Воины низко поклонились и отодвинулись в тень.

Тохтай остановился. Эверард взглянул на него и снова опустил глаза. Некоторое время нойон разглядывал Сандоваля.

– Не думаю, что твой друг доживет до следующего заката, – необычайно мягко сказал наконец он.

Эверард неопределенно хмыкнул.

– Есть ли у вас лекарства, которые могут помочь? – спросил Тохтай. – В ваших седельных сумках много странных вещей.

– Есть средство от воспаления, есть – от боли, – машинально ответил Эверард. – Но у него пробита голова, ему может помочь лишь умелый врач.

Тохтай присел и протянул руки к огню.

– Жаль, но у нас нет костоправа.

– Ты мог бы отпустить нас, – сказал Эверард, не надеясь на успех. – Моя колесница осталась на месте вчерашнего привала. Она успела бы доставить нас туда, где его вылечат.

– Ты же знаешь, я не могу этого сделать. – Тохтай усмехнулся. Жалости к умирающему как не бывало. – В конце концов, Эбурар, вы сами навлекли на себя беду.

Он был прав, и патрульный промолчал.

– Я тебе это в вину не ставлю, – продолжал Тохтай, – даже хочу, чтобы мы были друзьями. Не то бы я остался здесь на несколько дней и вытянул из тебя все, что ты знаешь.

– Ты уверен? – вспыхнул Эверард.

– Уверен! Если от боли тебе нужно лекарство… – Тохтай по-волчьи оскалил зубы. – Однако ты можешь пригодиться как заложник или еще зачем-нибудь. А твоя дерзость мне по душе. Я даже расскажу тебе о своей догадке. Я подумал: а что, если ты совсем не из той богатой южной страны? По-моему, ты просто странствующий шаман и вас не так много. Вы уже взяли власть над южным царем или пытаетесь и не хотите, чтобы вам кто-то помешал. – Тохтай сплюнул в костер. – Все как в старых преданиях, но там герой всегда одолевает колдуна. Почему бы и мне не попробовать?

– Ты узнаешь, почему это невозможно, нойон.

«Так ли уж это теперь невозможно?» Эверард вздохнул.

– Ну-ну! – Тохтай хлопнул его по спине. – Может, ты мне хоть что-нибудь расскажешь? Ведь кровной вражды между нами нет. Будем друзьями.

Эверард указал на Сандоваля.

– Жаль, конечно, – сказал Тохтай, – но он же сопротивлялся слуге великого хана. Брось, Эбурар, давай лучше выпьем. Я пошлю за бурдюком.

Патрульный поморщился.

– Так у нас мир не заключают.

– А-а, твой народ не любит кумыс? Боюсь, у нас ничего другого нет. Вино мы уже давно выпили.

– Ну а мое виски? – Эверард посмотрел на Сандоваля и снова уставился в темноту. Холод все сильнее пробирал его. – Вот что мне сейчас нужно!

– Что-что?

– Наше питье. У нас фляги в седельных сумках.

– Ну… – заколебался Тохтай. – Хорошо. Пойдем принесем его сюда.

Караульные пошли следом за своим начальником и его пленником – через кустарник, мимо спящих воинов, к куче снаряжения, которое тоже охранялось. Один из часовых зажег от своего костра ветку, чтобы посветить Эверарду.

Мускулы у патрульного напряглись: он спиной почувствовал, что монголы, натянув луки, взяли его на прицел; стараясь не делать резких движений, он присел на корточки и стал рыться в вещах. Найдя обе фляги с шотландским виски, он вернулся на прежнее место.

Тохтай сел возле костра и стал наблюдать за Эверардом. Тот плеснул в колпачок фляги немного виски и одним махом опрокинул его в рот.

– Странно пахнет, – сказал монгол.

Патрульный протянул ему флягу.

– Попробуй.

Он поддался чувству одиночества. Да и Тохтай был не таким уж плохим парнем – конечно, по меркам его эпохи. А когда рядом умирает напарник, можно выпить хоть с самим Сатаной, лишь бы забыться. Монгол подозрительно потянул воздух носом, снова взглянул на Эверарда, помедлил, а потом, явно рисуясь, поднес флягу к губам и запрокинул голову.

– Ву-у-у-у!

Эверард едва успел поймать флягу, не дав вылиться ее содержимому. Тохтай хватал ртом воздух и плевался. Один караульный натянул лук, а другой, подскочив к Эверарду, вцепился ему в плечо. Блеснула занесенная сабля.

– Это не яд! – воскликнул патрульный. – Просто для него питье слишком крепкое. Смотрите, я сейчас выпью еще.

Тохтай взмахом руки отослал караульных и уставился на Эверарда слезящимися глазами.

– Из чего вы это делаете? – кое-как выдавил из себя он. – Из драконьей крови?

– Из ячменя. – Эверард не собирался излагать ему принципы перегонки спирта. Он налил себе еще немного виски. – Ладно, пей свое кобылье молоко.

Тохтай причмокнул.

– И впрямь согревает. Как перец. – Он протянул грязную руку. – Дай еще.

Эверард заколебался.

– Ну же! – прорычал Тохтай.

Патрульный покачал головой.

– Я же говорил, для монголов это питье слишком крепкое.

– Что? Смотри у меня, бледнорожее турецкое отродье…

– Ладно, ты сам этого хотел. Я честно предупредил, твои люди свидетели, завтра тебе будет плохо.

Тохтай жадно отхлебнул из фляги, рыгнул и вернул ее обратно.

– Ерунда! Это я просто с непривычки… Пей!

Эверард не торопился, и Тохтай стал терять терпение:

– Поскорей там! Нет, давай сюда другую фляжку.

– Ну ладно. Ты здесь начальник. Но я прошу, не тягайся со мной. Ты не выдержишь.

– Это я-то не выдержу? Да я в Каракоруме перепил двадцатерых! И не каких-нибудь там китаез, а истинных монголов… – Тохтай влил в себя еще пару унций.

Эверард осторожно потягивал виски. Слегка жгло в горле, но голова оставалась ясной – слишком велико было нервное напряжение. Внезапно его осенило.

– Холодная сегодня ночь, – сказал он, протягивая флягу ближнему караульному. – Выпейте по глотку, ребята, согрейтесь.

Слегка опьяневший Тохтай поднял голову.

– Это ведь хорошее питье, – возразил он. – Слишком хорошее для… – Опомнившись, он проглотил конец фразы. Какой бы деспотичной и жестокой ни была Монгольская империя, ее командиры всегда делились добычей со своими подчиненными.

Обиженно покосившись на нойона, караульный схватил флягу и поднес ее к губам.

– Эй, поосторожнее, – предупредил Эверард. – Оно крепкое.

– Кому крепкое, мне? – Тохтай сделал еще несколько глотков и погрозил пальцем. – Трезв как бонза. Плохо быть монголом. Сколько ни пей, все равно не опьянеешь.

– Ты это жалуешься или хвастаешь? – спросил Эверард.

Отдышавшись, первый караульный передал виски своему товарищу и, вернувшись на место, вытянулся по стойке «смирно». Тохтай тем временем снова приложился к фляге.

– А-а-а-а-х! – выдохнул он, вытаращив глаза. – Хорошо! Ну ладно, пора спать. Эй, вы там, отдайте ему питье!

Кое-как справившись с волнением, Эверард насмешливо бросил:

– Спасибо, я, пожалуй, выпью еще. А тебе больше нельзя – хорошо, что ты это понял.

– Ч-чего? – уставился на него Тохтай. – Да я… Для монгола все это – тьфу! – И он шумно забулькал.

Другой флягой снова завладел первый караульный: воспользовавшись моментом, он еще раз торопливо отхлебнул из нее.

Эверард перевел дух. Его идея могла сработать. Могла.

Тохтай привык к попойкам. И ему, и его людям наверняка были нипочем и кумыс, и вино, и эль, и медовуха, и квас, и то кислое пиво, которое здесь называли рисовым вином, – в общем, любые напитки того времени. Они прекрасно знали, когда им нужно остановиться, пожелать остальным доброй ночи и направиться прямиком в постель. А дело в том, что простым сбраживанием невозможно получить напиток крепче двадцати четырех градусов, – продукты брожения останавливают процесс. В большинстве же напитков тринадцатого века содержание алкоголя едва ли превышало пять процентов, и вдобавок все они изобиловали питательными веществами.

Шотландское виски – совсем другое дело. Если пить его как пиво (и даже как вино), жди неприятностей. Сначала, незаметно для себя, перестаешь что-либо соображать, а вскоре вообще лишаешься сознания.

Эверард потянулся к караульному за флягой.

– Отдай! А то все выпьешь!

Воин ухмыльнулся, глотнул еще разок и передал флягу товарищу. Эверард поднялся на ноги и стал униженно выпрашивать ее. Караульный пихнул его в живот, и патрульный упал навзничь. Монголы так и повалились друг на друга от хохота. Такую удачную шутку стоило отметить.

Только Эверард увидел, как отключился Тохтай. Сидевший с поджатыми ногами нойон просто откинулся назад. В этот момент костер вспыхнул ярче и осветил его глупую ухмылку. Эверард припал к земле.

Через несколько минут свалился один из караульных. Он зашатался, опустился на четвереньки и изверг из себя обед. Другой повернулся к нему и заморгал, нашаривая саблю.

– Ч-что такое? – выдохнул он. – Ч-что ты дал нам? Яд?

Эверард вскочил.

Он перепрыгнул через костер и, прежде чем монгол успел среагировать, бросился к Тохтаю. С громким криком караульный заковылял к нему. Эверард нашарил саблю Тохтая и выхватил ее из ножен. Воин замахнулся на него своим клинком, но Эверард не хотел убивать практически беспомощного человека. Подскочив вплотную к нему, он выбил саблю у него из рук и ударил монгола кулаком в живот. Тот упал на колени, его вырвало, и он тут же заснул.

Эверард бросился прочь. В темноте, окликая друг друга, зашевелились монголы. Он услышал стук копыт – один из дозорных спешил узнать, в чем дело. Кто-то выхватил из едва теплившегося костра ветку и принялся размахивать ею, пока она не вспыхнула. Эверард распростерся на земле. Мимо куста, за которым он спрятался, пробежал воин. Патрульный скользнул в темноту. Позади раздался пронзительный вопль, а затем – пулеметная очередь проклятий: кто-то обнаружил нойона.

Эверард вскочил и пустился бежать туда, где под охраной паслись стреноженные лошади. На раскинувшейся под колючими звездами серо-белой равнине они выглядели темным пятном. Навстречу Эверарду галопом понесся один из дозорных.

– В чем дело? – раздался его крик.

– Нападение на лагерь! – гаркнул в ответ патрульный. Ему нужно было выиграть время, чтобы всадник не выстрелил, а подъехал поближе. Он пригнулся, и монгол увидел только какую-то сгорбленную, закутанную в плащ фигуру. Подняв облако пыли, он осадил лошадь. Эверард прыгнул вперед.

Прежде чем его узнали, он успел схватить лошадь под уздцы. Дозорный вскрикнул и, выхватив саблю, рубанул сверху вниз. Но Эверард находился слева от него и легко отразил неуклюжий удар. Его ответный выпад достиг цели – он почувствовал, как лезвие вошло в мышцу. Испуганная лошадь встала на дыбы. Вылетев из седла, всадник покатился по земле, но все-таки поднялся, пошатываясь и рыча от боли. Эверард тем временем успел вдеть ногу в круглое стремя. Монгол заковылял к нему. Кровь, струившаяся из раны в ноге, при свете звезд казалась черной. Эверард вскочил на лошадь, ударил ее саблей плашмя по крупу и направился к табуну. Наперерез ему устремился другой всадник. Эверард пригнулся – мгновение спустя над ним прожужжала стрела. Угнанная лошадь забилась под незнакомым седоком, и на то, чтобы справиться с ней, у Эверарда ушла почти минута. Догнав его и схватившись врукопашную, лучник запросто мог бы взять над ним верх, но он, стреляя на ходу, по привычке проскакал мимо, так ни разу и не попав из-за темноты. Прежде чем монгол смог развернуться, Эверард скрылся в ночи.

Размотав с седельной луки аркан, патрульный ворвался в испуганный табун. Он набросил веревку на ближайшую лошадь, которая, на его счастье, оказалась смирной; наклонившись, Эверард саблей разрубил путы и поскакал прочь, ведя ее в поводу. Проехав через табун, он двинулся на север.

«Конная погоня, долгая погоня, – ни с того ни с сего забормотал он про себя. – Если не сбить их со следа, меня обязательно догонят. Что ж, насколько я помню географию, к северо-западу отсюда должны быть отложения застывшей лавы».

Он оглянулся. Пока его никто не преследовал. Конечно, им понадобится какое-то время, чтобы организоваться. Однако…

Над ним сверкнули узкие молнии. Позади загремел расколотый ими воздух. Его забил озноб – но не от ночного холода. Погонять лошадь он перестал: теперь можно было не торопиться. Все это означало, что Мэнс Эверард…

…вернулся к темпороллеру и отправился на юг в пространстве и назад во времени – именно в эту точку.

«Чисто сработано», – подумал он.

Правда, в Патруле подобная помощь самому себе не приветствовалась. Слишком большой риск возникновения замкнутой причинно-следственной цепи, когда прошлое и будущее меняются местами.

«Но сейчас все сойдет мне с рук. Даже выговора не объявят. Потому что я спасаю Джо Сандоваля, а не себя. Я уже освободился. От погони я могу отделаться в горах, которые я знаю, а монголы – нет. Прыжок во времени – только для спасения друга. А кроме того (к сердцу подступила горечь), все наше задание – не что иное, как попытка будущего вернуться назад и сотворить собственное прошлое. Если бы не мы, монголы вполне могли завладеть Америкой, и тогда никого из нас никогда бы не существовало».

Огромное черное небо было ясным: редко увидишь столько звезд. Над заиндевевшей землей сверкала Большая Медведица, в тишине звонко стучали копыта. Никогда еще Эверарду не было так одиноко.

– А что я делаю там, в лагере? – спросил он вслух. Ответ пришел к нему тут же, и он немного успокоился.

Подчинившись ритму скачки, он одолевал милю за милей. Он хотел поскорее покончить с этим делом. Но то, что ему предстояло, оказалось не таким отвратительным, как он опасался.

Тохтай и Ли Тайцзун никогда не вернулись домой. Но не потому, что погибли в море или в лесах. Просто с небес спустился колдун и перебил молниями всех лошадей, а потом разбил и сжег корабли в устье реки. Ни один китайский моряк не осмелится плавать в этих коварных морях на неуклюжих судах, которые можно построить здесь. Ни один монгол и не подумает возвращаться домой пешком. Вероятно, так все и было. Экспедиция осталась в Америке, ее участники взяли себе в жены индианок и прожили здесь до конца своих дней. Племена чинуков, тлинкитов, нутка (весь здешний потлач[16]) с их большими морскими каноэ, вигвамами и медными изделиями, мехами и одеждой, а также с их высокомерием… Что ж, и монгольский нойон, и даже ученый-конфуцианец могли прожить куда менее счастливую и полезную жизнь, чем та, что привела к появлению такого народа.

Эверард кивнул – об этом хватит. С крушением кровожадных замыслов Тохтая смириться было куда легче, чем с истинным обликом Патруля, который был для него семьей, родиной и смыслом жизни. А далекие супермены оказались в конце концов не такими уж идеалистами. Они вовсе не охраняли «божественно упорядоченный» ход событий, который породил их самих. Тут и там они вмешивались в историю, создавая собственное прошлое… Можешь не спрашивать, существовала ли хоть когда-нибудь «изначальная» картина исторических событий. И не задумывайся об этом. Взгляни на извилистую дорогу, которой пришлось идти человечеству, и скажи себе, что если кое-где она и оставляет желать лучшего, то некоторые ее участки могли быть гораздо хуже.

– Пусть крупье – мошенник, – сказал Эверард вслух, – но это единственная игра в городе.

В тишине белой от инея гигантской равнины его голос прозвучал так громко, что он не произнес больше ни слова. Он прикрикнул на лошадь, и та помчала его на север.

Delenda est[17]

Перевод Н. Науменко

1

Охотиться в Европе двадцать тысяч лет назад одно удовольствие, а об условиях для зимних видов спорта и говорить нечего. Поэтому Патруль Времени, неусыпно заботясь о своих высококвалифицированных специалистах, построил охотничий домик в Пиренеях плейстоценового периода.

Мэнс Эверард стоял на застекленной веранде и смотрел на север, туда, где за ледяными вершинами гор и полосой лесов тянулась болотистая тундра. Широкоплечий патрульный был облачен в свободные зеленые брюки и куртку из термосинта двадцать третьего века, обут в сапожки, сшитые во Французской Канаде девятнадцатого века, а в зубах сжимал старую вересковую трубку неизвестного происхождения. Им владело какое-то смутное беспокойство, и он не обращал внимания на шум, доносившийся сюда из домика, где полдюжины агентов Патруля пили, болтали и бренчали на рояле.

Заснеженный двор пересек проводник-кроманьонец – высокий ладный парень с раскрашенным лицом; его одежда напоминала эскимосскую (бытует странное представление, что первобытный человек, живший в ледниковом периоде, не додумался до куртки, штанов и обуви). За поясом у него торчал стальной нож – проводники предпочитали такую плату. Здесь, в далеком прошлом, Патруль мог действовать достаточно свободно, не опасаясь исказить ход истории: металл съест ржавчина, а странных пришельцев забудут через век-другой. Главной бедой были сотрудницы Патруля из эпох, отличавшихся свободой нравов: они то и дело заводили романчики с местными охотниками.

Питер ван Саравак (венерианин голландско-индонезийского происхождения, из начала двадцать четвертого века), гибкий темноволосый юноша, благодаря своей внешности и манерам успешно конкурировавший с кроманьонцами, присоединился к Эверарду. С минуту они стояли молча. Они понимали друг друга без слов – Питер тоже был агентом-оперативником, которого в любой момент могли отправить с заданием в любую эпоху. Ему уже доводилось сотрудничать с американцем, и отдыхать они поехали вместе.

Саравак заговорил первым – на темпоральном:

– Говорят, под Тулузой выследили парочку-другую мамонтов.

Возникнуть Тулузе предстояло еще очень не скоро, но от привычных оборотов речи отвыкнуть не так-то просто.

– Я уже одного подстрелил, – пробурчал Эверард. – И на лыжах катался, и по скалам лазал, и на пляски аборигенов насмотрелся…

Ван Саравак кивнул, достал сигарету и щелкнул зажигалкой. Он затянулся, и на его тонком смуглом лице отчетливо выступили скулы.

– Конечно, побездельничать приятно, – согласился он, – но жизнь на природе все-таки приедается.

Им оставалось отдыхать еще две недели. Теоретически, отпуск не был ограничен, поскольку всегда можно вернуться почти сразу после отбытия, но никто так не делал: какую-то вполне определенную часть своей жизни патрульный должен был посвятить работе. (Тебе никогда не говорили, когда ты умрешь, а здравый смысл подсказывал, что не стоит выяснять это самому. К тому же ничто не определено раз и навсегда – время изменчиво, а Патруль давал своим сотрудникам возможность пройти омоложение с помощью техники данеллиан.)

– Вот бы сейчас махнуть туда, – продолжал ван Саравак, – где много света, музыка и девочки, которые слыхом не слыхивали о темпоральных путешествиях…

– Идет! – согласился Эверард.

– Рим времен Августа? – выпалил венерианин. – Ни разу там не был. Язык и обычаи можно выучить под гипнозом прямо здесь…

Эверард покачал головой.

– Ты переоцениваешь Рим. Если не забираться слишком далеко в будущее, то самая подходящая обстановка для разложения – в моем времени. Скажем, Нью-Йорк… То есть если знаешь нужные телефонные номера. Вот как я.

Ван Саравак ухмыльнулся.

– И в моем секторе кое-что есть. Но, по правде говоря, пионерские цивилизации не слишком поощряют изящное искусство развлечений. Ну ладно, давай смотаемся в Нью-Йорк, в… какой год?

– Давай в тысяча девятьсот шестидесятый. В последний раз в моем официальном обличье я был именно там.

Обменявшись улыбками, они пошли собирать вещи. Эверард предусмотрительно запасся для своего друга костюмом двадцатого века.

Укладывая одежду и бритвенный прибор в чемоданчик, американец мельком подумал, сможет ли он угнаться за ван Сараваком. Он никогда не был забубенным гулякой, а идея попойки в каком-нибудь закоулке пространства-времени просто не приходила ему в голову. Хорошая книга, дружеская беседа за кружкой пива – для него этого было вполне достаточно. Но даже самому положительному трезвеннику нужно иногда встряхнуться.

А то и не просто встряхнуться. Если ты агент-оперативник Патруля Времени, если твоя работа в «Компании прикладных исследований» – только ширма для странствий и сражений во всех эпохах человеческой истории, если ты видишь, как эту историю, пусть в мелочах, переписывают заново – и делает это не Бог, с чем еще можно смириться, а простые смертные, которым свойственно ошибаться, потому что даже данеллианам довольно далеко до Бога, если тебя постоянно преследует страх перед таким изменением, после которого окажется, что ни тебя, ни твоего мира нет и никогда не было… Иссеченное шрамами лицо Эверарда сморщилось. Он провел рукой по жестким каштановым волосам, словно отгоняя непрошеные мысли. Что толку? Язык и логика бессильны перед лицом парадокса. В такие моменты лучше просто расслабиться – что он и делал.

Он взял чемоданчик и пошел за Питером ван Сараваком в гараж, где стоял их маленький двухместный антигравитационный роллер с лыжным шасси. Глядя на эту машину, никто бы не подумал, что ее приборы могут быть настроены на любую точку Земли и любой момент ее истории. Но ведь и самолет не менее удивительное явление. И корабль. И костер.

С моей блондинкой рядом

Приятно погулять,

С моей блондинкой рядом

Приятно рядом спать.

Усаживаясь на заднее сиденье роллера, ван Саравак запел эту французскую песенку, и пар от его дыхания заклубился в морозном воздухе. Песню он выучил в армии Людовика XIV, которую однажды сопровождал. Эверард засмеялся.

– Цыц!

– Ну что ты привязался? – защебетал юноша. – Как прекрасны пространство и время, как великолепен космос! Эй, давай жми на все кнопки!

Эверард не разделял этих восторгов: во всех эпохах он насмотрелся на человеческие страдания. Со временем к этому привыкаешь и черствеешь, но все равно… Когда крестьянин смотрит на тебя глазами измученного животного, или кричит пронзаемый пикой солдат, или город исчезает в пламени ядерного взрыва, внутри что-то рвется. Он понимал фанатиков, пытающихся вмешаться в ход истории. Беда только в том, что они не могли изменить ее к лучшему – даже в мелочах…

Он набрал координаты склада «Прикладных исследований» – удобного и укрытого от посторонних глаз места. Оттуда они отправятся к нему на квартиру, а оттуда уже двинутся развлекаться. Эверард хмыкнул.

– Надеюсь, ты попрощался со своими здешними подружками?

– И очень любезно, уверяю тебя. Хватит копаться! Патока на Плутоне и та быстрее. К твоему сведению, эта машина ходит не на веслах.

Эверард пожал плечами и нажал на стартер. Гараж тут же исчез.

2

Сильный толчок чуть было не сбросил патрульных.

Мало-помалу окружающее прояснилось. Роллер материализовался в нескольких дюймах над поверхностью земли (точка выхода не могла оказаться внутри твердого тела – за этим следило специальное устройство), и от неожиданной встряски у патрульных лязгнули зубы. Машина стояла на какой-то площади. Рядом, из чаши, которую обвивали каменные виноградные лозы, бил фонтан. Расходившиеся от площади улицы с аляповато раскрашенными домами-коробками из кирпича и бетона высотой от шести до десяти этажей были заполнены людьми, по мостовой катили автомобили странного вида – какие-то неуклюжие колымаги.

– Что за чертовщина? – Эверард взглянул на приборы. Темпороллер доставил их в заданную точку: 23 октября 1960 года, 11.30 утра, Манхэттен, координаты склада… Но налетевший ветер запорошил ему глаза пылью пополам с сажей, пахло печным дымом и…

В руке у ван Саравака тут же оказался акустический парализатор. Люди, окружавшие темпороллер, попятились, выкрикивая какие-то непонятные слова. Какие они все были разные! Рослые блондины с круглыми головами (многие были просто рыжими), индейцы, метисы всех сортов… Мужчины – в свободных цветных блузах, клетчатых юбочках-килтах, шапках, похожих на шотландские, ботинках и гетрах. Волосы по плечи, у многих – висячие усы. Женщины были в длинных, до щиколоток, юбках, а волосы прятали под капюшонами плащей. И мужчины, и женщины носили украшения – массивные браслеты и ожерелья.

– Что произошло? – прошептал венерианин. – Где мы?

Эверард, застыв, лихорадочно перебирал в уме все эпохи, известные ему по путешествиям и книгам. Эти автомобили похожи на паровые – значит, культура индустриальная, но почему радиаторы машин сделаны в виде корабельных носов? Топят углем, – может, период Реконструкции после ядерного века? Нет, килты тогда не носили, да и говорили по-английски…

Ничего похожего он вспомнить не мог. Такой эпохи никогда не было!

– Удираем отсюда!

Его руки уже лежали на пульте, когда на него прыгнул какой-то здоровяк. Сцепившись, они покатились по мостовой. Ван Саравак выстрелил, парализовав одного из нападавших, но тут и его схватили сзади. На них навалились сверху, перед глазами у патрульных поплыли круги…

Эверард смутно увидел каких-то людей в сверкающих медных нагрудниках и шлемах, которые дубинками прокладывали себе дорогу сквозь бушующую толпу. Его извлекли из-под кучи малы и, крепко держа с обеих сторон, надели на него наручники. Затем их обоих обыскали и потащили к большой закрытой машине. «Черный ворон» выглядит одинаково в любой эпохе.

Очнулся он в сырой и холодной камере с железной решетчатой дверью.

– Ради всего святого! – Венерианин рухнул на деревянную койку и закрыл лицо руками.

Эверард стоял у двери, выглядывая наружу. Ему были видны только узкий коридор с цементным полом и камера напротив. Оттуда, через решетку, на них уставился человек с типично ирландской физиономией, выкрикивавший что-то совершенно непонятное.

– Что произошло? – Ван Саравака била дрожь.

– Не знаю, – с расстановкой сказал Эверард. – Просто не знаю. Этим роллером может управлять даже идиот, но, по-видимому, на таких дураков, как мы с тобой, он не рассчитан.

– Такого места не существует, – в отчаянии сказал ван Саравак. – Сон? – Он ущипнул себя и попытался улыбнуться. Губа у него была рассечена и опухла, подбитый глаз начал заплывать. – Рассуждая логически, друг мой, щипок не может служить доказательством реальности происходящего, но определенное успокаивающее действие он оказывает.

– Лучше бы не оказывал! – бросил Эверард.

Он схватился за решетку и с силой тряхнул ее.

– Может, мы все-таки напутали с настройкой? Есть ли где-нибудь на Земле такой город? В том, что это Земля, черт побери, я уверен! Есть ли какой-нибудь город, хоть отдаленно похожий на этот?

– Насколько я знаю, нет.

Эверард взял себя в руки и, вспомнив уроки психотренинга в Академии, сосредоточился. В таком состоянии он мог вспомнить все, что когда-то знал, а его познаний в истории (даже тех эпох, в которых он сам никогда не бывал) с избытком хватило бы на несколько докторских диссертаций.

– Нет, – сказал он наконец. – Никогда не существовало носивших килты брахицефалов, которые бы перемешались с индейцами и использовали паровые автомобили…

– Координатор Стантель Пятый, – пробормотал ван Саравак. – Из тридцать восьмого столетия. Ну, тот великий экспериментатор с его колониями, воспроизводившими культуры прошлого.

– Таких культур никогда не было, – сказал Эверард.

Он уже начал догадываться, что случилось, и сейчас готов был заложить душу, лишь бы эта догадка оказалась неверной. Ему пришлось собрать всю свою волю, чтобы не закричать и не заколотиться головой об стену.

– Нужно подождать, – уныло сказал он.

Полицейский (Эверард полагал, что они находятся в руках закона), который принес им поесть, попробовал заговорить с ними. Ван Сараваку язык напомнил кельтский, но разобрал он всего лишь несколько слов. Еда оказалась неплохой.

Ближе к вечеру их отвели в уборную, а потом позволили умыться, держа все время на мушке. Эверард сумел рассмотреть оружие – восьмизарядные револьверы и длинноствольные винтовки. Помещения освещались газовыми рожками, выполненными в виде все тех же переплетающихся лоз и змей. Обстановка и оружие, как, впрочем, и запахи, соответствовали уровню развития техники начала девятнадцатого века.

На обратном пути он заметил пару надписей на стенах. Шрифт, несомненно, был семитическим, но ван Саравак, который бывал на Венере в израильских поселениях и немного знал иврит, не смог ничего прочесть.

Снова оказавшись взаперти, они увидели, как ведут мыться других заключенных – толпу на удивление веселых оборванцев и пьяниц.

– Кажется, нас удостоили особым вниманием, – заметил ван Саравак.

– Ничего удивительного, – ответил Эверард. – А ты бы что стал делать с таинственными незнакомцами, которые появились из воздуха и применили невиданное оружие?

Ван Саравак повернулся к нему: выглядел он непривычно угрюмым.

– Ты думаешь о том же, о чем и я?

– Вероятно.

Губы венерианина дрогнули, в его голосе послышался ужас.

– Другая мировая линия! Кто-то ухитрился изменить историю.

Эверард кивнул.

Ночь они провели плохо. Сон был бы для них благодеянием, но в других камерах слишком шумели – с дисциплиной здесь, видимо, было неважно. Кроме того, не давали покоя клопы.

Толком не проснувшись, Эверард и ван Саравак позавтракали и умылись; потом им разрешили побриться безопасными бритвами, похожими на те, к которым они привыкли. После этого десять охранников отвели их в какой-то кабинет и выстроились там вдоль стен.

Патрульные уселись за стол и стали ждать. Как и все остальное, мебель здесь была одновременно знакомой и чужой. Через некоторое время показались начальники. Их было двое: совершенно седой краснолицый мужчина в зеленом мундире и кирасе – видимо, шеф полиции – и худощавый метис с суровым лицом; в волосах у него пробивалась седина, но усы были черными. Он носил голубой китель и самый настоящий шотландский берет. Слева на груди у него красовалась золотая бычья голова – видимо, воинский знак различия. В его внешности было что-то орлиное, но общее впечатление портили тонкие волосатые ноги, выглядывавшие из-под килта. Его сопровождали двое вооруженных молодых людей, одетых в такие же мундиры; когда он сел, они встали позади него.

Эверард наклонился и прошептал:

– Держу пари, что это военные. Кажется, нами заинтересовались.

Ван Саравак мрачно кивнул.

Шеф полиции многозначительно откашлялся и что-то сказал… генералу? Тот раздраженно ответил и повернулся к пленникам. Отрывисто и четко он выкрикнул несколько слов – Эверард смог даже разобрать фонемы, но тон ему совсем не понравился.

Так или иначе, им нужно было объясниться. Эверард показал на себя и назвался:

– Мэнс Эверард.

Его примеру последовал ван Саравак.

«Генерал» вздрогнул и заспорил с полицейским. Затем, обернувшись, он выпалил:

– Ирн Симберленд?

– Но! Спикка да Инглиз, – ответил Эверард.

– Готланд? Свеа? Найруин Тевтона?

– Эти названия, если только это названия, напоминают германские, – пробормотал ван Саравак.

– Как и наши имена, сам подумай, – напряженным голосом ответил Эверард. – Может, они думают, что мы немцы?

Он повернулся к генералу.

– Шпрехен зи дойч? – спросил он, но не встретил понимания. – Талер ни свенск? Нидерландс? Денс тунга? Парле ву франсэ? Черт побери, абла устед эспаньол?

Шеф полиции снова откашлялся и показал на себя.

– Кадваладер Мак-Барка, – сказал он. – Генерал Синит ап Сеорн.

По крайней мере так воспринял произнесенное им англосаксонский ум Эверарда.

– Точно, кельтский, – пробормотал он. Под мышками у него выступил пот. – Но все-таки проверим…

Он вопросительно указал на нескольких человек в комнате и в ответ получил такие имена как Гамилькар ап Ангус, Ашшур ир Катлан и Финн О’Картиа.

– Нет… Здесь чувствуется семитический элемент. Это согласуется с их алфавитом.

Ван Саравак облизнул губы.

– Попробуй классические языки, – хрипло предложил он. – Может, нам удастся обнаружить, где эта история сошла с ума?

– Локверисне латина? – (Опять в ответ молчание.) – Элле-нидейс?

Генерал ап Сеорн дернулся и, сощурившись, раздул усы.

– Хеллена? – требовательно спросил он. – Ирн Парфиа?

Эверард покачал головой.

– По крайней мере, о греческом они слышали, – медленно сказал он и произнес еще несколько слов по-гречески, но ему никто не ответил.

Ап Сеорн прорычал что-то одному из своих людей, тот поклонился и вышел. Воцарилось молчание.

Эверард вдруг обнаружил, что будущее его больше не страшит. Да, он попал в переделку, смерть стоит у него за плечами, но, что бы с ним ни случилось, все это сущая ерунда по сравнению с тем, что произошло со всем миром.

«Боже милостивый! Со всем мирозданием!»

С этим было трудно смириться. Перед его мысленным взором поплыли картины Земли, которую он знал, – ее широкие равнины, высокие горы и гордые города. Как живой, встал перед ним отец, и он вспомнил, как в детстве отец, смеясь, подбрасывал его высоко вверх. И мать… Они прожили неплохую жизнь.

А еще там была девушка, с которой он познакомился в колледже, самая прекрасная девчонка из всех – любой парень гордился бы возможностью прогуляться с ней, даже под дождем… Берни Ааронсон – и ночные беседы за кружкой пива, в табачном дыму… Фил Брэкни, который под пулеметным огнем вытащил его с поля боя во Франции… Чарли и Мэри Уиткомб – и крепкий чай у горящего камина в викторианском Лондоне; Кит и Синтия Денисон в их нью-йоркском хромированном гнездышке; Джон Сандоваль среди рыжеватых скал Аризоны… Собака, которая когда-то у него была… Суровые терцины Данте и гремящие шекспировские строки, великолепие Йоркского собора и мост Золотые Ворота… Господи, там была целая человеческая жизнь и жизни тех, кого он знал, – миллиарды людей, которые трудились, страдали, смеялись и уходили во прах, чтобы уступить место своим сыновьям… Всего этого никогда не было.

Подавленный масштабами катастрофы, которых он так и не смог до конца осознать, Эверард только покачал головой.

Солдаты принесли карту и разложили ее на столе. Ап Сеорн повелительно махнул рукой, и Эверард с ван Сараваком склонились над ней.

Да, это было изображение Земли в меркаторовой проекции, правда, как подсказывала им зрительная память, довольно грубое. Континенты и острова были раскрашены в разные цвета, но границы между государствами проходили по-другому.

– Ты можешь прочесть эти названия, Пит?

– Буквы древнееврейские – можно попробовать, – сказал венерианин и начал читать вслух. Ап Сеорн ворчливо его поправлял.

Северная Америка вплоть до Колумбии называлась Инис ир Афаллон – по-видимому, одно государство, разделенное на штаты. Крупнейшей страной Южной Америки была Хай Бразил; кроме нее, там имелось несколько небольших государств с индейскими названиями. Австралазия, Индонезия, Борнео, Бирма, восток Индии и почти все тихоокеанские острова принадлежали Хиндураджу. Афганистан и остальная часть Индии назывались Пенджабом. Китай, Корея, Япония и восток Сибири входили в состав государства Хань. Остальная Россия принадлежала Литторну, который захватывал и большую часть Европы. Британские острова назывались Бриттис, Франция и Нидерланды – Галлис, Пиренейский полуостров – Кельтин. Центральная Европа и Балканы были разделены на множество небольших государств, носивших в большинстве своем гуннские названия. Швейцария и Австрия составляли Гельвецию, Италия называлась Симберленд, Скандинавский полуостров был разделен почти посередине: северная часть называлась Свеа, южная – Готланд. Северная Африка представляла собой, по-видимому, конфедерацию, простиравшуюся от Сенегала до Суэца, а на юге доходившую почти до экватора; она называлась Карфагалан. Южная часть континента состояла из мелких государств, многие из которых носили явно африканские названия. Ближний Восток включал Парфию и Аравию.

Ван Саравак поднял глаза, полные слез.

Ап Сеорн что-то прорычал и ткнул пальцем в сторону карты. Он хотел знать, откуда они.

Эверард пожал плечами и показал вверх. Сказать правду он все равно не мог. Патрульные решили утверждать, что прилетели с другой планеты, поскольку в этом мире вряд ли знали о космических полетах.

Ап Сеорн сказал что-то полицейскому, тот в ответ кивнул. Пленников отвели назад в камеру.

3

– Ну и что теперь? – Ван Саравак тяжело опустился на койку и уставился в пол.

– Будем им подыгрывать. – Эверард помрачнел. – Любым способом нужно добраться до роллера и бежать отсюда. Когда освободимся, тогда и разберемся, что к чему.

– Но что здесь произошло?

– Я же сказал – не знаю! На первый взгляд что-то случилось с греко-римским миром, и победили кельты, но я не могу понять, что именно.

Эверард прошелся по камере. У него созревала печальная догадка.

– Вспомни основные теоретические положения, – начал он. – Каждое событие – результат взаимодействия множества факторов, а не следствие единственной причины. Поэтому-то изменить историю так трудно. Если я отправлюсь, скажем, в Средние века и застрелю одного из голландских предков ФДР[18], он все равно родится в конце девятнадцатого века, потому что его гены и он сам сформированы целым миром предков, – произойдет компенсация. Но время от времени случаются ключевые события. В какой-то точке переплетается такое множество мировых линий, что этот узел определяет все будущее в целом… И вот, где-то в прошлом, кто-то зачем-то разрубил такой узел.

– Не будет голубых вечеров возле канала, – бормотал ван Саравак, – нет больше Города Вечерней Звезды, нет виноградников Афродиты, нет… Ты знаешь, что на Венере у меня была сестра?

– Заткнись! – Эверард едва не сорвался на крик. – Знаю. К черту все это! Нужно думать о другом… Слушай, – помолчав, продолжал он, – и Патруль, и данеллиане пока вычеркнуты из истории. (Не спрашивай, почему они не вычеркнуты навсегда, почему мы, вернувшись из прошлого, впервые попадаем в измененное будущее. Мы здесь, вот и все.) Но как бы то ни было, управления и курорты Патруля, находившиеся до ключевой точки, должны уцелеть. А это – несколько сот агентов, которых можно собрать.

– Если нам удастся туда вернуться…

– Тогда мы сможем найти это ключевое событие и предотвратить вмешательство в историю, в чем бы оно ни состояло. Мы сделаем это!

– Прекрасная мысль. Но…

Снаружи послышались шаги. В замке щелкнул ключ. Пленники отступили к стене. Затем ван Саравак внезапно просиял и, шаркнув ногой, галантно поклонился. Эверард изумленно разинул рот.

Девушка, которую сопровождали трое солдат, была сногсшибательна: высокая, с гривой медно-красных волос, ниспадавших до тонкой талии, зелеными глазами, сиявшими на прекрасном лице, вобравшем в себя красоту не одного поколения ирландок… Длинное белое платье облегало фигуру, словно сошедшую сюда со стен Трои. Эверард уже заметил, что здесь пользуются косметикой, но девушка в ней не нуждалась. Он не обратил внимания ни на золотые и янтарные украшения, ни на пистолеты охранников.

Смущенно улыбнувшись, девушка спросила:

– Вы меня понимаете? Здесь решили, что вам, возможно, знаком греческий.

Она говорила скорее на классическом, чем на современном языке. Эверард, которому довелось как-то поработать в Александрии, не без некоторого напряжения разобрал то, что она сказала.

– Конечно понимаю, – торопливо ответил он, глотая окончания слов.

– Что ты там бормочешь? – требовательно спросил ван Саравак.

– Это древнегреческий, – ответил Эверард.

– Что и следовало ожидать! – Глаза венерианина блестели, недавнего отчаяния как не бывало.

Эверард назвался и представил своего товарища. Девушка сказала, что ее зовут Дейрдре Мак-Морн.

– Нет! – простонал ван Саравак. – Это уж слишком. Мэнс, немедленно научи меня греческому!

– Помолчи, – попросил Эверард. – Мне не до шуток.

– Но я ведь тоже хочу с ней пообщаться!

Эверард перестал обращать на него внимание и предложил девушке сесть. Сам он устроился рядом, а его напарник в отчаянии метался вокруг них. Охранники держали оружие наготове.

– Неужели на греческом еще говорят? – спросил Эверард.

– Только в Парфии, да и там он сильно искажен, – ответила Дейрдре. – А я занимаюсь классической филологией. Саоранн Синит ап Сеорн – мой дядя, и он попросил меня, если удастся, поговорить с вами. В Афаллоне мало кто знает язык Аттики.

– Что ж… – Эверард невольно улыбнулся, – я очень признателен вашему дяде.

Она посерьезнела.

– Откуда вы? И как вышло, что из всех существующих языков вы знаете только греческий?

– Я знаю и латынь.

– Латынь? – Она нахмурилась. – Это ведь язык римлян? Боюсь, здесь о нем почти никто не знает.

– Греческого достаточно, – твердо сказал Эверард.

– Но вы так и не ответили, откуда вы? – настойчиво повторила девушка.

Эверард пожал плечами.

– С нами тут обошлись не очень любезно…

– Мне очень жаль. – Она казалась искренней. – Но люди сейчас так взвинчены… Особенно при нынешней международной обстановке. И когда вы появились прямо из воздуха…

Эверард кивнул. Международная обстановка? Знакомые слова, хотя и не очень приятные.

– Что вы имеете в виду? – спросил он.

– Разве вы не знаете? Вот-вот начнется война между Хай Бразил и Хиндураджем, мы беспокоимся о последствиях. Когда воюют великие державы…

– Великие? Но, если судить по карте, Афаллон тоже не очень мал.

– Силы нашей конфедерации подорваны еще двести лет назад в изнурительной войне с Литторном. Из-за бесконечных разногласий штатов невозможно выработать единую политику… – Дейрдре посмотрела ему в глаза. – Почему вы этого не знаете?

Эверард проглотил комок.

– Мы из другого мира.

– Что?

– Из другого мира. Наша планета… – «Нет, по-гречески это „странник“…») – Наше небесное тело вращается вокруг Сириуса. Так мы называем одну звезду…

– Но… что вы имеете в виду? Мир, связанный со звездой?

– Неужели вы не знаете? Звезды – это такие же солнца.

Дейрдре отшатнулась, сделав пальцем какой-то знак.

– Великий Ваал, охрани нас! – прошептала она. – Или вы безумцы, или… Звезды прикреплены к хрустальной сфере.

«Нет!»

– Какие блуждающие звезды вам известны? – медленно спросил Эверард. – Марс, Венера и…

– Этих названий я не знаю. Если вы говорите о Молохе, Ашторет и других, это, конечно, миры вроде нашего, и они также связаны с Солнцем… На одном обитают души мертвых, другой населен ведьмами, третий…

«Все это наряду с паровыми автомобилями!»

Потрясенный, Эверард выдавил из себя улыбку.

– Раз вы мне не верите, то кто же мы, по-вашему?

Дейрдре взглянула на него широко открытыми глазами.

– Должно быть, вы – колдуны.

Ответить на это было нечем. Эверард задал еще несколько вопросов, но узнал не слишком много. Этот город назывался Катувеллаунан и был промышленным и торговым центром. Дейрдре полагала, что в нем живет около двух миллионов человек, а во всем Афаллоне – миллионов пятьдесят. Сказать точнее она не могла – переписей здесь не проводили.

Неясна была и дальнейшая участь патрульных – сейчас по этому поводу шли горячие дебаты. Военные конфисковали роллер и другие их вещи, но так и не посмели к ним притронуться. У Эверарда сложилось впечатление, что все правительство, включая руководство вооруженных сил, занято здесь бесконечным выяснением отношений. Сам Афаллон представлял собой конфедерацию бывших колоний Бриттиса и индейских племенных государств (индейцы быстро переняли европейскую культуру), и каждый субъект ревниво относился к своим правам. Древняя империя майя, потерпевшая поражение в войне с Техасом (Теханной), была аннексирована, но еще не забыла своего былого величия и направляла в Совет конфедерации самых упрямых делегатов.

Майя хотели заключить союз с Хай Бразил – возможно, потому, что те тоже были индейцами. Штаты западного побережья, опасаясь Хиндураджа, старались задобрить эту империю, подчинившую всю Юго-Восточную Азию. На Среднем Западе (и в этой истории) царил изоляционизм, а восточные штаты, несмотря на мелкие различия политического курса, находились в целом под влиянием Бриттиса.

Здесь существовало рабство – правда, не на расовой основе. Когда Эверард узнал об этом, он было подумал, что историю могли изменить рабовладельцы Юга, но тут же оставил эту мысль.

Ему хватало собственных забот.

– Мы с Сириуса, – надменно повторил он. – Ваши представления о звездах неправильны. Мы пришли сюда как мирные исследователи, и если с нами что-нибудь случится, то наши соплеменники отомстят вам.

Дейрдре так испугалась, что ему стало стыдно.

– А детей они пощадят? – взмолилась она. – Ведь дети не виноваты…

Эверард сразу догадался, какая картина стоит перед ее мысленным взором: маленькие плачущие пленники, которых ведут на рынки рабов в мире ведьм.

– Вам ни о чем не придется беспокоиться, если нас освободят и вернут наше имущество, – сказал он.

– Я поговорю с дядей, – пообещала девушка, – но, даже если и смогу его убедить, он один ничего в Совете не решит. Когда люди узнали о вашем оружии, то прямо посходили с ума.

Она поднялась. Эверард взял ее за руки (они были теплыми и мягкими) и широко улыбнулся.

– Не дрейфь, крошка, – сказал он по-английски. Она вздрогнула, выдернула руки и снова сделала тот же охранительный жест.

Когда патрульные остались одни, ван Саравак насел на Эверарда:

– Ну давай выкладывай, что ты выяснил?

После рассказа он погладил подбородок и промурлыкал:

– Редкостное сочетание синусоид. Есть миры и похуже.

– И получше, – оборвал его Эверард. – Здесь нет атомных бомб, но, готов поспорить, нет и пенициллина. А наша работа состоит не в том, чтобы корчить из себя богов.

– Конечно, конечно. – Венерианин вздохнул.

4

День прошел беспокойно. А ночью в коридоре замелькали фонари, и охранник в мундире отпер их камеру. Без лишних разговоров пленников вывели через заднюю дверь – там уже ждали два автомобиля. Их посадили в первую машину, и отряд двинулся через город.

Улицы в Катувеллаунане не освещались, и по ночам на них было довольно пустынно. Возможно, поэтому погруженный в темноту город казался нереальным. Эверард заинтересовался устройством машины. Как он и предполагал, двигатель был паровым, топливом служил измельченный уголь. Колеса с резиновыми шинами, обтекаемый корпус с заостренным носом, на котором красовалась фигура змеи, – машина была добротно сделана и проста в управлении, хотя ее конструкция и оставляла желать лучшего. Очевидно, в этом мире техника пребывала на кустарном уровне, а в знаниях не было никакой системы.

По уродливому металлическому мосту они проехали на Лонг-Айленд, который и здесь населяли состоятельные люди. Скорость они не снижали, несмотря на то что масляные фары почти не давали света. Дважды они чуть было не столкнулись с другими машинами: никаких дорожных знаков здесь не существовало, а водители, по-видимому, презирали осторожность.

Управление государством, уличное движение… Все это очень напоминало Францию, конечно исключая те редкие периоды, когда ею управляли Генрих Наваррский или, скажем, Шарль де Голль. В мире Эверарда даже в двадцатом веке Франция оставалась типично кельтской страной. Он никогда всерьез не относился к болтовне относительно врожденных расовых различий, но, надо признать, у людей действительно существуют неистребимые привычки, столь древние, что они становятся неосознанными. Если представить, что в западном мире возобладали кельты, а германские народы сохранились лишь в виде небольших групп… Да это же Ирландия из его мира! Можно вспомнить и восстание Верцингеторига, которое погубила племенная рознь… А как же Литторн? Стоп! В его мире в раннем Средневековье Литва была могущественным государством: долгое время она сдерживала немцев, поляков и русских и вплоть до пятнадцатого века не принимала христианства. Если бы не соперничество с немцами, Литва могла бы продвинуться далеко на восток…

Несмотря на свойственную кельтским странам политическую нестабильность, этот мир состоял из крупных государств, которых было гораздо меньше, чем в мире Эверарда. Это говорило о более древней культуре. Если в его мире западная цивилизация возникла на развалинах Римской империи, скажем, в шестом веке от Рождества Христова, то здесь кельты должны были возобладать гораздо раньше.

Эверард начал понимать, что случилось с Римом, но делиться своими выводами пока не торопился.

Машины остановились около украшенных орнаментом ворот в длинной каменной стене. Водители обменялись несколькими словами с вооруженными охранниками, которые были одеты в ливреи и носили тонкие стальные ошейники рабов. Ворота распахнулись, и машины двинулись по аллее, мимо деревьев и лужаек. В самом конце аллеи, почти у берега, стоял дом. Сопровождающие жестами приказали патрульным выйти из машины и повели их к нему.

Здание трудно было отнести к какому-то определенному стилю. В свете газовых фонарей у входа виднелись его деревянные стены, раскрашенные разноцветными полосами. Конек крыши и концы опорных балок украшали резные головы драконов. Слышался шум моря. Убывавшая луна давала достаточно света, и Эверард сумел разглядеть шедшее к берегу судно с высокой трубой и носовым украшением – по-видимому, грузовое.

Из окон лился желтый свет. Раб-дворецкий пригласил их войти. Стены внутри были обшиты резными деревянными панелями, на полу лежали толстые ковры. Пройдя через прихожую, они оказались в уставленной мебелью гостиной. Здесь висело несколько картин, написанных в довольно традиционной манере, в огромном камине весело плясал огонь.

Синит ап Сеорн и Дейрдре сидели в креслах. Как только вошли патрульные, девушка отложила книгу и поднялась им навстречу. Улыбнувшись, она предложила им сесть. Саоранн с мрачным видом курил сигару. Он проронил несколько слов, и охранники исчезли. Дворецкий принес вино и бокалы.

Эверард отпил из своего бокала (превосходное бургундское!) и прямо спросил:

– Зачем мы здесь?

Дейрдре ослепительно улыбнулась.

– Этот дом наверняка будет приятнее тюрьмы.

– Конечно. Он красивее. Но я все же хочу знать – мы освобождены?

– Вы… – Она замялась, но ее природная искренность в конце концов победила. – Вы здесь гости, но покидать это имение вам нельзя. Мы надеемся, что вы согласитесь оказать нам помощь. Вас щедро наградят.

– Помощь? Какую?

– Покажите нашим ремесленникам и друидам, как делать ваше оружие и волшебные повозки.

Эверард вздохнул. Объяснять было бесполезно. У них не было инструментов, чтобы изготовить инструменты, с помощью которых только и можно изготовить то, что им надо, но как втолковать это людям, верящим в колдовство?

– Это дом вашего дяди? – спросил он.

– Нет, мой, – ответила Дейрдре. – Мои родители умерли в прошлом году. Они были из очень богатого и знатного рода, а я их единственная наследница.

Ап Сеорн снова что-то сказал. Дейрдре перевела, встревоженно нахмурившись.

– О вашем появлении знает уже весь Катувеллаунан, а в нем полно шпионов. Здесь мы можем вас от них спрятать.

Эверард поежился, вспомнив, как вели себя спецслужбы союзников и держав оси в маленьких нейтральных государствах вроде Португалии. Когда надвигается война, эти люди готовы на все, и в отличие от афаллонцев церемониться они не будут.

– О каком конфликте вы говорили? – спросил он.

– Конечно, о контроле над Айсенийским океаном! В частности, над богатыми островами, которые мы называем Инис ир Лайоннах. – Дейрдре плавно поднялась и показала на глобусе Гавайи. – Литторн и западные союзники (и мы в том числе), – продолжала она серьезно, – истощили свои силы в войне. Главные силы сегодня – это Хай Бразил и Хиндурадж, которые враждуют между собой. В их конфликт вовлечены и менее значительные государства, потому что дело здесь не столько в амбициях, сколько в соревновании двух систем – монархии Хиндураджа и теократии солнцепоклонников Хай Бразил.

– А можно узнать, какова ваша религия?

Дейрдре удивленно подняла брови. Вопрос показался ей не относящимся к делу.

– Более образованные люди полагают, что существует Великий Ваал, который сотворил меньших богов, – сказала она наконец. – Конечно, мы сохраняем древние культы, а также почитаем чужих верховных богов: Перкунаса и Чернебога из Литторна, Вотана Аммона из Симберленда, Брахму, Солнце… Лучше не гневить их.

– Понятно.

Ап Сеорн предложил сигары и спички. Ван Саравак затянулся и недовольно сказал:

– Черт побери, почему-то история изменилась именно так, что здесь не говорят на известных мне языках. – Его лицо прояснилось. – Но я быстро их выучу, даже без гипноза. Меня научит Дейрдре.

– Так я тебя с ней и оставил одного, – оборвал его Эверард. – Послушай, Пит…

И он рассказал товарищу все, что узнал.

– Гмм… – Юноша потер подбородок. – Не слишком здорово, как считаешь? Конечно, если они подпустят нас к роллеру, мы запросто удерем. Почему бы не подыграть им?

– Они не дураки, – ответил Эверард. – В магию они еще могут поверить, но в чистый альтруизм – вряд ли.

– Странно, что при такой отсталости они додумались до двигателей внутреннего сгорания.

– Это как раз понятно. Потому-то я и спросил об их религии. Они всегда были язычниками. Иудаизм, по-видимому, исчез, а буддизм не оказал на них особого влияния. Как указывал Уайтхед, средневековое представление о едином всемогущем Боге сыграло важную роль в развитии науки – с ним связана идея законосообразности природы. А Льюис Мэмфорд дополнил Уайтхеда, показав, что механические часы, скорее всего, были изобретены в монастырях – незаменимая вещь, чтобы молиться в нужное время. В этот мир часы пришли, по-видимому, гораздо позже. – Эверард криво улыбнулся. – Странно говорить об этом. Ведь Уайтхеда и Мэмфорда здесь никогда не было…

– Тем не менее…

– Подожди. – Эверард повернулся к Дейрдре. – Когда открыли Афаллон?

– Белые? В четыре тысячи двадцать седьмом году.

– Мм… откуда вы ведете летосчисление?

Дейрдре уже ничему не удивлялась.

– От Сотворения мира. То есть от даты, которую называют философы, – пять тысяч девятьсот шестьдесят четыре года назад.

Это соответствовало знаменитой дате архиепископа Ашшера – 4004 год до Рождества Христова. Возможно, простое совпадение… но все же в этой культуре определенно имеется семитический элемент. Миф о Сотворении мира в Книге Бытия тоже ведь вавилонского происхождения…

– А пар, – (Эверард произнес «пневма»), – в ваших машинах когда начали использовать? – спросил он.

– Около тысячи лет назад. Великий друид Бороим О’Фиона…

– Понятно.

Эверард несколько раз затянулся, собираясь с мыслями, а затем повернулся к ван Сараваку.

– Картина вырисовывается такая, – сказал он. – Галлы вовсе не были варварами. Они многое переняли от финикийских купцов, греческих колонистов, а также в Цизальпинской Галлии, от этрусков. Очень энергичное и предприимчивое племя. А у флегматичных римлян никогда не было особых интеллектуальных запросов. В нашем мире технический прогресс стоял на месте вплоть до Темных веков, пока окончательно не развалилась Римская империя.

Но в этом мире римляне сошли со сцены гораздо раньше. Иудеи тоже, уверен в этом. Я думаю, что без Рима с его «разделяй и властвуй» сирийцы уничтожили Маккавеев: это чуть не случилось и в нашей истории. Иудаизм исчез, и поэтому христианство так и не появилось. Во всяком случае, после устранения Рима в Европе возобладали галлы. Они начали путешествовать, строить все более крупные корабли и в девятом веке открыли Америку. Но они не слишком опережали в развитии индейцев, и те легко догнали их… Индейцы получили толчок и смогли создать даже собственные империи, такие как сегодняшняя Хай Бразил. В одиннадцатом веке кельты начали сооружать паровые машины. По-видимому, у них был и порох – скорее всего, из Китая. Потом они изобрели еще что-нибудь. Но все это на уровне ремесла, без какой-либо научной основы.

Ван Саравак кивнул.

– Думаю, ты прав. Но что произошло с Римом?

– Не знаю. Пока. Но наша критическая точка лежит где-то там.

Эверард снова обратился к Дейрдре.

– Вы сейчас, наверное, удивитесь, – вкрадчиво начал он. – Почти два с половиной тысячелетия назад наши люди посещали этот мир. Поэтому я и говорю по-гречески. Но мне неизвестно, что случилось потом. Я хотел бы услышать это от вас – ведь вы так много знаете.

Она вспыхнула, и ее длинные темные ресницы, столь редко встречающиеся у рыжеволосых, дрогнули.

– Буду рада помочь вам всем, чем могу. – И уже почти просительно: – А вы… вы нам поможете?

– Не знаю, – с трудом произнес Эверард. – Мне бы очень хотелось, но я не знаю, сможем ли мы…

«Потому что, в конце концов, моя задача – приговорить вас и весь ваш мир к смерти».

5

Когда Эверарда отвели в его комнату, он обнаружил, что местное гостеприимство не знает пределов. Правда, сам он слишком устал, чтобы им воспользоваться…

«Ладно, – подумал он, засыпая, – рабыня, поджидавшая Питера, уж точно не будет разочарована».

Встали они рано. Из своего окна Эверард увидел внизу расхаживавших по берегу охранников, но это не помешало ему насладиться утренней свежестью. Вместе с ван Сараваком они спустились к завтраку, состоявшему из яичницы с беконом, тостов и кофе, который прогнал остатки сна. Дейрдре сказала, что ап Сеорн уехал в город на какое-то совещание. Она словно позабыла свои страхи и весело болтала о пустяках. Эверард узнал, что она играет в любительской драматической труппе, которая иногда ставит классические греческие пьесы в оригинале, – отсюда ее беглая речь. Еще она увлекалась верховой ездой, охотой, парусным спортом и плаванием…

– А вы? – спросила она.

– Что?

– Хотите поплавать?

Дейрдре вскочила с кресла (они сидели на лужайке под огненно-красными кленами) и стала непринужденно раздеваться. Эверарду показалось, что он услышал стук отвалившейся челюсти ван Саравака.

– Пойдем! – засмеялась она. – Кто последний, тот жалкий бриташка!

Она уже кувыркалась среди серых волн, когда к берегу подошли дрожащие Эверард и ван Саравак. Венерианин застонал.

– Я с теплой планеты. Мои предки – индонезийцы. Тропические пташки.

– А голландцы тоже из тропиков? – усмехнулся Эверард.

– Они догадались перебраться в Индонезию.

– Ладно, уговорил. Можешь оставаться…

– Черт! Если она смогла, то могу и я!

Ван Саравак попробовал воду пяткой и снова взвыл.

Эверард собрал волю в кулак и, вспомнив тренировки в Академии, ринулся в море. Дейрдре плеснула в него водой. Он нырнул и, схватив ее за стройную ногу, потащил вниз. Они побарахтались еще несколько минут, а потом помчались в дом под горячий душ. Посиневший ван Саравак тащился сзади.

– Танталовы муки, – бормотал он. – Рядом самая красивая девушка всех веков и народов, а я не могу поговорить с ней, к тому же она – наполовину белая медведица.

После того как рабы растерли его полотенцами и облачили в местные одежды, Эверард вернулся в гостиную и встал возле камина.

– Что это за рисунок? – спросил он, показав на свой килт.

Дейрдре вскинула рыжую голову.

– Это цвета моего клана, – ответила она. – Почетного гостя, пока он в доме, всегда считают принадлежащим к клану, даже если он кровный враг. – Она нерешительно улыбнулась. – А между нами, Мэнслах, вражды нет.

Эти слова снова повергли его в уныние. Он вспомнил о своей задаче.

– Мне бы хотелось поговорить с вами об истории, – начал он. – Я ею очень интересуюсь.

Она кивнула, поправила золотую ленту, стягивающую волосы, и достала с плотно заставленной книжной полки увесистый том.

– На мой взгляд, это лучший курс мировой истории. По нему я смогу уточнить любые интересующие вас детали.

«И подскажешь мне, как вас уничтожить».

Эверард сел на диван рядом с ней. Дворецкий вкатил столик с закусками. Еда показалась патрульному безвкусной… Наконец он решился.

– Рим и Карфаген воевали когда-нибудь между собой?

– Да, два раза. Сначала они были союзниками против Эпира, но затем союз распался. Рим выиграл первую войну и захотел помешать развитию Карфагена. – Словно прилежная ученица, девушка склонилась над книгой. – Вторая война началась двадцать три года спустя и продолжалась… мм… в общей сложности одиннадцать лет, хотя, после того как Ганнибал на девятом году войны взял Рим, боевые действия почти не велись.

«Ага!» Известие об успехе Карфагена почему-то не особенно обрадовало Эверарда.

Вторая Пуническая война (здесь ее называли Римской) или, точнее, какая-то ее битва – именно она и была тем самым поворотным пунктом. Однако из любопытства, а также опасаясь нарушить ход беседы, Эверард не стал выяснять сразу, где произошло отклонение. Сначала ему следовало разобраться в том, что случилось здесь. (Или… не случилось. Нет, реальность – вот она, рядом с ним: теплая, живая… Призраком был он сам.)

– А что было потом? – как можно спокойнее спросил он.

– Карфагенская империя присоединила Испанию, южную Галлию и носок итальянского «сапога», – сказала девушка. – После того как развалился италийский союз, остальная часть полуострова была обескровлена и ввергнута в хаос. Но продажные правители Карфагена не смогли удержаться у власти. Ганнибал был убит – кому-то его честность стала поперек горла. Тем временем Сирия и Парфия схватились из-за восточного побережья Средиземного моря. В войне победила Парфия, которая в результате попала под еще большее влияние эллинов.

Примерно через сто лет после Римских войн в Италию вторглись германские племена (по-видимому, это были кимвры со своими союзниками, тевтонами и амбронами, – в мире Эверарда их остановил Марий). Они разорили Галлию, что вынудило кельтов сняться с места – сначала в Испанию, а затем, по мере упадка Карфагена, и в Северную Африку, где они многому научились у карфагенян.

Начался длительный период войн, в ходе которых Парфия слабела, а кельтские государства росли. Гунны разбили германцев в Центральной Европе, но и сами потерпели поражение от парфян. Галлы вытеснили германцев отовсюду, кроме Италии и Гипербореи (по-видимому, Скандинавского полуострова). Корабли становились все совершеннее, ширилась торговля с Дальним Востоком – как через Аравию, так и напрямую, вокруг Африки (в мире Эверарда Юлий Цезарь был поражен, узнав, что венеты строят лучшие во всем Средиземноморье корабли). Кельтанианцы открыли южную часть Афаллона, которую сочли поначалу островом (отсюда «инис»), но майя их оттуда изгнали. Однако колонии Бриттиса на севере выстояли и впоследствии добились независимости.

Тем временем разрастался Литторн. Одно время ему принадлежала значительная часть Европы. Только западная ее окраина смогла снова освободиться в результате Столетней войны. Азиатские страны изгнали своих европейских хозяев, чьи силы были подорваны войнами, и стали быстро развиваться, в то время как западные государства приходили в упадок.

Дейрдре оторвалась от книги, в которую заглядывала во время своего рассказа.

– Но это только общая схема, Мэнслах. Продолжать?

Эверард покачал головой.

– Нет, спасибо. – Немного помолчав, он добавил: – Вы честно оцениваете положение своей страны.

– Большинство не хочет признавать правды, но я предпочитаю смотреть ей в глаза, – резко ответила Дейрдре и тут же взволнованно попросила: – Расскажите о вашем мире. В такое чудо невозможно поверить…

Эверард вздохнул, запрятал подальше совесть и принялся врать.

…Нападение произошло после полудня.

Ван Саравак немного успокоился и с помощью Дейрдре увлеченно изучал афаллонский язык. Держась за руки, они расхаживали по саду и называли различные предметы и простейшие действия. Эверард тащился за ними следом, подумывая, не является ли он третьим лишним; правда, сейчас его больше всего волновало местонахождение роллера.

В безоблачном бледно-голубом небе ярко светило солнце. Алели клены, ветер гнал по траве охапки желтых листьев. Старик-раб не спеша сгребал их граблями, а рядом лениво прохаживался моложавый индеец-охранник с винтовкой на плече; возле забора дремала пара овчарок. Глядя на эту мирную картину, с трудом верилось, что совсем рядом люди замышляют что-то недоброе.

Но в любом мире человек остается человеком. Быть может, здесь нет той безжалостной и изощренной жестокости, что присущи западной культуре, – эта цивилизация и впрямь казалась до странности неиспорченной. Но вовсе не потому, что ей не хватало инициативы. И если настоящая наука здесь не возникнет, то люди так и будут без конца повторять один и тот же цикл: война, империя, распад, снова война… В истории Эверарда человечество все-таки вырвалось из этого порочного круга.

Ну и что? Положа руку на сердце, он не стал бы утверждать, что этот континуум хуже или лучше его собственного. Он был другим – и все. И разве эти люди не имеют такого же права на существование, как… как его собственное человечество, которое будет осуждено на смерть, если он потерпит неудачу?

Эверард сжал кулаки. Проблема чересчур сложна. Подобные решения – выше человеческих сил.

Он знал: если все же решать придется ему, то руководить им будет не абстрактное чувство долга, а память – память об обычных вещах и обычных людях его мира…

Они обошли вокруг дома, и Дейрдре показала на океан.

– Аварланн, – сказала она.

Ветер трепал пламенеющую гриву ее волос.

Ван Саравак рассмеялся.

– Это что, «океан», «Атлантика» или просто «вода»? Пойдем разбираться.

Он повел девушку к пляжу. Эверард поплелся следом. Какой-то длинный пароход быстро скользил по волнам в миле-другой от берега. За ним летела туча белокрылых чаек. Патрульный подумал, что на месте здешнего командира он обязательно держал бы тут сторожевой корабль.

Неужели именно ему придется принимать решение? Есть ведь и другие патрульные – в эпохах до римской цивилизации. Если они отправятся в родные столетия…

Эверард замер. Холодок пробежал у него по спине, внутренности смерзлись в ледяной ком.

Если они туда отправятся и увидят, что произошло, то попытаются восстановить ход событий. И если кто-нибудь из них в этом преуспеет, здешний мир мгновенно исчезнет из пространства-времени – и он вместе с ним.

Дейрдре остановилась. Вспотевший Эверард встал рядом с ней, не понимая, на что она так пристально смотрит, но тут девушка вскрикнула и взмахнула рукой. Тогда и он посмотрел в сторону моря.

Пароход был уже недалеко от берега, из высокой трубы валил дым и сыпались искры, на носу сверкал золоченый змей. Эверард разглядел фигурки людей на борту и что-то белое, с крыльями… Привязанное веревкой к корме корабля, это устройство поднялось в воздух. Планер! Кельтское воздухоплавание уже достигло такого уровня.

– Чудесно, – сказал ван Саравак. – Думаю, у них есть и воздушные шары.

Планер отцепился от буксировочного каната и направился к берегу. Один из охранников закричал. Остальные выскочили из-за дома. Их винтовки блестели на солнце. Пароход повернул и двигался теперь тоже прямо к берегу. Планер приземлился, пропахав на пляже широкую борозду.

Офицер закричал и замахал рукой. Эверард мельком увидел бледное недоумевающее лицо Дейрдре. Затем на планере повернулась турель (уголком сознания Эверард отметил, что управляют ею вручную), и сразу же заговорила легкая пушка.

Эверард упал на землю. Рядом свалился ван Саравак, увлекая за собой девушку. Шрапнель скосила нескольких афаллонцев.

Злобно затрещали винтовки. Из планера выпрыгивали смуглолицые люди в тюрбанах и саронгах.

«Хиндурадж!» – подумал Эверард.

Уцелевшие охранники собрались вокруг своего начальника, и завязалась перестрелка.

Офицер что-то крикнул и повел солдат в атаку. Эверард приподнял голову и увидел, что они схватились с экипажем планера. Ван Саравак вскочил. Эверард подкатился к нему и, рванув за ногу, снова повалил на землю, прежде чем тот успел броситься в бой.

– Пусти меня! – Венерианин дернулся и всхлипнул. Вокруг, словно в кровавом кошмаре, лежали убитые и раненые. Казалось, что шум боя доносится и с неба.

– Не валяй дурака! Им нужны только мы, а этот сумасшедший ирландец ни черта не понимает… – Эверарда прервал близкий взрыв.

Благодаря небольшой осадке пароход, взбивая воду винтами, подошел к самому берегу; с него тоже побежали вооруженные люди. Истратившие все патроны афаллонцы оказались меж двух огней, но осознали это слишком поздно.

– Быстро! – Эверард поднял Дейрдре и ван Саравака. – Нам нужно выбраться отсюда и спрятаться где-нибудь по соседству…

Десантники заметили их и развернулись. Подбегая к лужайке, Эверард скорее почувствовал, нежели услышал, шлепок пули, вошедшей в землю позади него. В доме истошно вопили рабы. Две овчарки бросились к нападавшим, но их тут же пристрелили.

Пригнувшись, зигзагом по открытому месту, потом – через забор и дальше по дороге… Эверарду удалось бы ускользнуть, но Дейрдре споткнулась и упала. Ван Саравак задержался, чтобы прикрыть ее. Эверард тоже остановился, и это промедление все решило. Их окружили.

Предводитель смуглолицых что-то приказал девушке. Та ответила отрицательно и с вызывающим видом уселась на землю. Он усмехнулся и ткнул пальцем в сторону парохода.

– Что им нужно? – по-гречески спросил Эверард.

– Вы. – Дейрдре испуганно посмотрела на него. – Вы оба…

Офицер что-то добавил.

– И я, чтобы переводить… Нет!

Она изогнулась и, высвободив руку, вцепилась в лицо державшему ее солдату. Кулак Эверарда взлетел вверх и, описав короткую дугу, расквасил чей-то нос. Бесполезно. Его оглушили ударом приклада, а когда сознание к нему вернулось, он понял, что его волокут на пароход.

6

Планер нападавшие бросили. Столкнув пароход с мели, они запустили двигатель и двинулись в открытое море. Всех своих убитых и раненых они перенесли на судно, а афаллонцев оставили на берегу.

Эверард сидел на палубе и всматривался в удалявшуюся полоску берега, которая постепенно переставала двоиться у него в глазах. Дейрдре плакала на плече ван Саравака, венерианин пытался ее успокоить. Ветер швырял им в лица холодные брызги пены.

Из рубки вышли двое белых, и Эверард сразу же взял себя в руки. Его оцепенение прошло. Не азиаты, а европейцы! Приглядевшись, он понял, что и остальные члены экипажа европейцы: смуглый цвет кожи оказался обычным гримом.

Он встал и осторожно взглянул на новых хозяев. Первый, невысокий полный мужчина средних лет в красной шелковой рубашке, широких белых брюках и каракулевой шапке, был гладко выбрит, а свои темные волосы заплетал в косичку. Второй был помоложе: косматый золотоволосый гигант в мундире с медными застежками, облегающих штанах, кожаном плаще и явно декоративном рогатом шлеме. У обоих на поясах висели револьверы. В их присутствии матросы сразу подтянулись.

«Черт побери!»

Эверард еще раз осмотрелся. Берег уже скрылся из вида, и судно повернуло на север. Корпус его вздрагивал в такт работающему двигателю. Нос время от времени зарывался в волны, и тогда на палубу летели брызги.

Тот, что был постарше, заговорил на афаллонском. Эверард пожал плечами. Тогда сделал попытку бородатый викинг. Сначала он сказал несколько слов на совершенно незнакомом языке, а потом вдруг произнес:

– Таэлан ту кимврик?

Эверард, знавший несколько германских языков, понял, что у него есть шанс, ван Саравак тоже навострил свои голландские уши. Недоумевающая Дейрдре застыла на месте.

– Йа, – сказал Эверард, – айн вениг. – Золотоволосый молчал, и тогда он добавил по-английски: – Немного.

– О, нимног, гот! – Гигант потер руки. – Ик хайт Боерик Вульфилассон ок майн гефронд хир эрран Болеслав Арконский.

С этим языком Эверард столкнулся впервые – после стольких веков кимврийский сильно изменился, – но он довольно легко уловил смысл сказанного. Труднее было говорить самому, и патрульному пришлось импровизировать.

– Какого черта ерран ту махинг? – грозно начал он. – Их бин айен ман ауф Сириус, человек с Сириуса, понял? Штерн Сириус мит планетен. Отпустить унс гебах или плохо будет, виллен дер тойфель!

У Боерика на лице появилось страдальческое выражение, и он заговорил снова. Эверард понял, что им предлагают пройти внутрь и продолжить разговор с молодой госпожой в качестве переводчицы. Их отвели в рубку – оказалось, что там есть небольшая, но комфортабельная кают-компания. Дверь осталась открытой, в нее постоянно заглядывал вооруженный часовой, еще несколько человек караулили снаружи.

Болеслав Арконский сказал Дейрдре что-то на афаллонском. Та кивнула, и он дал ей стакан вина. Ее это, по-видимому, успокоило, но, когда она заговорила с Эверардом, голос у нее дрожал.

– Нас взяли в плен, Мэнслах. Их шпионы разузнали, где вас держат. Другая группа должна выкрасть вашу машину для путешествий. Ее местонахождение им тоже известно.

– Так я и думал, – ответил Эверард. – Но кто они, во имя всего святого?

Боерик захохотал и долго хвастался своим хитроумием. Идея заключалась в том, чтобы убедить власти Афаллона, будто нападение организовано Хиндураджем. На самом деле эту довольно эффективную шпионскую сеть создали Литторн и Симберленд, заключившие тайное соглашение. Сейчас судно направляется в летнюю резиденцию посольства Литторна на инис Ллангаллен (остров Нантакет); там волшебники расскажут о своих заклинаниях, и это станет хорошим подарком для великих держав.

– А если мы не согласимся?

Дейрдре перевела ответ Арконского слово в слово:

– Я сожалею о последствиях. Мы цивилизованные люди и за добровольное сотрудничество хорошо заплатим – вас ждут богатство и почет. Если же вы будете упорствовать, мы сумеем вас заставить. На карту поставлено существование наших стран.

Эверард пристально посмотрел на них. Боерик смутился и даже, пожалуй, расстроился, его хвастливое веселье сошло на нет. Болеслав Арконский, плотно сжав губы, барабанил пальцами по столу, а его глаза словно умоляли: «У нас ведь тоже есть совесть. Не вынуждайте нас к этому».

Вероятно, они были мужьями и отцами, любили посидеть с друзьями за кружкой пива и сыграть в кости – словом, самые обычные люди. Арконский, наверное, выращивал розы в Прибалтике, а Боерик разводил лошадей в Италии. Но когда могущественное государство грозит войной их народу, все это отходит на второй план.

Артистизм, с которым была проведена операция, восхитил Эверарда, но сейчас его больше волновало, что им делать. По его расчетам, даже этому быстроходному судну потребуется часов двадцать, чтобы добраться до Нантакета. Значит, у них в распоряжении двадцать часов…

– Мы устали, – сказал он по-английски. – Немного отдыхать, можно?

– Йа, конешн, – с неуклюжей любезностью сказал Боерик. – Ок вир скаллен тобрый трузья пыть, та?

На западе догорал закат. Держась за леер, Дейрдре и ван Саравак стояли у борта и вглядывались в серый океанский простор. Три вооруженных матроса, уже переодевшихся и смывших грим, несли вахту на корме, рулевой вел судно по компасу. Боерик и Эверард расхаживали по шканцам. На всех была теплая одежда, защищавшая от ветра.

Эверард заметно продвинулся в кимврийском: говорил он, правда, с трудом, но понять его было можно. Поэтому он старался больше слушать.

– Значит, вы со звезд? Этого я не понимаю. Я – человек простой. Будь моя воля, я бы сидел в своем тосканском поместье, а мир пусть катится ко всем чертям. Но есть долг перед своим народом…

По-видимому, в Италии тевтоны сменили латинян; в мире Эверарда подобное произошло в Англии, где англы полностью вытеснили бриттов.

– Я вас хорошо понимаю, – сказал патрульный. – Странное дело, война нужна единицам, а сражаться приходится многим.

– Но мы вынуждены! – Боерик стал плакаться: – Ведь карфагаланцы захватили наши законные владения, Египет…

– Italia irredenta[19], – пробормотал Эверард.

– Что-что?

– Неважно. Значит, вы, кимврийцы, заключили союз с Литторном и, пока великие державы сражаются на востоке, надеетесь захватить Европу и Африку.

– Ничего подобного! Эти территориальные притязания абсолютно законны. Мы просто отстаиваем свои исторические права! Ведь сам король сказал… – Боерик пустился в длинные объяснения.

Качка усилилась, и Эверарду приходилось то и дело хвататься за леер.

– Мне кажется, вы слишком дерзко ведете себя с волшебниками, – заметил он. – Берегитесь, мы можем рассердиться!

– Ваше колдовство нам не страшно.

– Вот как!..

– Я бы хотел, чтобы вы помогли нам по доброй воле. Если вы согласитесь потратить несколько часов, я с радостью докажу вам справедливость нашего дела.

Эверард покачал головой и подошел к Дейрдре. В сгущавшихся сумерках ее лицо было почти неразличимо.

– Надеюсь, Мэнслах, ты сказал ему, что он может сделать со своими планами? – В голосе девушки сквозило отчаяние.

– Нет, – твердо ответил Эверард. – Мы им поможем.

Дейрдре отшатнулась, как от удара.

– О чем ты говоришь, Мэнс? – спросил ван Саравак.

Эверард рассказал.

– Нет!

– Да.

– Ради бога, нет! Иначе я…

Эверард схватил венерианина за руку и холодно произнес:

– Успокойся. Я знаю, что делаю. В этом мире нам нельзя становиться ни на чью сторону. Мы против всех, пойми это! Сейчас нам нужно притвориться – будто мы согласны им помочь. Дейрдре ни слова!

Ван Саравак понурился.

– Ладно, – выдавил наконец он.

7

Курорт посольства Литторна находился на южном берегу Нантакета, около рыбачьей деревушки, от которой он был отгорожен стеной. Его построили в национальном стиле: главное здание и пристройки – длинные бревенчатые дома с выгнутыми, как кошачьи спины, крышами – располагались по сторонам двора, выложенного плитами. Выспавшись и позавтракав, хотя от гневного взгляда Дейрдре ему кусок в горло не лез, Эверард поднялся на палубу как раз тогда, когда они подходили к посольской пристани. У пирса стоял большой катер, а по берегу бродило множество людей довольно бандитского вида.

Сдерживаемое Арконским возбуждение прорвалось наружу:

– А-а! Ваша волшебная машина уже доставлена. Можно сразу приступать к делу, – сказал он на афаллонском.

Боерик перевел, и у Эверарда упало сердце.

Гостей (как их упорно называли кимврийцы) провели в просторный зал, где Арконский поклонился четырехликому идолу, тому самому Свантевиту, которого в истории Эверарда датчане изрубили на дрова. В очаге пылал огонь (было уже по-осеннему прохладно), вдоль стен стояли охранники.

Но Эверард видел только блестевший в полумраке темпороллер.

– Говорят, в Катувеллаунане из-за этой штуки была жаркая схватка, – заметил Боерик. – Убитых было много, но наш отряд оторвался от преследователей. – Он с опаской прикоснулся к рукоятке. – Неужели эта машина может по желанию всадника появиться в любом месте прямо из воздуха?

– Да, – ответил Эверард.

Дейрдре наградила его презрительным взглядом и, высокомерно вскинув голову, отодвинулась от них.

Арконский что-то ей сказал – видимо, просил перевести его слова. Она плюнула ему под ноги. Боерик вздохнул и обратился к Эверарду:

– Мы хотим посмотреть, как работает машина. Я сяду позади вас и приставлю револьвер к вашей спине. Прежде чем что-нибудь сделать, предупреждайте меня, иначе я сразу выстрелю. Ваши друзья останутся в заложниках и тоже будут расстреляны по первому подозрению. Но я уверен, – добавил он, – мы все будем добрыми друзьями.

Эверард кивнул. Его нервы были натянуты как струны, ладони вспотели.

– Сначала я должен произнести заклинания, – сказал он, быстро перевел взгляд на индикаторы пространственно-временных координат роллера и мгновенно запомнил их показания. Затем посмотрел на сидевшего на скамье ван Саравака, на которого были направлены револьвер Арконского и винтовки охранников. Дейрдре тоже села – как можно дальше от патрульного. Эверард максимально точно оценил расстояние от роллера до скамьи, воздел руки и нараспев заговорил на темпоральном:

– Пит, я попробую вытащить тебя отсюда. Сиди, как сидишь, повторяю, как сидишь сейчас. Я подхвачу тебя на лету. Если все будет нормально, это произойдет через минуту после того, как мы с нашим волосатым товарищем исчезнем.

Венерианин сохранял невозмутимый вид, только на лбу у него выступили мелкие бисеринки пота.

– Очень хорошо. – Эверард снова перешел на ломаный кимврийский. – Боерик, залезай на заднее сиденье, и эта волшебная лошадь покажет нам, на что она способна.

Светловолосый гигант кивнул и послушно сел. Как только Эверард занял свое место, он почувствовал, что в спину ему уперся дрожащий ствол револьвера.

– Скажи Арконскому, что мы вернемся через полчаса, – небрежно бросил он (единицы измерения времени здесь были почти такими же, как и в его мире; и тут и там они восходили к Вавилону). Покончив с этим, Эверард сказал: – Сначала мы вынырнем над океаном и будем парить в воздухе.

– От-т-лично, – не очень уверенно отозвался Боерик.

Эверард настроил автоматику на выход в десяти милях к востоку на высоте в тысячу футов и нажал на стартер.

Они висели в воздухе, словно ведьмы на помеле, глядя на серо-зеленые просторы океана и неясные очертания далекого берега. Хлестнул сильный ветер, и Эверард покрепче сжал ногами раму. Боерик выругался, и патрульный сухо улыбнулся.

– Ну как? – спросил он. – Нравится?

– Эх… это поразительно! – По мере того как Боерик осваивался в новой обстановке, его охватывал все больший энтузиазм. – Никакого сравнения с воздушными шарами! Такие машины поднимут нас над вражескими городами, и мы обрушим на них реки огня.

Почему-то от этих слов Эверарду стало легче приступить к задуманному.

– Теперь мы полетим вперед, – объявил он, и скутер легко заскользил по воздуху.

Боерик испустил ликующий клич.

– А теперь мы перенесемся к тебе на родину.

Нажатие на кнопку – и роллер, сделав мертвую петлю, ухнул вниз с ускорением в 3g.

Заранее зная, что произойдет, патрульный тем не менее едва удержался на роллере. Что, собственно, сбросило Боерика с сиденья (крутой изгиб петли или ускорение), он так и не узнал – только мелькнула перед глазами летящая вниз человеческая фигурка, и он тут же пожалел, что заметил ее.

Несколько минут роллер висел над волнами.

А вдруг Боерик успел бы выстрелить?… Эверарда пробрал нервный озноб. Потом его отпустило, но стало очень скверно на душе. Однако он взял себя в руки и сосредоточился на проблеме спасения ван Саравака.

Подкрутив верньеры, он установил координаты точки выхода: один фут от скамьи, где сидели пленники, одна минута после отбытия. Правая рука лежала на пульте управления (ему придется действовать быстро), левая оставалась свободной.

«Держите шляпы, ребята. Поехали!»

Машина материализовалась прямо перед ван Сараваком. Эверард схватил венерианина за ворот и втянул его внутрь пространственно-временного силового поля, одновременно крутанув правой рукой темпоральный регулятор назад и нажав на стартер.

По металлу чиркнула пуля. Перед глазами Эверарда мелькнул Арконский, разинувший рот в немом крике. А затем все пропало, и они оказались на поросшем травой косогоре, спускавшемся к берегу, – за две тысячи лет до того, что произошло.

Дрожа всем телом, Эверард уронил голову на приборную панель.

Опомниться его заставил пронзительный крик. Он обернулся и посмотрел туда, где на склоне холма распростерся венерианин. Его рука обвивала талию Дейрдре.

Ветер стих, но волны по-прежнему накатывались на широкий белый пляж. Высоко в небе плыли облака.

– Я тебя, конечно, не виню, Пит. – Не поднимая глаз, Эверард расхаживал возле роллера. – Но это здорово осложняет дело.

– А что мне оставалось? – сердито возразил венерианин. – Бросить ее там, чтобы эти сволочи ее убили? Или чтобы она исчезла вместе со всем ее миром?

– Ты что, забыл о защитном рефлексе? Без разрешения мы не сможем сказать ей правду, даже если захотим. А я, например, и не хочу.

Эверард взглянул на девушку. Она до сих пор не отдышалась, но в глазах у нее уже появился радостный блеск. Ветер теребил ее волосы и длинное тонкое платье.

Она встряхнула головой, словно отгоняя кошмар; подбежала к патрульным и схватила их за руки.

– Прости меня, Мэнслах, – всхлипнула она. – Я должна была понять, что ты нас не предашь.

Она расцеловала их обоих. Ван Саравак, как и следовало ожидать, горячо ответил на поцелуй, а Эверард не сумел себя заставить – это слишком напоминало Иуду.

– Где мы? – продолжала она. – Похоже на Ллангаллен, но тут никого нет. Может, ты привез нас на Острова Блаженных? – Она повернулась на одной ноге и закружилась среди летних цветов. – Можно нам отдохнуть здесь перед возвращением домой?

Эверард глубоко вздохнул:

– Дейрдре, у меня для тебя плохие новости. – Он увидел, как девушка помрачнела и напряглась. – Мы не можем попасть обратно.

Она молча ждала продолжения.

– У меня не было выбора. Эти… заклинания, которыми я воспользовался, чтобы спасти наши жизни… Теперь они не позволяют нам возвратиться.

– И никакой надежды? – еле слышно спросила она.

У Эверарда защипало в глазах.

– Нет.

Она повернулась и пошла по берегу. Ван Саравак было последовал за ней, но передумал и сел рядом с Эверардом.

– Что ты ей сказал?

Эверард повторил.

– По-моему, это наилучший вариант, – подытожил он. – У меня просто рука не поднимется отправить ее назад и обречь на то, что ожидает ее мир.

– Да, конечно. – Ван Саравак замолчал, задумчиво глядя в морскую даль. – Какой это год? – спросил он наконец. – Время Христа? Тогда мы все еще позже развилки.

– Ага. Но мы до сих пор не знаем, что это было.

– Давай отправимся подальше в прошлое, в какое-нибудь из управлений Патруля. Там нам помогут.

– Может быть. – Эверард откинулся на траву и уставился в небо невидящим взглядом. Он чувствовал себя выпотрошенным. – Но пожалуй, я смогу определить ключевую точку прямо здесь – с помощью Дейрдре. Разбуди меня, когда она вернется.

Когда Дейрдре вернулась, по ее лицу было заметно, что она плакала. Эверард объяснил ей, что ему нужно, и она кивнула:

– Конечно. Моя жизнь принадлежит тем, кто спас ее.

«После того, как мы сами же втравили тебя в эту историю».

– Мне надо кое-что от вас узнать. Вам известно о… таком сне, в котором человек выполняет все, что ему прикажут? – осторожно спросил он.

Девушка неуверенно кивнула.

– Я видела, как это делали друиды-лекари.

– Это не причинит тебе никакого вреда. Я просто тебя усыплю, и ты вспомнишь все, что знаешь, – даже то, что уже не помнишь. Времени это займет немного.

От ее доверчивости у него сжалось сердце…

С помощью стандартных приемов он загипнотизировал девушку и вытянул из ее памяти все, что она слышала или читала о Второй Пунической войне. Для его целей этого вполне хватило.

Поводом для войны послужила попытка Рима помешать проникновению войск Карфагена в Испанию, к югу от реки Эбро, нарушавшая мирный договор. В 219 году до Рождества Христова Ганнибал Барка, карфагенский правитель этой области, осадил Сагунт. Через восемь месяцев он взял город, спровоцировав войну с Римом, как и собирался. В начале мая 218 года он перевалил через Пиренеи. У Ганнибала было девяносто тысяч пехотинцев, двенадцать тысяч конников и тридцать семь слонов. Быстро пройдя Галлию, он перешел через Альпы, но понес при этом ужасающие потери: до Италии добралось только двадцать тысяч пеших и шесть тысяч конных воинов. Несмотря на это, он разгромил у реки Тицин римское войско, численно превосходившее его силы. В течение следующего года он одержал еще несколько побед и вступил в Апулию и Кампанию.

Апулийцы, луканы, бруттии и самниты перешли на сторону Ганнибала. Партизанская война, которую начал Квинт Фабий Максим, опустошила Италию, но успеха не принесла. Тем временем Гасдрубал Барка навел порядок в Испании и в 211 году привел на помощь брату сильное войско. В 210 году Ганнибал взял Рим и сжег его, а к 207 году капитулировали все остальные города италийского союза.

– Вот так! – Эверард погладил медно-рыжие волосы лежавшей перед ним девушки. – А теперь усни. Спи хорошо и проснись с легким сердцем.

– Что она рассказала? – спросил ван Саравак.

– Очень многое, – ответил Эверард (весь рассказ занял больше часа). – Но главное вот что: она прекрасно знает историю тех времен, но ни разу не упомянула о Сципионах.

– О ком о ком?

– При Тицине римским войском командовал Публий Корнелий Сципион. Правда, там он был разбит – то есть в нашем мире. Но потом он догадался повернуть на запад и уничтожил базу Карфагена в Испании. В результате Ганнибал оказался отрезанным в Италии, а то незначительное подкрепление, которое смогли послать ему из Иберии, было полностью уничтожено. Войска возглавлял сын Сципиона, звали его так же, как и отца; именно он, Сципион Африканский Старший, наголову разбил Ганнибала при Заме. Отец и сын были лучшими полководцами за всю историю Рима. Но Дейрдре никогда о них не слышала.

– Так… – Ван Саравак снова застыл, глядя на восток; там, за океаном, галлы, кимвры и парфяне раздирали на части рухнувшую античную цивилизацию. – Что же случилось с ними на этой временно`й линии?

– Моя фотографическая память подсказывает мне, что оба Сципиона участвовали в битве при Тицине и едва там не погибли. При отступлении (которое, на мой взгляд, больше походило на паническое бегство) сын спас жизнь отцу. Десять против одного, что в этой истории Сципионы не спаслись.

– Кто-то должен был их прикончить, – сказал ван Саравак. Его голос окреп. – Какой-нибудь темпоральный путешественник. Наверняка так оно и было.

– Что ж, вполне вероятно. Посмотрим. – Эверард отвел взгляд от безмятежного лица Дейрдре. – Посмотрим.

8

На курорте в плейстоцене – через полчаса после их отбытия в Нью-Йорк – Эверард и ван Саравак оставили девушку на попечение добродушной экономки, говорившей по-гречески, и созвали своих коллег. Затем сквозь пространство-время запрыгали почтовые капсулы.

Все управления до 218 года (ближайшим было александрийское, располагавшееся в двадцатилетии 250–230 гг.) – всего около двухсот агентов Патруля – по-прежнему оставались «на месте». С последующими управлениями связь пропала, а несколько коротких вылазок в будущее подтвердили самое худшее. Встревоженные патрульные организовали совещание в Академии – в олигоценовом периоде. В служебной иерархии Патруля агенты-оперативники стояли выше сотрудников резидентур, а между собой по званиям не различались. Однако благодаря своему опыту Эверард как-то само собой оказался председателем комитета старших офицеров Патруля.

Каторжный труд! Эти мужчины и женщины легко переносились из одного тысячелетия в другое, владели оружием богов. Но при этом они оставались людьми – со всеми недостатками, присущими человеческому роду.

Нарушение хода истории должно быть устранено – с этим согласились все. Но патрульных тревожила судьба их коллег, которые, ни о чем не подозревая, отправились в будущее (как это произошло с самим Эверардом). Если они не возвратятся до того, как история будет исправлена, то исчезнут навсегда. Эверард организовал несколько спасательных экспедиций, не слишком, впрочем, надеясь на успех. Он в категорической форме предупредил спасателей: в их распоряжении сутки локального времени, и ни секундой больше.

У специалиста из эпохи Научного Возрождения нашлись возражения. Разумеется, в первую очередь уцелевшие обязаны восстановить «первоначальную» мировую линию. Но есть и долг перед наукой. Им представилась уникальная возможность, и они просто обязаны изучить внезапно открывшийся вариант развития человечества. Необходимо детальное антропологическое обследование (всего-то несколько лет!), и только потом… Эверард с трудом заставил его замолчать. Патрульных было слишком мало, чтобы так рисковать.

Исследовательские группы должны были определить точный момент и характер вмешательства в историю. Горячие дискуссии шли непрерывно. В какой-то момент, выглянув в окно, за которым стояла доисторическая ночь, Эверард позавидовал саблезубым тиграм: им жилось куда легче, чем их обезьяноподобным преемникам.

Когда все намеченные экспедиции были наконец отправлены, он откупорил бутылку спиртного и осушил ее вместе с ван Сараваком.

На следующий день оргкомитет заслушал рапорты спасателей, посетивших различные века в будущем. Десяток патрульных удалось вызволить из более или менее неприятных ситуаций, другим уже, по-видимому, ничем нельзя было помочь (пропало человек двадцать). Информация, добытая разведгруппой, оказалась куда существеннее. Выяснилось, что в Альпах к Ганнибалу присоединились два гельвета-наемника, которые втерлись затем к нему в доверие. После войны они заняли в Карфагене высокие посты. Фронтос и Химилко (так они назвались) фактически прибрали к рукам правительство, организовали убийство Ганнибала и жили с поражающей воображение роскошью. Один из патрульных видел их дворцы и их самих.

– Масса удобств, до которых в античные времена еще не додумались. На мой взгляд они смахивают на нездориан из двухсот пятого тысячелетия.

Эверард кивнул. Эта эпоха безудержного бандитизма уже доставила Патрулю немало хлопот.

– Думаю, теперь все ясно, – сказал он. – Были они с Ганнибалом до Тицина или нет, значения не имеет. Все равно захватить их в Альпах дьявольски трудно: можно устроить такой переполох, из-за которого будущее изменится ничуть не меньше. Важно, что, скорее всего, именно они ликвидировали Сципионов: вот здесь нам и следует вмешаться.

Англичанин из девятнадцатого века, знающий свое дело специалист, но большой педант, развернул карту и принялся читать лекцию о сражении, за которым следил с воздуха (из-за низкой облачности ему пришлось воспользоваться инфракрасным телескопом).

– …А здесь стояли римляне…

– Знаю, – прервал его Эверард. – Тонкая красная линия. Судьба сражения была решена, когда они обратились в бегство, но последовавшая за этим неразбериха нам, безусловно, на руку. Ладно, придется незаметно окружить поле битвы, но, по-моему, непосредственно участвовать в бою могут лишь два агента. Эти приятели наверняка ожидают противодействия и будут настороже. Александрийское управление снабдит меня и Питера соответствующими костюмами.

– Послушайте, – воскликнул англичанин, – я полагал, эта честь будет предоставлена мне!

– Нет. Простите. – Эверард улыбнулся одними уголками губ. – Какая там честь? Рисковать жизнью, чтобы уничтожить целый мир вроде нашего – со всеми его обитателями?

– Но, черт побери…

Эверард поднялся.

– Отправиться должен я, – отрезал он. – Не могу объяснить почему, но я.

Ван Саравак согласно кивнул.

…Они оставили роллер в небольшой рощице и пошли через поле.

За горизонтом и высоко в небе находилось около сотни вооруженных патрульных, но здесь, среди копий и стрел, это было слабым утешением. Холодный свистящий ветер гнал низкие тучи, накрапывал дождь. В солнечной Италии стояла поздняя осень.

Изнывая от тяжести доспехов, Эверард торопливо шагал по скользкой от крови грязи. На нем были панцирь, шлем и поножи, в левой руке – римский щит, с пояса свисал меч. Но в правой руке он сжимал парализующий пистолет. Ван Саравак в таком же снаряжении шел вразвалку позади него, поблескивая глазами из-под колыхавшегося командирского плюмажа.

Впереди ревели трубы, грохотали барабаны, но их заглушали вопли людей, топот и ржание лошадей, потерявших всадников, свист стрел. В седлах оставались лишь разведчики да несколько начальников (обычное дело для эпох, когда еще не изобрели стремян: после первой же атаки почти вся конница превращалась в пехоту). Карфагеняне наступали, врубаясь в прогибавшиеся под их напором римские линии. Кое-где сражение переходило в отдельные рукопашные схватки: воины с проклятиями рубили друг друга.

А тут битва уже прошла. Вокруг Эверарда лежали мертвые. Он спешил за римским войском, туда, где вдалеке блестели орлы. За шлемами и грудами трупов он разглядел победно развевавшееся багровое знамя. На фоне серого неба в той же стороне замаячили исполинские силуэты: поднимая хоботы и трубя, в бой двинулись слоны.

Все войны похожи одна на другую: это не аккуратные стрелки на картах, не соревнование в героизме. Война – это растерянные люди: грязные, потные, задыхающиеся и истекающие кровью.

Поблизости, пытаясь слабеющей рукой вытащить из живота дротик, корчился худощавый смуглолицый юноша – пращник-карфагенянин. Но сидевший рядом с ним коренастый римский крестьянин не обращал на него никакого внимания, недоуменно уставившись на обрубок своей руки.

Над полем, борясь с ветром, кружили вороны. Они ждали.

– Туда! – выдохнул Эверард. – Скорей, ради бога! Эту линию прорвут с минуты на минуту.

Воздух обжигал горло, но патрульный упорно бежал к орлам Республики. В голове мелькнуло: ему всегда хотелось, чтобы победил Ганнибал. В холодной и деловитой алчности Рима было что-то отталкивающее. И вот он здесь, пытается спасти будущую империю. Да, жизнь преподносит и не такие сюрпризы.

Оставалось утешиться тем, что Сципион Африканский был одним из немногих порядочных людей, уцелевших в этой войне.

Крики и лязг надвигались – италийцы откатывались назад. Казалось, людские волны разбиваются о скалу, только двигались не они, а скала – неуклонно, с ревом и криками, с блеском окровавленных мечей…

Эверард побежал. Мимо него промчался вопящий от ужаса легионер. Седой римский ветеран плюнул на землю, расставил пошире ноги и дрался, не отступая ни на шаг, пока его не сразили. Пронзительно трубя, слоны Ганнибала медленно брели вперед. Карфагеняне держали строй, наступая под леденящий душу грохот барабанов.

Вон там, впереди! Эверард увидел группу всадников – римских военачальников. Высоко поднимая значки легионов, они что-то кричали, но из-за грохота битвы их никто не слышал.

Мимо пробежали несколько легионеров. Центурион окликнул патрульных:

– Эй, сюда! Мы им еще покажем, клянусь животом Венеры!

Эверард помотал головой, продолжая бежать. Зарычав, римлянин бросился к нему:

– А ну иди сюда, трусливый…

Парализующий луч оборвал его фразу, и он повалился в грязь. Легионеры обомлели, кто-то заорал, и они бросились врассыпную.

Карфагеняне были уже совсем рядом – окровавленные мечи, сомкнутые щиты. Перед глазами Эверарда мелькнули синевато-багровый рубец на щеке одного воина, крючковатый нос другого. Зазвенев, от его шлема отлетело копье. Он пригнулся и побежал.

Сражающиеся были совсем рядом. Эверард метнулся было в сторону, но споткнулся о труп и упал. На него тут же свалился римлянин. Ван Саравак выругался и помог товарищу подняться. По его руке полоснул меч.

Невдалеке обреченно бились окруженные люди Сципиона. Эверард остановился, с трудом переводя дыхание, и попытался что-нибудь разглядеть сквозь завесу мелкого дождя. Блеснули мокрые доспехи – сюда скакал галопом отряд римских всадников. Их кони были по шею измазаны грязью. Должно быть, сын, будущий Сципион Африканский, спешил на помощь отцу. От стука копыт дрожала земля.

– Вон там! – закричал ван Саравак, махнув рукой.

Эверард весь подобрался. Струйки дождя стекали со шлема ему на лицо. Отряд карфагенян скакал к тому месту, где шел бой вокруг римских орлов. Во главе скакали двое – высокие, с рублеными лицами – неддориане! На них были солдатские доспехи, но каждый держал пистолет с длинным узким стволом.

– Туда! – Эверард развернулся и бросился к ним. Кожаные ремни его доспехов заскрипели.

Патрульных заметили, только когда они были уже рядом с карфагенянами. Кто-то из всадников предупреждающе крикнул. Два сумасшедших римлянина! Эверард увидел, как один ухмыльнулся в бороду. Неддорианин поднял бластер.

Эверард бросился на землю. Смертоносный бело-голубой луч прошипел там, где он только что стоял. Ответный выстрел – и африканская лошадь опрокинулась под лязг металла. Ван Саравак, стоя во весь рост, хладнокровно навел парализатор. Импульс, второй, третий, четвертый – и один из неддориан свалился в грязь!

Вокруг Сципионов рубились люди. Воины неддориан завопили от ужаса. Действие бластера им, должно быть, продемонстрировали заранее, но эти удары невидимой руки оказались для них полной неожиданностью. Они пустились наутек. Второй бандит кое-как справился со своим конем и поскакал за ними.

Эверард бросился к лошади без седока, крикнув на бегу:

– Пит, займись тем, кого ты сшиб!.. Оттащи его подальше, нам надо его допросить…

Он прыгнул в седло и пустился в погоню за неддорианином, не успев даже толком осознать, что делает.

Позади него Публий Корнелий Сципион и его сын вырвались из окружения и догнали отступающее римское войско.

Эверард мчался сквозь хаос. Он погонял свою лошадь, но догнать неддорианина не старался. Как только они отъедут достаточно далеко, спикирует роллер и прикончит бандита.

Это понял и неддорианин. Он осадил коня и вскинул бластер. Эверард увидел ослепительную вспышку, и его щеку опалило жаром. Мимо! Установив парализатор на широкий луч и стреляя на ходу, он продолжил погоню. Второй заряд бластера угодил его лошади прямо в грудь. Она рухнула на всем скаку, и Эверард вылетел из седла. Но падать он умел: сразу вскочил на ноги и, пошатываясь, бросился к врагу. Парализатор вылетел у него из рук, но подбирать его было некогда… Не важно, это можно сделать и потом – если он останется жив… Широкий луч достиг цели. Расфокусированный, он, конечно, не свалил неддорианина, но бластер тот выронил, а его конь еле держался на ногах.

Дождь хлестал Эверарда по лицу. Когда он подбежал, неддорианин спрыгнул на землю и выхватил меч. В ту же секунду вылетел из ножен и клинок Эверарда.

– Как вам угодно, – сказал Эверард на латыни. – Один из нас останется на этом поле.

9

Над горами поднялась луна, превратив заснеженные склоны в тусклое серебро. Далеко на севере лунный свет отражался от ледника. Где-то выл волк. У себя в пещере пели кроманьонцы, но сюда, на веранду, их пение едва доносилось.

Дейрдре стояла на темной веранде и смотрела на горы. Лунный свет ложился на ее блестевшее слезами лицо. Она удивленно посмотрела на подошедших к ней Эверарда с ван Сараваком.

– Вы вернулись? Так скоро? – спросила она. – Но вы же оставили меня здесь только утром…

– Много времени не потребовалось, – ответил ван Саравак, который уже успел выучить под гипнозом древнегреческий.

– Надеюсь… – она попыталась улыбнуться, – надеюсь, вы уже закончили свою работу и сможете теперь отдохнуть.

– Да, закончили, – сказал Эверард.

Несколько минут они стояли рядом, глядя на царство зимы.

– Вы тогда сказали, что я не смогу вернуться домой, – это правда? – грустно спросила Дейрдре.

– Боюсь, что да. Заклинания… – Эверард и ван Саравак встретились взглядами.

Им было разрешено рассказать девушке то, что они сочтут нужным, а также взять ее с собой туда, где, по их мнению, ей будет лучше всего. Ван Саравак утверждал, что лучше всего ей будет на Венере в его столетии, а Эверард слишком устал, чтобы спорить.

Дейрдре глубоко вздохнула.

– Ну что же, – сказала она, – я не буду всю жизнь лить слезы. Да пошлет Ваал моему народу, там, дома, счастье и благополучие.

– Так оно и будет, – сказал Эверард.

Больше он ничего сделать не мог. Сейчас ему хотелось только одного: спать. Пусть ван Саравак скажет все, что надо сказать, и пусть награда достанется ему.

Эверард кивнул товарищу.

– Пожалуй, я пойду лягу, Пит, – сказал он. – А ты останься.

Венерианин взял девушку за руку. Эверард медленно пошел к себе в комнату.

…И слоновую кость, и обезьян, и павлинов

Перевод А. Корженевского, А. Ройфе

Когда Соломон[20] был на вершине славы, а храм[21] еще только строился, Мэнс Эверард прибыл в пурпурный город Тир. И почти сразу его жизнь подверглась опасности.

Само по себе это не имело большого значения. Агент Патруля Времени должен быть готов к такому повороту судьбы – особенно если он или она обладает божественным статусом агента-оперативника. Те, кого искал Эверард, могли разрушить весь реально существующий мир, и он прибыл, чтобы помочь спасти его.

Было уже за полдень, когда корабль, который вез его в 950 году до Рождества Христова, подошел к месту назначения. Погода стояла теплая, почти безветренная. Убрав парус, судно двигалось на веслах под скрип уключин, плеск воды и барабанный бой старшины, который расположился неподалеку от орудовавших сдвоенным рулевым веслом матросов. Омывавшие широкий семидесятифутовый корпус волны, журча и отбрасывая голубые блики, образовывали небольшие водовороты. Ослепительный блеск, исходивший от воды чуть далее, не давал как следует разглядеть другие корабли. А их было множество – от стройных боевых судов до похожих на корыта шлюпок. Большинство из них принадлежали Финикии, многие пришли из иных городов-государств этого сообщества, но хватало и чужеземных – филистимлянских, ассирийских, ахейских или даже из более отдаленных краев: в Тир стекались торговцы со всего изведанного мира.

– Итак, Эборикс, – добродушно сказал капитан Маго, – перед вами Царица Моря. Все так, как я вам рассказывал. Что вы думаете о моем городе?

Вместе со своим пассажиром он стоял на носу судна – прямо за вырезанным из дерева украшением в виде рыбьих хвостов, которые поднимались вверх и изгибались назад, по направлению к такому же украшению на корме. К этому украшению и к решетчатому ограждению, идущему по обоим бортам корабля, был привязан глиняный кувшин размером с человека, почти полный масла: никакой нужды успокаивать волны не возникло, и путешествие из Сицилии завершилось так же спокойно, как и началось.

Эверард смерил капитана взглядом. Типичный финикиец – стройный, смуглый, с ястребиным носом, крупные и слегка раскосые глаза, высокие скулы; он носил красно-желтый халат, остроконечную шляпу и сандалии, лицо украшала аккуратная борода. Патрульный заметно превосходил его ростом. Поскольку он обратил бы на себя внимание независимо от того, какую маску наденет, Эверард выбрал роль кельта из центральной Европы: короткие штаны, туника, бронзовый меч и свисающие усы.

– В самом деле, вид великолепный, – дипломатично ответил он с сильным акцентом. Гипнопедическое обучение, которому он подвергся в своей родной Америке в верхней части временной шкалы, могло сделать его пунический язык вообще безупречным, однако это не увязалось бы с образом, и он решил, что достаточно будет говорить бегло. – Я бы сказал, даже устрашающий для простого обитателя лесной глуши.

Его взгляд вновь устремился вперед. Поистине Тир впечатлял не меньше, чем Нью-Йорк, – а может, и больше, если вспомнить, сколь много и за какой короткий срок удалось совершить царю Хираму с помощью одних лишь средств железного века, который и начаться-то толком не успел.

Справа по борту поднимались рыжевато-коричневые Ливанские горы, лишь кое-где зеленели фруктовые сады и перелески да ютились деревушки. Пейзаж был богаче и привлекательней того, которым Эверард любовался в будущем – еще до вступления в Патруль.

Усу, старый город, тянулся вдоль всего берега. Если бы не размеры, это было бы типичное восточное селение: кварталы глинобитных построек с плоскими крышами, узкие извилистые улицы и лишь кое-где яркие фасады, указывающие на храм или дворец. Зубчатые стены и башни окружали Усу с трех сторон. Выстроившиеся вдоль пристаней склады с воротами в проходах между ними казались сплошной стеной и могли служить, видимо, оборонительными сооружениями. С высот за пределами видимости Эверарда в город спускался акведук.

Новый город, собственно Тир (или, как называли его местные жители, Сор – «Скала»), располагался на острове, отстоящем от берега на полмили. Точнее, он размещался поначалу на двух шхерах, а затем жители застроили пространство между ними и вокруг них. Позднее они прорыли сквозной канал с севера на юг и соорудили пристани и волнорезы, превратив весь этот район в превосходную гавань. Благодаря растущему населению и бурной торговле здесь становилось все теснее, и строения начали карабкаться вверх – ярус за ярусом, – пока не выросли над сторожевыми стенами, как маленькие небоскребы. Кирпичные дома встречались реже, чем дома` из камня и кедровой древесины. Там, где использовали глину и штукатурку, здания украшали фрески и мозаичные покрытия. На восточной стороне Эверард заметил гигантское величественное здание, построенное царем не для себя, а для городских нужд.

Корабль Маго направлялся во внешний, или южный, порт – как он говорил, в Египетскую гавань. На пирсах царила суматоха: все что-то загружали и разгружали, приносили и относили, чинили, снаряжали, торговались, спорили, кричали, но, несмотря на хаос и суету, делали свое дело. Гигантского роста грузчики, погонщики ослов и другие работники, как и моряки на загроможденной грузами палубе корабля, носили лишь набедренные повязки или выгоревшие, залатанные халаты. Однако взгляд то и дело натыкался на более яркие одежды, что выделялись в толпе благодаря производимым здесь же роскошным краскам. Среди мужчин изредка мелькали женщины, и предварительная подготовка Эверарда позволила ему заключить, что отнюдь не все они шлюхи. До его ушей доносились портовые звуки – говор, смех, возгласы, крики ослов, ржание лошадей, удары ног и копыт, стук молота, скрип колес и кранов, струнная музыка. Жизнь, как говорится, била ключом.

Но на костюмированную сцену из какого-нибудь там фильма вроде «Арабских ночей» это совсем не походило. Он уже видел искалеченных, слепых, истощенных попрошаек и заметил, как плеть подстегнула плетущегося слишком медленно раба. Вьючным животным приходилось и того хуже. От запахов Древнего Востока к горлу подкатила тошнота – пахло дымом, пометом, отбросами, потом, а также дегтем, пряностями и жареным мясом. Эту смесь дополняло зловоние красилен и мусорных куч на материке, но, двигаясь вдоль берега и разбивая каждую ночь лагерь, он успел привыкнуть к зловонию.

Впрочем, такого рода неприятности его не пугали. Странствия по истории излечили Эверарда от привередливости и сделали невосприимчивым к жестокости человека и природы… до некоторой степени. Для своего времени эти ханаанцы – просвещенный и счастливый народ. В сущности, более просвещенный и счастливый, нежели бо`льшая часть человечества почти во всех землях и почти во все времена.

Его задача заключалась в том, чтобы так все и осталось.

Маго вновь посмотрел на него.

– Увы, там есть и такие, кто бесстыдно обманывает новоприбывших. Мне бы не хотелось, дружище Эборикс, чтобы это случилось с вами. Я полюбил вас за время нашего путешествия и желал бы, чтобы у вас остались хорошие воспоминания о моем городе. Позвольте мне порекомендовать вам постоялый двор моего шурина – брата моей младшей жены. Он предоставит вам чистую постель, обеспечит надежное хранение ваших ценностей и не обманет.

– Благодарю вас, – ответил Эверард, – но я по-прежнему намереваюсь разыскать того человека, о котором рассказывал. Как вы помните, именно его существование подвигло меня приехать сюда. – Он улыбнулся. – Разумеется, если он умер, или уехал, или еще что-то там… я буду рад принять ваше предложение. – Эверард сказал это просто из вежливости. За время пути у патрульного сложилось твердое убеждение, что Маго не менее корыстолюбив, нежели любой другой странствующий торговец, и при случае сам не замедлит обобрать путника.

Капитан бросил на него внимательный взгляд. Эверард считался человеком крупного сложения и в своей собственной эре, а уж здесь выглядел настоящим гигантом. Приплюснутый нос и мрачные черты лица усиливали впечатление грубой мощи, в то время как синие глаза и темно-каштановые волосы выдавали в нем выходца с дикого Севера. Пожалуй, не стоит на него давить.

При всем при том представитель кельтской расы вовсе не был чем-то удивительным в этом космополитичном месте. Не только янтарь с Балтийского побережья, олово из Иберии, приправы из Аравии, твердая древесина из Африки или экзотические товары из еще более отдаленных мест прибывали сюда – прибывали и люди.

Договариваясь с капитаном о проезде, Эборикс рассказал, что покинул свою гористую родину из-за утраты поместья и теперь отправляется искать счастья на юге. Странствуя, он охотился или работал, чтобы прокормиться, если никто не оказывал ему гостеприимства в обмен на его рассказы. Так он добрался до италийских умбров, родственных кельтам племен. (Кельты начнут захватывать Европу – до самой Атлантики – лишь через три-четыре столетия, когда познакомятся с железом; однако некоторые их племена уже завладели территориями, расположенными вдали от Дунайской долины, колыбели этой расы.) Один из них, служивший когда-то наемником, поведал ему о возможностях, которые имеются в Ханаане, и научил пуническому языку. Это и побудило Эборикса отыскать в Сицилии залив, куда регулярно заходят финикийские торговые суда, и, оплатив проезд кое-каким накопленным добром, отправиться в путь. В Тире, как ему сообщили, проживает, нагулявшись по свету, его земляк, который, возможно, не откажет соотечественнику в помощи и подскажет, чем заняться.

Этот набор нелепиц, тщательно разработанный специалистами Патруля, не просто удовлетворял досужее любопытство – он делал путешествие Эверарда безопасным. Заподозри Маго с командой в иностранце одиночку без связей, они могли бы поддаться искушению и напасть на него, пока он спит, связать и продать в рабство. А так все прошло гладко и в общем-то нескучно. Эверарду эти мошенники даже начали нравиться.

Что удваивало его желание спасти их от гибели.

Тириец вздохнул.

– Как хотите, – сказал он. – Если я вам понадоблюсь, вы найдете мой дом на улице храма Анат, близ Сидонийской гавани. – Его лицо просияло. – В любом случае навестите меня с вашим патроном. Он, кажется, торгует янтарем? Может быть, мы провернем какую-нибудь сделку… Теперь станьте в сторону. Я должен пришвартовать корабль. – И он стал выкрикивать команды, обильно пересыпая их бранью.

Моряки искусно подвели судно к причалу, закрепили его и выбросили сходни. Толпа на пристани подступила ближе; люди орали во все горло, спрашивая о новостях, предлагая свои услуги в качестве грузчиков, расхваливая свои товары и лавки своих хозяев. Тем не менее никто не ступал на борт. Эта привилегия изначально принадлежала чиновнику таможни. Охранник в шлеме и чешуйчатой кольчуге, вооруженный копьем и коротким мечом, шел перед ним, расталкивая толпу и оставляя за собой волны ругательств – впрочем, вполне добродушных. За спиной чиновника семенил секретарь, который нес стило[22] и восковую дощечку.

Эверард спустился на палубу и взял свой багаж, хранившийся между блоками италийского мрамора – основного груза корабля. Чиновник приказал ему открыть два кожаных мешка. Ничего необычного в них не оказалось. Патрульный предпринял морскую поездку из Сицилии (вместо того, чтобы перенестись во времени прямо в Тир) с единственной целью – выдать себя за того, за кого он себя выдавал. Несомненно, враг продолжает следить за развитием событий, потому что до катастрофы оставалось совсем недолго.

– По крайней мере, какое-то время ты сможешь себя обеспечивать. – Финикийский чиновник кивнул седой головой, когда Эверард показал ему несколько маленьких слитков бронзы. Денежную систему изобретут только через несколько столетий, но металл можно будет обменять на все, что угодно. – Ты должен понимать, что мы не можем впустить того, кому в один прекрасный день придется стать грабителем. Впрочем… – Он с сомнением взглянул на меч варвара. – С какой целью ты прибыл?

– Найти честную работу, господин, – охранять караваны, например. Я направляюсь к Конору, торговцу янтарем. – Существование этого кельта стало главным фактором при выборе легенды для Эверарда. Идею подал ему начальник местной базы Патруля.

Тириец принял решение.

– Ну ладно, можешь сойти на берег вместе со своим оружием. Помни, что воров, разбойников и убийц мы распинаем. Если ты не найдешь иной работы, отыщи близ Дворца суффетов[23] дом найма Итхобаала. У него всегда найдется поденная работа для таких крепких парней, как ты. Удачи.

Он принялся разбираться с Маго. Эверард не спешил уходить, ожидая, когда можно будет попрощаться с капитаном. Переговоры протекали быстро, почти непринужденно, и подать, которую надлежало уплатить натурой, стала умеренной. Эта раса деловых людей обходилась без тяжеловесной бюрократии Египта и Месопотамии.

Сказав что хотел, Эверард подцепил свои мешки за обвязанные вокруг них веревки и спустился на берег. Его сразу же окружила толпа, люди присматривались к нему и переговаривались между собой, но, что удивительно, никто не просил у него подаяния и не досаждал предложениями купить какую-нибудь безделушку; двое или трое попытались, однако на том все и кончилось. И это Ближний Восток?

Хотя понятно: деньги еще не изобрели. А с новоприбывшего и вовсе взять нечего: вряд ли у него найдется что-то, что в эту эпоху выполняет функцию мелочи. Обычно вы заключали сделку с владельцем постоялого двора – кров и пища в обмен на энное количество металла или любых других ценностей, которые у вас есть. Для совершения сделок помельче вы отпиливали от слитка кусок – если не оговорена иная плата (обменный фонд Эверарда включал янтарь и перламутровые бусины). Иногда приходилось приглашать посредника, который превращал ваш обмен в составную часть более сложного обмена, затрагивающего еще несколько человек. Ну а если вас охватит желание подать кому-то милостыню, можно взять с собой немного зерна или сушеных фруктов и положить в чашу нуждающегося.

Вскоре Эверард оставил позади большую часть толпы, которую главным образом интересовал экипаж судна. Однако парочка праздных зевак все же увязалась за ним. Он зашагал по причалу к открытым воротам.

Внезапно кто-то дернул его за рукав. От неожиданности Эверард сбился с шага и посмотрел вниз. Смуглый мальчишка, босой, одетый лишь в рваную грязную юбку, с пояса которой свисал небольшой мешок, дружелюбно улыбнулся. Вьющиеся черные волосы, собранные на затылке в косичку, острый нос, тонкие скулы. Судя по пуху на щеках, ему сравнялось лет шестнадцать, но даже по местным стандартам он выглядел маленьким и щуплым, хотя в движениях его чувствовалась ловкость, а улыбка и глаза – большие левантийские глаза с длинными ресницами – были просто бесподобны.

– Привет вам, господин! – воскликнул он. – Сила, здоровье и долголетие да пребудут с вами! Добро пожаловать в Тир! Куда вы хотели бы пойти, господин, и что бы я мог для вас сделать?

Он не бубнил, старался говорить четко и ясно – в надежде, что чужеземец поймет его.

– Что тебе нужно, парень?

Получив ответ на своем собственном языке, мальчишка подпрыгнул от радости.

– О, господин, стать вашим проводником, вашим советчиком, вашим помощником и, с вашего позволения, вашим опекуном. Увы, наш прекрасный город страдает от мошенников, которых хлебом не корми, а дай ограбить неискушенного приезжего. Если вас и не обчистят до нитки в первый же раз, как вы заснете, то уж по крайней мере сбагрят вам какой-нибудь бесполезный хлам, причем за такую цену, что вы без одежд останетесь…

Мальчишка вдруг умолк, заметив, что к ним приближается какой-то чумазый юнец. Преградив ему дорогу, он замахал кулаками и завопил так пронзительно и быстро, что Эверарду удалось разобрать лишь несколько слов:

– …Шакал паршивый!.. я первый его увидел… убирайся в свою родную навозную кучу…

Лицо юноши окостенело. Из перевязи, что висела у него на плече, он выхватил нож. Однако его соперник тут же вытащил из своего мешочка пращу и зарядил ее камнем. Затем пригнулся, оценивающе взглянул на противника и принялся вертеть кожаный ремень над головой. Юноша сплюнул, пробурчал что-то злобное и, резко повернувшись, гордо удалился. Со стороны наблюдавших за этим прохожих донесся смех.

Мальчик также весело засмеялся и вновь подошел к Эверарду.

– Вот, господин, это и был превосходный пример того, о чем я говорил, – ликовал он. – Я хорошо знаю этого плута. Он направляет людей к своему папаше – якобы папаше, – который содержит постоялый двор под вывеской с голубым кальмаром. И если на обед вам подадут там тухлый козлиный хвост, то считайте, что вам повезло. Их единственная служанка – ходячий рассадник болезней, их шаткие лежанки не рассыпаются на части только потому, что клопы, которые в них живут, держатся за руки, а что до их вина, то этим пойлом только лошадей травить. Один бокал – и вам, скорее всего, будет слишком плохо, чтобы вы смогли заметить, как этот прародитель тысячи гиен крадет ваш багаж, а если вы начнете выражать недовольство, он поклянется всеми богами Вселенной, что вы свой багаж проиграли. И он нисколько не боится попасть в ад после того, как этот мир от него избавится; он знает, что там никогда не унизятся до того, чтобы впустить его. Вот от чего я спас вас, великий господин.

Эверард почувствовал, что его губы расплываются в улыбке.

– Похоже, сынок, ты немного преувеличиваешь.

Мальчишка ударил себя кулаком в хилую грудь.

– Не более, чем необходимо вашему великолепию для осознания истинного положения вещей. Вы, разумеется, человек с богатейшим опытом, ценитель наилучшего и щедро платите за верную службу. Прошу, позвольте мне проводить вас туда, где сдаются комнаты, или в любое другое место по вашему желанию, и вы убедитесь, что правильно доверились Пуммаираму.

Эверард кивнул. Карту Тира он помнил прекрасно, и никакой нужды в проводнике не было. Однако для гостя из далекого захолустья будет вполне естественным нанять оного. К тому же этот паренек не позволит другим своим собратьям досаждать ему и, возможно, даст ему пару-тройку полезных советов.

– Хорошо, отведешь меня туда, куда я укажу. Твое имя Пуммаирам?

– Да, господин. – Поскольку мальчишка не упомянул, как было принято, о своем отце, он, по-видимому, его просто не знал. – Могу ли я спросить, как надлежит покорному слуге обращаться к своему благородному хозяину?

– Никаких титулов. Я Эборикс, сын Маннока, из страны, что лежит за ахейскими землями. – Так как никто из людей Маго слышать его не мог, Эверард добавил: – Я разыскиваю Закарбаала из Сидона – он ведет в этом городе торговлю от имени своего рода. – Это означало, что Закарбаал представляет в Тире свою семейную фирму и в промежутках между приходами кораблей занимается здесь ее делами. – Мне говорили, что его дом находится… э-э… на улице Лавочников. Ты можешь показать дорогу?

– Конечно, конечно. – Пуммаирам поднял с земли мешки патрульного. – Соблаговолите следовать за мной.

В действительности добраться до места было нетрудно. Будучи городом спланированным, а не выросшим естественным образом в течение столетий, сверху Тир напоминал более-менее правильную решетку. Вымощенные и снабженные сточными канавами главные улицы казались слишком широкими, учитывая, сколь малую площадь занимал сам остров. Тротуаров не было, но это не имело значения, поскольку с вьючными животными там появляться запрещали – только на нескольких главных дорогах и в припортовых районах, да и люди не устраивали на дорогах мусорных куч. Дорожные указатели, разумеется, также отсутствовали, но и это не имело значения, поскольку почти каждый был рад указать направление: перекинешься словом с чужестранцем, да глядишь – вдруг и продашь ему что.

Справа и слева от Эверарда вздымались отвесные стены – большей частью без окон, они огораживали открытые во внутренние дворы дома, которые станут почти стандартом в средиземноморских странах в грядущие тысячелетия. Стены эти преграждали путь морским ветрам и отражали солнечное тепло. Ущелья между ними заполняло эхо многочисленных голосов, волнами накатывали густые запахи, но все-таки это место Эверарду нравилось. Здесь было даже больше народу, нежели на берегу; люди суетились, толкались, жестикулировали, смеялись, бойко тараторили, торговались, шумели.

Носильщики с огромными тюками и паланкины богатых горожан прокладывали себе дорогу между моряками, ремесленниками, торговцами, подсобными рабочими, домохозяйками, актерами, крестьянами и пастухами с материка, иноземцами со всех берегов Серединного моря – кого тут только не было. Одежды по большей части выцветшие, блеклые, но то и дело встречались яркие, нарядные платья, однако владельцев и тех и других, казалось, просто переполняет жизненная энергия.

Вдоль стен тянулись палатки. Время от времени Эверард подходил к ним, разглядывал предлагаемые товары. Но знаменитого тирского пурпура он там не увидел: слишком дорогой для таких лавочек, он пользовался популярностью у портных всего света, и в будущем пурпурному цвету суждено было стать традиционным цветом одежд для царственных особ. Впрочем, недостатка в других ярких материях, драпировках, коврах не наблюдалось. Во множестве предлагались также изделия из стекла, любые, от бус до чашек – еще одна специальность финикийцев, их собственное изобретение. Ювелирные украшения и статуэтки, зачастую вырезанные из слоновой кости или отлитые из драгоценных металлов, вызывали искреннее восхищение: местная культура не располагала почти никакими художественными достижениями, однако охотно и с большим мастерством воспроизводила чужеземные шедевры. Амулеты, талисманы, безделушки, еда, питье, посуда, оружие, инструменты, игрушки – без конца и края…

Эверарду вспомнились строки из Библии, которые описывают (будут описывать) богатство Соломона и источник его получения: «Ибо у царя был на море Фарсисский корабль с кораблем Хирамовым; в три года раз приходил Фарсисский корабль, привозивший золото и серебро, и слоновую кость, и обезьян, и павлинов»[24].

Пуммаирам не давал Эверарду долго препираться с лавочниками и влек его вперед.

– Позвольте показать моему хозяину, где продаются по-настоящему хорошие товары. – Без сомнения, это означало комиссионные для Пуммаирама, но, черт возьми, парнишке ведь надо на что-то жить, и, судя по всему, до сих пор ему жилось, мягко говоря, несладко.

Какое-то время они шли вдоль канала. Под непристойную песню моряки тянули по нему груженое судно. Их командиры стояли на палубе, держась с приличествующим деловым людям достоинством. Финикийская «буржуазия» стремилась быть умеренной во всем… за исключением религии: кое-какие их обряды были в достаточной степени разгульны, чтобы уравновесить все остальное.

Улица Лавочников начиналась как раз у этого водного пути – довольно длинная и застроенная солидными зданиями, служившими складами, конторами и жилыми домами. И несмотря на то что дальний конец улицы выходил на оживленную магистраль, тут стояла тишина: ни лавочек, прилепившихся у разогретых солнцем стен, ни толп. Капитаны и владельцы судов заходили сюда за припасами, торговцы – провести деловые переговоры. И, как следовало ожидать, здесь же разместился небольшой храм Танит, владычицы морей, с двумя монолитами у входа. Маленькие дети, чьи родители, очевидно, жили на этой улице, – мальчики и девочки вместе, голышом или почти голышом – бегали наперегонки, а за ними с возбужденным лаем носилась худая дворняжка.

Перед входом в тенистую аллею, подтянув колени, сидел нищий. У его голых ног лежала чашка. Тело нищего было закутано в халат, лицо – скрыто под капюшоном. Эверард заметил у него на глазах повязку. Слепой, бедняга. Офтальмия входила в число того множества проклятий, что в конце концов делали Древний мир не столь уж очаровательным… Пуммаирам промчался мимо него, догоняя вышедшего из храма человека в мантии жреца.

– Эй, господин, – окликнул он, – не укажет ли ваше преподобие дом сидонийца Закарбаала? Мой хозяин хотел бы удостоить его своим посещением…

Эверард, который знал ответ заранее, ускорил шаг.

Нищий встал и сорвал левой рукой повязку, открыв худое лицо с густой бородой и два зрячих глаза, без сомнения наблюдавших все это время сквозь ткань за происходящим. В то же мгновение его правая рука извлекла из ниспадающего рукава нечто блестящее.

Пистолет!

Рефлекс отбросил Эверарда в сторону. Левое плечо обожгла боль. Ультразвуковой парализатор, понял он, из будущей, по отношению к его родному времени, эры – беззвучный, без отдачи. Если бы невидимый луч попал ему в голову или в сердце, он был бы уже мертв, а на теле ни одной отметины.

Деваться некуда, только вперед.

– А-а-а! – истошно завопил он и зигзагом бросился в атаку, рассекая мечом воздух.

Нищий ухмыльнулся, отступил назад, тщательно прицелился.

Раздался звонкий шлепок. Незнакомец вскрикнул, пошатнулся, выронил оружие и схватился за бок. Пущенный Пуммаирамом из пращи камень покатился по мостовой.

Дети с визгом кинулись врассыпную. Жрец благоразумно нырнул в свой храм. Нищий развернулся и пустился бежать. Спустя мгновение он уже скрылся в каком-то проулке. Эверард понял, что не догонит его. Рана не особенно серьезная, но больно было безумно, и, чуть не теряя сознание, он остановился у поворота в опустевший проулок. Затем пробормотал, тяжело дыша, по-английски: «Сбежал… А, черт бы его побрал!»

Тут к нему подлетел Пуммаирам. Заботливые руки принялись ощупывать тело патрульного.

– Вы ранены, хозяин? Может ли ваш слуга помочь вам? О горе, горе, я не успел ни правильно прицелиться, ни метнуть камень как следует, иначе вон та собака уже слизывала бы с земли мозги мерзавца.

– Тем не менее… ты… сделал все очень хорошо. – Эверард судорожно вздохнул. Сила и спокойствие возвращались, боль ослабевала. Он все еще был жив. И то слава богу!

Но работа ждать не могла. Подняв пистолет, он положил руку на плечо Пуммаирама и посмотрел ему в глаза.

– Что ты видел, парень? Что, по-твоему, сейчас произошло?

– Ну, я… я… – Мальчишка собрался с мыслями мгновенно. – Мне показалось, что нищий – хотя вряд ли этот человек был нищим – угрожал жизни моего господина каким-то талисманом, магия которого причинила моему господину боль. Да обрушится кара богов на голову того, кто пытается погасить свет мира! Но конечно же, его злодейство не смогло пересилить доблести моего хозяина… – голос Пуммаирама снизился до доверительного шепота, – …чьи секреты надежно заперты в груди его почтительного слуги.

– Вот-вот, – кивнул Эверард. – Ведь если обычный человек когда-нибудь заговорит об этом, на него свалятся паралич, глухота и геморрой. Ты все сделал правильно, Пум. – «И возможно, спас мне жизнь», – подумал он, наклоняясь, чтобы развязать веревку на упавшем мешке. – Вот тебе награда, пусть небольшая, но за этот слиточек ты наверняка сможешь купить себе что-нибудь по вкусу. А теперь, прежде чем начнешь кутить, скажи: ты узнал, который из этих домов мне нужен?

Когда боль и шок от нападения немного утихли, а радость оттого, что он остался жив, развеялась, Эверардом овладели мрачные мысли. Несмотря на тщательно разработанные меры предосторожности, спустя час после прибытия его маскировку раскрыли. Враги не только обложили штаб-квартиру Патруля – каким-то образом их агент мгновенно «вычислил» забредшего на улицу Лавочников путешественника и, не колеблясь ни секунды, попытался убить его.

Ничего себе задание! И похоже, на кон сразу поставлено столько, что и подумать страшно: сначала существование Тира, а затем – и судьба всего мира.

Закарбаал закрыл дверь во внутренние комнаты и запер ее. Повернувшись, он протянул Эверарду руку – жест, характерный для западной цивилизации.

– Добро пожаловать, – сказал он на темпоральном, принятом в Патруле языке. – Мое имя, как вы, очевидно, знаете, Хаим Зорак. Позвольте также представить вам мою жену Яэль.

Оба они были левантийской наружности и носили ханаанские одежды, однако здесь, за запертыми дверьми, отделившими их от конторской и домашней прислуги, внешний облик хозяев дома изменился – осанка, походка, выражение лиц, интонации. Эверард распознал бы в них выходцев из двадцатого столетия, даже если бы не знал этого заранее. Стало вдруг легко и свежо, словно подул ветер с моря.

Он назвал себя.

– Агент-оперативник, за которым вы посылали, – добавил он.

Глаза Яэль Зорак расширились.

– О! Какая честь! Вы… вы первый агент-оперативник, которого я встречаю. Все остальные, кто вел расследование, были лишь техническими специалистами.

Эверард поморщился.

– Не стоит слишком уж этим восторгаться. Боюсь, ничего достойного я пока не совершил.

Он рассказал им о своем путешествии и о непредвиденных сложностях в самом его конце. Яэль предложила Эверарду болеутоляющее, однако он заверил ее, что чувствует себя уже вполне прилично, вслед за чем ее супруг поставил на стол нечто более привлекательное – бутылку шотландского виски, и вскоре атмосфера стала совсем непринужденной.

Кресла, в которых они сидели, оказались очень удобными, почти как кресла в далеком будущем, что для сей эпохи было роскошью. Но с другой стороны, Закарбаал, по-видимому, не бедствовал и мог позволить себе любой привозной товар. Что же до всего остального, то, по стандартам завтрашнего дня, жилище выглядело аскетично, а фрески, драпировки, светильники и мебель свидетельствовали о хорошем вкусе хозяев. Единственное окно, выходившее в обнесенный стенами садик, было задернуто занавеской для защиты от дневной жары, и потому в полутемной комнате держалась приятная прохлада.

– Почему бы нам не расслабиться на минутку и не познакомиться как следует, перед тем как обсуждать служебные дела? – предложил Эверард.

Зорак нахмурился.

– А вы способны расслабляться сразу после того, как вас чуть не убили?

Его жена улыбнулась.

– По-моему, это как раз то, что ему сейчас нужно, дорогой, – проворковала она. – Нам тоже. Опасность немного подождет. Она ведь уже ждала.

Из кошелька на поясе Эверард вытащил несколько анахронизмов, что он позволил себе взять в эту эпоху: трубку, табак, зажигалку. До сих пор он пользовался ими лишь в уединении. Напряжение немного оставило Зорака: он хмыкнул и достал из запертого сундука, в котором хранились всевозможные излишества такого рода, сигареты.

– Вы американец, не правда ли, агент Эверард? – спросил он по-английски с бруклинским акцентом.

– Да. Завербовался в тысяча девятьсот пятьдесят четвертом. – Сколько его биологических лет минуло с тех пор, как он ответил на рекламное объявление, прошел несколько тестов и узнал об организации, которая охраняет движение сквозь эпохи? Он уже давно не подсчитывал. Да это и не имело большого значения, поскольку все патрульные регулярно принимали процедуры, предотвращающие старение. – Мне показалось… э-э… что вы оба израильтяне…

– Так и есть, – подтвердил Зорак. – Собственно говоря, это Яэль – сабра[25]. А я переехал в Израиль только после того, как поработал там какое-то время археологом и встретил ее. Это было в тысяча девятьсот семьдесят первом. А в Патруль мы завербовались четырьмя годами позднее.

– Как это случилось, позвольте спросить?

– Нас пригласили, проверили и наконец сказали правду. Разумеется, мы ухватились за это предложение. Бывает, конечно, и трудно, и тяжело на душе – особенно тяжело, когда мы приезжаем домой на побывку и даже нашим старым друзьям и коллегам не можем рассказать, чем занимаемся, но все-таки этой работе цены нет. – Зорак поморщился. Его слова превратились в почти неразличимое бормотанье. – А кроме того, этот пост для нас особый. Мы не только обслуживаем базу и ведем для ее маскировки торговые дела – время от времени мы ухитряемся помогать местным жителям. Во всяком случае, насколько это возможно, чтобы ни у кого не вызвать подозрений. Хоть какая-то компенсация, пусть совсем небольшая, за то… за то, что наши соотечественники сделают здесь спустя много веков.

Эверард кивнул. Схема была ему знакома. Большинство полевых агентов вроде Хаима и Яэль были специалистами в определенных областях, и вся их служба проходила в одном-единственном регионе и одной-единственной эпохе. Что в общем-то неизбежно, поскольку для выполнения стоящих перед Патрулем задач им приходилось изучать «свой» период истории весьма тщательно. Как было бы удобно иметь персонал из местных! Однако до восемнадцатого столетия нашей эры (а в большинстве стран – до еще более позднего срока) такие люди встречались крайне редко. Мог ли человек, который не вырос в обществе с развитым научным и промышленным потенциалом, воспринять хотя бы идею автоматических машин, не говоря уже об аппаратах, способных в один миг перенестись с места на место и из одного года в другой? Отдельные гении, конечно, могли; но большая часть распознаваемых гениев завоевали для себя надлежащее место в истории, и трудно было решиться рассказать им о ситуации из страха перед возможными переменами…

– Да, – сказал Эверард, – в каком-то смысле свободному оперативнику вроде меня проще. Семейные пары или женщины… Не сочтите за бесцеремонность, но как у вас с детьми?

– О, у нас их двое – дома, в Тель-Авиве, – ответила Яэль Зорак. – Мы рассчитываем наши возвращения таким образом, чтобы не отлучаться из их жизни более чем на несколько дней. – Она вздохнула. – До сих пор не перестаю удивляться, ведь для нас проходят месяцы. – Просияв, она добавила: – Зато когда дети вырастут, они присоединятся к нам. Наш региональный вербовщик уже экзаменовал их и пришел к выводу, что из них получатся превосходные сотрудники.

«А если нет, – подумал Эверард, – сможете ли вы вынести, что на ваших глазах они постареют, будут страдать от грядущих ужасов и наконец умрут, в то время как вы останетесь по-прежнему молоды телом?»

Подобная перспектива неоднократно удерживала его от вступления в брак.

– По-моему, агент Эверард имеет в виду детей здесь, в Тире, – сказал Хаим Зорак. – Прежде чем покинуть Сидон – мы воспользовались кораблем, как и вы, потому что не хотели обращать на себя особого внимания, – мы тайно купили у работорговца двух младенцев, взяли их с собой и выдали здесь за своих собственных. Разумеется, мы постараемся обеспечить их, насколько это в наших силах. – Можно было и не объяснять, что в действительности воспитанием этих детей будут заниматься слуги: вряд ли их приемные родители решатся вложить в них много любви. – Это помогает нам выглядеть вполне естественно. Если лоно моей жены более не плодоносит, что ж, это обычное несчастье. Меня, конечно, упрекают, что не беру вторую жену или по крайней мере наложницу, но в целом финикийцы предпочитают заниматься своими делами и не лезут в мои.

– Они вам, видимо, нравятся? – поинтересовался Эверард.

– О да, в общем нравятся. У нас здесь замечательные друзья. Это совсем не лишнее, тем более что мы сейчас живем в переломный момент истории.

Эверард нахмурился и энергично запыхтел трубкой. Деревяшка в его руке нагрелась, превратившись в крохотную топку.

– Вы уверены в этом?

Зораки были удивлены.

– Конечно, – сказала Яэль. – Мы знаем, что это так. Разве вам не объясняли?

Эверард тщательно выбирал слова.

– И да, и нет. После того как мне предложили заняться этим делом и я согласился, меня буквально нашпиговали информацией об этом регионе. В каком-то смысле даже перестарались: за деревьями стало трудно увидеть лес. Мой опыт, впрочем, говорит о том, что до начала самой миссии следует избегать серьезных обобщений. Чтобы, так сказать, можно было за лесом увидеть деревья. Высадившись в Сицилии и отыскав корабль, отправляющийся в Тир, я намеревался на досуге обдумать всю информацию и выработать собственные идеи. Однако план мой сработал не до конца: и капитан, и команда были чертовски любопытны, так что вся моя умственная энергия уходила на то, чтобы отвечать на их вопросы – частенько каверзные – и не сболтнуть ничего лишнего. – Он сделал паузу. – Разумеется, роль Финикии в целом и Тира в частности в еврейской истории очевидна.

Для царства, созданного Давидом из Израиля, Иудеи и Иерусалима, этот город скоро сделался главным источником цивилизирующего влияния, ведущим торговым партнером и окном во внешний мир. В настоящий момент дружбу своего отца с Хирамом продолжал Соломон. Именно тирийцы поставляли ему большую часть материалов и прислали почти всех мастеров для строительства храма, а также менее знаменитых сооружений. Они пускались в совместные с евреями исследовательские и торговые предприятия. Они ссудили Соломону множество товаров – долг, который он смог выплатить, лишь уступив им два десятка своих деревень… со всеми вытекающими отсюда долговременными последствиями.

Едва заметные поначалу, перемены становились глубже. Финикийские обычаи, представления, верования проникли – к добру или к худу – в соседнее царство; сам Соломон приносил жертвы их богам. Яхве станет единственным Господом евреев, лишь когда вавилонское пленение вынудит их забыть об остальных, и они пойдут на это, чтобы сохранить самобытность, которую уже потеряли десять их племен. Но прежде царь израильский Ахав возьмет себе в жены тирийскую принцессу Иезавель. И скорее всего, история к ним несправедлива: политика альянсов с другими государствами и внутренней религиозной терпимости, которую они старались проводить, вполне возможно, спасла их страну от разрушения. К сожалению, они наткнулись на противодействие Илии – «сумасшедшего муллы с Галаадских гор», как напишет о нем впоследствии Тревор-Роулер. И все-таки, если бы финикийское язычество не вызывало у пророков такой ярости, еще неизвестно, удалось ли бы им создать веру, что выстоит несколько тысячелетий и переделает мир.

– О да, – сказал Хаим, – Святая земля кишит визитерами. На Иерусалимской базе хронические заторы. У нас здесь посетителей гораздо меньше – в основном ученые из различных эпох, торговцы произведениями искусства и тому подобным да иногда богатые туристы. Тем не менее, сэр, я утверждаю, что это место, Тир, – настоящее ключевое звено эпохи. – Голос его стал резче: – Да и наши оппоненты, похоже, пришли к тому же мнению.

Эверарда сковало оцепенение. Как раз оттого, что, на взгляд человека будущего, известность Иерусалима затмевала известность Тира, эта станция была укомплектована куда хуже других, а это делало ее особенно уязвимой. Если здесь и впрямь проходят корни завтрашнего дня и эти корни обрубят…

Ситуация предстала перед ним с такой ясностью, будто он узнал о ней впервые.

Когда люди построили свою первую машину времени, спустя много веков после родного Эверарду столетия, из еще более отдаленного будущего прибыли супермены-данеллиане, чтобы организовать на темпоральных трассах полицейский контроль. Полиция собирала информацию, обеспечивала управление, помогала потерпевшим аварию, задерживала нарушителей; однако все это было не так существенно по сравнению с ее подлинной функцией, которая заключалась в том, чтобы оберегать данеллиан. Человек не теряет свободу воли только оттого, что отправился в прошлое. Он может воздействовать на ход истории в любом времени. Правда, история имеет свои движущие силы, причем весьма мощные, и незначительные отклонения быстро выравниваются. К примеру, проживет ли некий обычный человек долго или умрет в молодости, добьется чего-то в жизни или нет – несколько поколений спустя ощутимой разницы не будет. А вот, скажем, такие личности, как Салманассар[26], Чингисхан, Оливер Кромвель и В. И. Ленин; Гаутама Будда, Конфуций, Павел Тарский[27] и Магомет ибн Абдалла; Аристотель, Галилей, Ньютон и Эйнштейн… Измени судьбу таких людей путешественник из будущего – и ты по-прежнему останешься там, где ты есть, но люди, которые произвели тебя на свет, перестанут существовать и получится так, что их никогда не было. Впереди будет совсем другая Земля, а ты с твоими воспоминаниями превратишься в свидетельство нарушения причинно-следственных связей, в образец первичного хаоса, который лежит в основе мироздания.

Когда-то по долгу службы Эверарду уже приходилось останавливать безрассудных и несведущих, прежде чем они разрушат связь времен. Это случалось не так часто: в конце концов, общества, владеющие секретом путешествий во времени, как правило, подбирают своих эмиссаров довольно тщательно. Однако за миллион или более лет ошибки неизбежны.

Равно как и преступления.

Эверард медленно произнес:

– Прежде чем углубиться в имеющиеся детали…

– Которых у нас кот наплакал, – проворчал Хаим Зорак.

– …мне хотелось бы, чтобы мы кое-что обсудили. По какой причине бандиты выбрали в качестве жертвы именно Тир? Кроме его связей с Израилем, я хочу сказать.

– Ну что ж, – вздохнул Зорак, – для начала посмотрим, какие политические события произойдут в будущем. Хирам стал самым сильным царем в Ханаане, и его сила переживет его. Тир устоит против ассирийского нашествия, со всеми вытекающими… Его морская торговля будет процветать и распространится столь же широко, как и британская. Он создаст колонии, и главной из них будет Карфаген. – (Эверард сжал губы. У него был уже повод узнать, и куда как хорошо, сколь много Карфаген значил в истории.) – Он подчинится персам, однако в известном смысле добровольно, и, помимо всего прочего, отдаст им большую часть флота, когда они нападут на Грецию. Попытка эта будет, разумеется, неудачной, но представьте, что стало бы с миром, не столкнись греки с персидским вызовом. В конечном счете Тир падет перед Александром Великим, однако только после многомесячной осады, что приведет к задержке в его развитии, которая также будет иметь не поддающиеся учету последствия.

Тем временем, как ведущее, по сути финикийское, государство, Тир будет первым в распространении по миру финикийских идей. Да, даже среди греков. Я имею в виду религиозные культы – Афродиты, Адониса, Геракла и других богов и героев культы, зародившиеся в Финикии. Я имею в виду алфавит – финикийское изобретение. Я имею в виду знания о Европе, Африке, Азии, которые финикийские мореплаватели привезут домой. Наконец, я имею в виду их достижения в кораблестроении и судовождении.

В голосе Зорака появился энтузиазм.

– Но прежде всего я сказал бы о том, что именно Финикия стала родиной демократии и уважения прав личности, признания ее ценности. Не то чтобы финикийцы создали какие-нибудь конкретные теории: философия, как и искусство, никогда не была их сильной стороной. Тем не менее их идеалом стал странствующий торговец, исследователь и предприниматель, человек, который действует на свой страх и риск, самостоятельно принимает решения. Здесь, в Тире, Хирам – не традиционный египетский или восточный владыка-полубог. Трон ему, правда, достался по наследству от отца, но, по сути, он только осуществляет контроль за суффетами – избранными из числа магнатов людьми, без одобрения которых он не может принять сколько-нибудь важного решения. Фактически Тир немного напоминает средневековую Венецианскую республику в период ее расцвета.

У нас нет научного персонала, который проследил бы процесс шаг за шагом, однако я убежден, что греки разработали свои демократические институты под сильным влиянием Финикии и в основном Тира, – а откуда вашей или моей стране будет взять их, если не у греков?

Зорак стукнул кулаком по подлокотнику кресла. Другой рукой он поднес ко рту виски и сделал долгий, обжигающий глоток.

– Вот что вызнали эти мерзавцы! – воскликнул он. – Угрожая взорвать Тир, они, если можно так сказать, приставили пистолет к виску всего человечества!

Достав из сундука голокуб, Зорак показал Эверарду, что произойдет через год.

Пленку он снял своеобразной мини-камерой – по сути, молекулярным рекордером двадцать второго столетия, замаскированным под драгоценный камень на кольце. (Слово «снял» едва ли было уместным по отношению к событию, которому надлежало произойти в верхней части временно`й шкалы, однако английский язык просто не рассчитан на перемещения во времени. Соответствующие формы имелись только в грамматике темпорального.) Зорак, конечно, не был ни жрецом, ни служкой, но, как мирянин, делавший во имя благосклонности богини к его предприятиям щедрые пожертвования, он получил доступ к месту происшествия.

Взрыв имел место (будет иметь место) на этой самой улице, в маленьком храме Танит. Ночью он никому не причинил вреда, однако разрушил внутреннее святилище. Меняя направление обзора, Эверард разглядывал треснувшие и почерневшие стены, осколки жертвенника и идола, разбросанные реликвии и сокровища, покореженные куски металла. Скованные ужасом гиерофанты[28] пытались утихомирить божественный гнев молитвами и жертвоприношениями – как в самом храме, так и по всему городу, который считался священным.

Патрульный настроил голокуб на один из фрагментов пространства и увеличил изображение. Взрыв бомбы разнес носитель на куски, но и по кускам нетрудно было догадаться, как в храм попала бомба. Стандартный двухместный роллер, несметное множество которых заполонило темпоральные трассы, материализовался на мгновение в самом храме, и тут же прогремел взрыв.

– Я незаметно собрал немного пыли и копоти и послал их в будущее для анализа, – сказал Зорак. – Лаборатория сообщила, что взрыв – результат химической реакции, а взрывчатка называется фульгурит-Б.

Эверард кивнул.

– Я знаю, что это такое. Фульгурит появился после нас – в смысле там, в двадцатом веке, – получил широкое распространение и применялся довольно долго. Таким образом, добыть его в достаточном количестве труда не составляет. Выследить источник крайне сложно – так что он гораздо удобнее радиоактивных изотопов. Да и не так много его здесь было нужно… Надо полагать, перехватить машину вам не удалось?

Зорак покачал головой.

– Нет. Точнее, офицерам Патруля не удалось. Они отправились в предшествующее взрыву время, установили различные приборы – из тех, что можно было замаскировать, но – все случается слишком быстро.

Эверард потер подбородок. Щетина здорово отросла и стала почти шелковистой: бронзовая бритва и отсутствие мыла не способствовали чистому бритью.

«Даже шершавые щеки лучше, чем это, – рассеянно подумал он. – По крайней мере привычнее».

Взрыв объяснялся достаточно просто. Машина-бомбардировщик прибыла из какой-то неведомой точки пространства-времени без людей, на автопилоте. Включение двигателя активизировало детонатор, так что материализация машины и взрыв бомбы произошли одновременно. Агенты Патруля сумели засечь момент прибытия, но они оказались бессильны предотвратить взрыв.

Под силу ли это какой-нибудь более развитой цивилизации, например данеллианской? Эверард попытался представить себе смонтированное до взрыва устройство, способное сгенерировать мощное силовое поле и сдержать разрушительную энергию взрыва. Впрочем, раз этого не произошло, значит это, видимо, просто невозможно. Хотя, скорее всего, данеллиане воздержались от действия, потому что ущерб уже был нанесен: ведь диверсанты могли попробовать еще раз, а подобная игра в кошки-мышки и сама по себе могла сдеформировать пространственно-временной континуум непоправимым образом. Эверард поежился и резко спросил:

– Какое объяснение случившемуся дают тирийцы?

– Ничего догматического, – ответила Яэль Зорак. – Вы же помните, их Weltanschauung[29] отличается от нашего. С их точки зрения, мир отнюдь не управляется законами природы целиком – он непостоянен, изменчив и полон волшебства.

«И ведь они, по сути, правы».

Холод, пронзивший Эверарда, стал еще сильнее.

– Если инцидент не повторится, возбуждение утихнет, – продолжала она. – Хроники, зафиксировавшие это событие, будут потеряны. Кроме того, финикийцы не очень-то любят вести хроники. Они решат, что причиной удара молнии был чей-то дурной поступок. Но необязательно поступок человека: это могла быть и ссора между богами. Так что козлом отпущения никто не станет. А через два-три поколения инцидент забудут – если, конечно, не учитывать вероятность того, что он превратится в элемент фольклора.

– Это при условии, что вымогатели не взорвут еще чего-нибудь, да посерьезней, – ворчливо произнес Хаим Зорак.

– Да, кстати, давайте взглянем на их послание, – предложил Эверард.

– У нас только копия. Оригинал отправлен в будущее для исследования.

– О, разумеется, мне это известно. Я читал отчет лаборатории. Чернила из сепии[30] на свитке папируса – никаких подсказок. Найдено у ваших дверей. По всей видимости, сброшено еще с одного роллера, который просто пронесся сквозь это пространство-время на автопилоте.

– Не «по всей видимости», а точно, – поправил его Зорак. – Прибывшие агенты установили той ночью приборы и засекли машину. Она появилась примерно на миллисекунду. Они могли бы попытаться задержать ее, но какая была бы от этого польза? В ней наверняка не было ничего, что могло бы послужить подсказкой. К тому же тут не обошлось бы без шума – и уж поверьте, все соседи высыпали бы из домов поглазеть, что происходит.

Он достал документ и протянул его Эверарду. Тот уже ознакомился с текстом во время инструктажа, однако надеялся, что рукописный вариант может хоть что-то ему подсказать.

Слова были написаны тростниковым пером тогдашней эпохи, причем довольно умело. Из чего следовало, что писавший неплохо разбирался в местных обычаях, но это и так не вызывало сомнений. Буквы были печатные, но кое-где с завитушками; язык – темпоральный.

«Патрулю Времени – от Комитета сильных – привет». По крайней мере – никакой болтовни о всяких там народных армиях национального освобождения – типа тех, что вызывали у Эверарда отвращение еще в конце его родного столетия. Эти парни были «честными» бандитами. Если, разумеется, не притворялись таковыми, чтобы получше замести следы.

«Вы уже видели, какие последствия повлекла за собой доставка одной маленькой бомбочки в специально выбранное в Тире место, и наверняка можете представить себе результаты массированной атаки на весь город».

Эверард еще раз угрюмо кивнул. Противникам не откажешь в сообразительности. Угроза убить или похитить кого-либо – скажем, самого царя Хирама – была бы пустячной, если не пустой. Патруль просто снабдил бы охраной любую подобную персону. А если нападение вдруг оказалось бы успешным, Патруль всегда мог вернуться в прошлое и сделать так, чтобы в нужный момент жертва находилась где-нибудь в другом месте, – то есть сделать событие «неслучившимся». Само собой, это подразумевало ненавистный патрульным риск и, в лучшем случае, требовало массы дополнительных усилий: нужно убедиться, что будущее не изменится в результате самой спасательной операции. Тем не менее Патруль мог и стал бы действовать.

Но как передвинуть в безопасное место целый остров? Можно, конечно, попытаться эвакуировать население. Но сам город останется. И не такой уж он и большой (а в данном случае не имело значения, сколь крупным он казался в истории) – около двадцати пяти тысяч человек ютились на площади примерно в сто сорок акров, и несколько тонн хорошей взрывчатки легко превратили бы его в руины. Впрочем, в тотальном разрушении даже не было необходимости. После столь ужасного проявления божественного гнева сюда никто бы не вернулся. Тир будет уничтожен, превратится в город-призрак, и тогда все грядущие века и тысячелетия, все человеческие существа с их судьбами и цивилизации, которым Тир помог появиться на свет, станут… нет, даже не призраками, они попросту исчезнут.

Эверард снова поежился.

«И пусть кто-нибудь скажет мне, что такой штуки, как абсолютное зло, не существует, – подумал он. – Вот твари!..»

Он заставил себя продолжить чтение.

«…Цена нашей сдержанности вполне умеренная – всего лишь небольшая информация. Мы желаем получить данные, необходимые для конструирования трансмутатора материи Тразона…»

Когда это устройство только разрабатывалось, в период третьего Технологического Ренессанса, Патруль тайно явил себя ученым-разработчикам, хотя они жили ниже по временной шкале, еще до основания Патруля. После чего применение прибора было жестко ограничено. И так же строго охранялась сама информация о его существовании, не говоря уже о технологии изготовления. Да, способность превратить любой материальный объект, пусть даже кучу грязи, в любой другой – например, в драгоценный камень, машину или живое существо – могла принести всему человеческому роду несметные богатства. Однако проблема заключалась в том, что с такой же легкостью трансмутатор мог выдать несметное количество оружия, ядов, радиоактивных элементов…

«…Вы будете передавать всю надлежащую информацию в цифровой форме по радио из Пало-Альто, Калифория, Соединенные Штаты Америки, в течение двадцати четырех часов в пятницу, 13 июня 1980 г. Волновой диапазон для трансляции… цифровой код… Прием вашей информации будет означать, что ваша временная линия продолжит свое существование…»

Тоже не менее хитроумно. Предложенная форма передачи сообщения практически исключала возможность его перехвата случайным радиолюбителем; кроме того, электронная активность в районе Силиконовой долины была настолько высока, что шансы засечь приемник сводились к нулю.

«…Мы не будем использовать это устройство на планете Земля. Таким образом, Патрулю Времени не следует опасаться за выполнение его главной директивы. Напротив, это ваш единственный путь сохранить себя.

С наилучшими пожеланиями. Ждем».

Подпись отсутствовала.

– Радиопередачи не будет? – тихо спросила Яэль.

В полумраке комнаты ее сверкающие глаза казались огромными.

«У нее в будущем – дети, – вспомнил Эверард, – и они исчезнут вместе с их миром».

– Нет, – сказал он.

– И все-таки наша реальность сохранится! – взорвался Хаим. – Вы прибыли сюда, стартовав позже тысяча девятьсот восьмидесятого. Стало быть, нам удастся поймать преступников.

Вздох Эверарда, казалось, доставил ему физическую боль.

– Вам ведь прекрасно известна квантовая природа континуума, – невыразительно сказал он. – Если Тир взлетит на воздух, мы-то останемся, а вот наши предки, ваши дети, все то, о чем мы знаем, – прекратит существование. Это будет совсем иная история. И сумеет ли то, что останется от Патруля, восстановить исходную – еще большой вопрос. Я бы даже сказал – очень большой.

– Но что тогда получат преступники? – От волнения у Хаима перехватило горло, он почти хрипел.

Эверард пожал плечами.

– Своего рода удовлетворение, я полагаю. Соблазн сыграть роль Бога бродит в лучших из нас. Да и соблазн сыграть роль Сатаны не есть что-то неслыханное. Кроме того, они наверняка укроются в каком-нибудь предшествующем катастрофе времени, а затем продолжат свои преступные операции. У них появится прекрасная возможность стать властелинами будущего. Будущего, в котором никто, кроме жалких остатков Патруля, не сможет им противостоять. Ну и как минимум они получат массу удовольствия от самой попытки.

«Порой я и сам бываю раздражен ограничением свободы моих действий. Любовь, любовь! Могли бы мы с тобой о том условиться с Судьбой. Чтоб изменить законы Мирозданья…»

– Кроме того, – добавил Эверард, – данеллиане могут отменить свое решение и приказать нам открыть тайну. Я мог бы вернуться домой и обнаружить, что мой мир изменился. Какая-нибудь мелочь, не столь уж заметная в двадцатом столетии и ни на что серьезно не влияющая.

– А в более поздних столетиях?! – выдохнула Яэль.

– Да. У нас ведь только обещание этих бандитов, что они ограничатся планетами далекого будущего и вне пределов Солнечной системы. Спорить готов на что угодно, что их слово не стоит даже выеденного яйца. Если трансмутатор будет у них в руках, то с какой стати им придерживаться данного касательно Земли обещания? Она всегда будет главной планетой человечества, и я не вижу, каким образом Патруль сможет им помешать.

– Но кто же они? – прошептал Хаим. – У вас есть какие-нибудь догадки?

Эверард отхлебнул виски и затянулся трубочным дымом так глубоко, словно его тепло могло проникнуть в душу.

– Слишком рано говорить об этом, исходя из моего опыта или вашего. Да… Нетрудно понять, что они из далекого будущего, хотя до Эры Единства, что предшествовала данеллианам, не дотянули. За долгие тысячелетия утечка информации о трансмутаторе неизбежна, и, очевидно, в такой форме, которая позволила кому-то получить четкое представление об этой штуковине и о том, как ее применить. Разумеется, этот «кто-то» и его люди – головорезы без роду и племени: им в высшей степени плевать, что в результате такой акции породившее их общество может исчезнуть вместе со всеми, кого они когда-либо знали. Однако я не думаю, что они, к примеру, неддориане. Слишком уж тонкая операция. Представьте, какую уйму времени и сил надо было затратить, чтобы хорошо изучить финикийское окружение и установить, что именно Тир является ключевым звеном исторического развития.

Тот, кто все это организовал, просто гений. Но с налетом ребячества – вы заметили, что датой он выбрал пятницу, тринадцатое? Более того, устраивает диверсию в двух шагах от вашего дома. Modus operandi[31] и тот факт, что во мне распознали патрульного, наводят на мысль о… пожалуй, о Меро Варагане.

– О ком?

Эверард не ответил. Он продолжал бормотать, обращаясь в основном к самому себе:

– Может быть, может быть. Не то чтобы это уж очень помогло. Бандиты хорошо подготовились дома, спрятавшись, разумеется, в предшествующем сегодняшнему дню времени… да, им наверняка нужна была информационная базовая линия, покрывающая довольно-таки много лет. А здесь, как назло, недокомплект личного состава. Впрочем, как и во всем Патруле, черт бы все побрал!..

«Даже при нашей продолжительности жизни. Раньше или позже, из-за того или другого, но всех и каждого из нас не минует чаша сия. И мы не можем вернуться назад – ни для того, чтобы отменить смерти наших товарищей, ни для того, чтобы увидеть их снова, пока они еще живы, – потому что это создает возмущение во времени, которое запросто может перерасти в гигантский водоворот, а если даже этого не произойдет, то и тогда вызовет слишком много проблем».

– Мы сможем засечь прибытие и отбытие вражеских роллеров, если узнаем, куда и на какое время настраивать наши приборы. Возможно, банда обнаружила штаб-квартиру Патруля именно этим способом, а может быть, они получили информацию обычным порядком, прибыв сюда под видом частных посетителей. Или же они вошли в эту эру где-нибудь в другом месте и добрались сюда привычным здесь транспортом, на вид ничем не отличаясь от бесчисленного множества уроженцев этого времени, – так же, как задумал я.

У нас нет возможности обыскать каждый участок данного пространства-времени. У нас нет людей, к тому же мы не можем допустить возмущений во временном потоке, которыми чревата столь бурная деятельность. Нет, Хаим, Яэль, мы должны найти какую-то подсказку, которая уменьшила бы зону поисков. Но как? С чего начать?

Поскольку его маскировка была раскрыта, Эверард принял предложение Зораков остаться в их гостевой комнате. Здесь будет удобнее, чем на постоялом дворе, и доступ к любой понадобившейся технике гораздо легче. Хотя при этом он будет как бы отрезан от подлинной жизни города.

– Я организую вам беседу с царем, – пообещал ему хозяин. – Никаких проблем: он чудесный человек и непременно заинтересуется таким чужеземцем, как вы. – Зорак усмехнулся. – А стало быть, для сидонийца Закарбаала, который должен поддерживать с тирийцами дружбу, будет вполне естественно проинформировать его о возможности встретиться с вами.

– Прекрасно, – ответил Эверард, – мне также будет приятно нанести ему визит. Возможно, он даже сможет чем-нибудь нам помочь. Между тем… э-э… до захода солнца остается еще несколько часов. Я, пожалуй, пойду поброжу по городу, познакомлюсь поближе. Может, нападу на какой след, если повезет.

Зорак нахмурился.

– Это на вас могут напасть. Я уверен, убийца все еще прячется где-то поблизости.

Эверард пожал плечами.

– Я все же рискну. К тому же еще неизвестно, кому придется хуже. Одолжите мне, пожалуйста, пистолет. Ультразвуковой.

Он установил мощность оружия на средний уровень – чтобы не убить, но наверняка лишить сознания. Живой пленник был бы самым желанным подарком. И поскольку враг знал об этом, Эверард действительно не ожидал второго покушения на свою жизнь – во всяком случае, сегодня.

– Прихватите заодно и бластер, – посоветовал Зорак. – Они вполне могут напасть с воздуха. Доберутся на роллере до того мгновения, где вы находитесь, зависнут на антигравитаторе и расстреляют в упор. Им-то как раз незачем скрываться.

Эверард повесил кобуру с энергопистолетом рядом с первой. Любой финикиец, которому случится заметить оружие, скорее всего, примет его за амулеты или что-нибудь в этом роде; к тому же Эверард накинул поверх них плащ.

– Не думаю, чтобы моя персона заслуживала таких больших усилий и риска, – сказал он.

– Одну попытку вы уже заслужили. Кстати, как этот парень распознал в вас агента?

– У него, наверное, было описание. Меро Вараган сообразил бы, что на это задание могли послать только нескольких оперативников, включая меня. И это все больше и больше убеждает меня в его причастности к заговору. Если так оно и есть, то противник нам попался подлый и изворотливый.

– Избегайте безлюдных мест, – попросила Яэль Зорак. – Обязательно вернитесь до темноты. Тяжкие виды преступлений здесь редкость, но огней на улицах нет, к ночи они почти вымирают, и вы станете легкой добычей.

Эверард представил было, как охотится в ночи за своим преследователем, однако решил не провоцировать такую ситуацию до тех пор, пока ничего другого не останется.

– О’кей, вернусь к ужину. Интересно будет узнать, на что похожа тирийская пища – не из корабельного рациона, а береговая.

Яэль сдержанно улыбнулась.

– Боюсь, это не бог весть что. Местные жители отнюдь не чревоугодники. Тем не менее я научила нашего повара нескольким рецептам из будущего. Как насчет гефилте[32] на закуску?

Когда Эверард вышел в город, тени были уже длинные, а воздух – прохладнее. Улицы, пересекавшие улицу Лавочников, по-прежнему бурлили, хотя и менее активно, чем ранее. Поскольку Тир и Усу располагались у воды, жара, которая предписывала полуденный отдых жителям столь многих стран, переносилась здесь легче, и ни один настоящий финикиец не стал бы тратить на сон дневные часы, когда можно что-то заработать.

– Хозяин! – раздался радостный крик.

«Ба, да это тот самый пострел с пристани!»

– Привет… э-э… Пуммаирам, – сказал Эверард. Мальчишка, сидевший до этого на корточках, вскочил. – Чего ты ждешь?

Хотя смуглая фигурка склонилась в низком поклоне, веселья в глазах парня было не меньше, чем почтительности.

– Чего же, как не возможности, о которой я молюсь всем сердцем, – возможности снова оказывать услуги его светлости.

Эверард остановился и почесал в затылке. Мальчишка был чертовски проворен и уже, возможно, спас ему жизнь, но…

– Извини, но помощь мне больше не нужна.

– О господин, вы шутите. Видите, как я смеюсь, восхищенный вашим остроумием. Проводник, осведомитель, защитник от жуликов и… кое-кого почище… Столь великодушный господин, как вы, конечно же, не откажет бедному юноше в такой малости и позволит быть рядом с ним, осчастливит благом своей мудрости и подарит воспоминание, которое не сотрется даже спустя десятилетия после того, как вы позволите мне следовать за вашими царственными стопами.

Неприкрытая лесть – как и принято в этом обществе, – но его выдавала интонация. Пуммаирам от души веселился, и Эверард сразу это понял. К тому же мальчишку, вероятно, разбирало любопытство, и он не возражал подзаработать еще.

Пуммаирам стоял, выжидающе глядя на гиганта снизу вверх, и едва сдерживал дрожь волнения.

Эверард наконец решился.

– Твоя взяла, мошенник, – сказал он и ухмыльнулся, когда Пуммаирам закричал и заплясал от радости. В любом случае такой спутник не помешает. Разве он не собирался познакомиться с городом поближе, не ограничиваясь одними достопримечательностями? – А теперь скажи мне, что, по-твоему, ты можешь для меня сделать?

Мальчишка остановился, поднял голову, коснулся пальцами подбородка.

– Это зависит от того, что пожелает мой хозяин. Если у него здесь дела, то какого рода и с кем? Если он ищет развлечений – то же самое. Моему господину нужно лишь сказать.

– Гмм…

«Итак, почему бы не выложить ему все как есть – в допустимых пределах, разумеется? Если он не потянет, я всегда смогу уволить его. Хотя этот парень, по всей видимости, вцепился в меня как клещ».

– Хорошо, Пум, послушай меня. У меня действительно есть в Тире кое-какие важные дела. Не исключено, что они связаны с суффетами – да и с самим царем. Ты видел, как волшебник уже пытался остановить меня. Да, ты помог мне справиться с ним. Но это может случиться еще раз, и неизвестно, повезет ли мне опять. Рассказать об этом подробнее я не могу. Тем не менее я уверен, что ты понимаешь, как для меня важно побольше узнать, встретиться с разными людьми. Что бы ты посоветовал? Таверну, может быть, где я мог бы угостить посетителей выпивкой?

Веселье Пума сменилось серьезностью. Нахмурившись, он на несколько секунд уставился в пространство, после чего прищелкнул пальцами и хихикнул.

– Придумал! Самое лучшее, что я могу посоветовать для начала, мой господин, – это главный храм Ашерат.

– Как? – Пораженный, Эверард пробежался по заложенной в его мозг информации. Ашерат, которую Библия назовет Астартой, была супругой Медкарта, божественного покровителя Тира, – он же Баал, Мелек, Карт, Сор… Весьма могущественная фигура – богиня, дарующая плодородие человеку, зверю и земле; женщина-воин, которая однажды даже осмелилась спуститься в преисподнюю, дабы вернуть своего возлюбленного из мертвых; морская царица, одним из воплощений которой была, возможно, Танит… Да, в Вавилоне ее звали Иштар, а в греческую мифологию она войдет под именем Афродиты…

– О, многознающий мой господин, без сомнения, помнит, что для заезжего гостя – особенно такого важного, как он, – было бы неосмотрительно не засвидетельствовать свое почтение этой богине, дабы она могла отнестись благосклонно к его планам. Сказать по правде, если жрецы услышат о таком упущении, они выступят против вас. У эмиссаров из Иерусалима уже возникли по этой причине проблемы. К тому же разве освободить женщину от неволи и тоски не доброе дело? – Пум искоса посмотрел на Эверарда, подмигнул ему и подтолкнул его локтем. – Не говоря уже о том, что это еще и приятное развлечение.

Патрульный наконец вспомнил и на какое-то мгновение застыл в нерешительности. Как и большинство других семитских племен того времени, финикийцы требовали от каждой свободнорожденной женщины приносить свою девственность в жертву богине – на манер священных проституток. Пока мужчина не заплатил за ее благосклонность, она не могла выйти замуж. И обычай отнюдь не считался непристойным – он восходил к ритуалам изобилия и страхам каменного века. Кроме того, он, конечно же, привлекал богатых странников и чужеземцев.

– Я надеюсь, вера моего господина не запрещает ему этого? – с тревогой спросил мальчишка.

– Ммм… нет, не запрещает.

– Прекрасно! – Пум взял Эверарда за локоть и повлек за собой. – Если мой господин позволит своему слуге сопровождать его, то я, скорее всего, смогу подсказать, с кем ему будет полезней познакомиться. Осмелюсь нижайше напомнить, что я всегда рядом с вами и держу глаза и уши открытыми. Они целиком в распоряжении моего хозяина.

Эверард криво усмехнулся и зашагал по улице. Он был не против. Если начистоту, то после долгого морского путешествия он чувствовал себя, так сказать, «на взводе», да к тому же посетить этот святой бордель и впрямь считалось в финикийском обществе проявлением благочестия… А кроме того, возможно, он получит какую-то информацию, связанную с его миссией…

«Но вначале нужно попытаться выяснить, насколько заслуживает доверия мой проводник».

– Расскажи мне что-нибудь о себе, Пум. Мы проведем вместе, может быть, несколько дней, если не больше.

Они вышли на улицу пошире, и теперь им пришлось пробираться сквозь толкающуюся, галдящую, дурно пахнущую толпу.

– Я мало что могу рассказать, великий господин. История бедняка коротка и проста.

Фраза насторожила Эверарда, однако затем, когда Пум заговорил о себе, он понял, что мальчишка поскромничал.

Отца Пум не знал, хотя и предполагал, что это был один из моряков или рабочих, которые частенько посещали некий низкоразрядный постоялый двор в то время, когда Тир еще строился, и имели достаточно средств, чтобы позабавиться с прислуживавшими там девушками. Родился и рос Пум, как щенок, на улице, воспитывала его сама жизнь, питался он чем придется с той самой поры, как научился ходить, попрошайничал и, как подозревал Эверард, порой приворовывал – короче, крутился как мог, зарабатывая свой местный эквивалент доллара. Тем не менее уже в раннем детстве его приняли служкой в расположенный неподалеку от пристани храм сравнительно малоизвестного бога Баала Хаммона (Эверард припомнил полуразрушенные церкви в трущобах Америки двадцатого столетия). Жрец этого храма, в прошлом человек весьма ученый, к старости раздобрел и спился. Пум понемногу учился у него грамотной речи и всему прочему – словно белка, собирающая орехи в лесу, – пока тот не умер. Более респектабельный преемник старого жреца выставил беспутного кандидата в послушники за дверь. Несмотря на это, Пум успешно обзаводился весьма широкими связями, которые достигали самого дворца: царские слуги нередко появлялись в порту в поисках дешевых развлечений… Все еще слишком юный, чтобы стать каким-нибудь вожаком, он зарабатывал себе на жизнь чем только мог, и уже то, что он дожил до сегодняшнего дня, было большим достижением.

«Да, – подумал Эверард, – похоже, мне повезло. Не то чтобы крупно, но все же».

Храмы Мелкарта и Ашерат стояли друг напротив друга на оживленной площади в центре города. Первый был крупнее, зато второй производил куда более сильное впечатление. За колоннадой портика, украшенной искусными капителями и выкрашенной яркой краской, виднелся мощенный плитами внутренний двор с гигантским медным чаном, наполненным водой для ритуального омовения. Сам храм возвышался в дальнем конце двора, фасад был облицован мрамором, гранитом и яшмой. По обеим сторонам от входа стояли огромные, выше крыши, столбы. (В храме Соломона, который копировал тирийский дизайн, такие столбы будут называться Иахин и Воаз.) Внутри, как вспомнил Эверард, располагалась главная зала для посетителей, а за ней – святилище.

Какая-то часть уличной толпы переместилась с площади во двор и разбилась там на маленькие группки. Мужчины, догадался Эверард, просто искали тихое место, чтобы обсудить какие-то свои дела. Женщин было больше – в основном домохозяйки, каждая с тяжелым узлом на замотанной шарфом голове. Видимо, прервали свои хождения по рынку, чтобы вознести короткую молитву и немного поболтать в свое удовольствие. Служителями богини были мужчины, но здесь, во дворе храма, и женщин встречали радушно.

Когда Эверард, следуя за Пумом, ступил во внутренний двор храма, на него сразу же обратили внимание. Под любопытными взглядами он почувствовал себя неловко, даже смущенно. Жрец сидел за столом, в тени от открытой двери. Не будь на нем раскрашенного во все цвета радуги хитона и серебряного кулона в виде фаллоса, его запросто можно было принять за мирянина. Разве что волосы и борода подстрижены поаккуратней, а так вполне обычное живое лицо с гордым орлиным профилем.

Пум остановился перед ним и с важностью сказал:

– Приветствую тебя, святой человек. Мой хозяин и я желали бы поклониться повелительнице любви и плодородия.

Жрец жестом выказал свою благосклонность.

– Похвально. Чужеземец платит вдвойне. – В его глазах загорелся интерес. – Откуда вы приехали, почтенный странник?

– С северных берегов моря, – ответил Эверард.

– Да-да, это ясно, но ведь земли там обширные и неизведанные. Может быть, вы из страны самих морских людей? – Жрец указал на табурет, подобный тому, на котором восседал сам. – Прошу вас, садитесь, благородный господин, передохните немного, позвольте мне предложить вам чашу вина.

Мучаясь от того, что вниманием хозяина так легко завладел другой, Пум какое-то время вертелся рядом с ними, но затем успокоился, опустился на корточки, прислонился к одной из колонн и с обиженным видом уставился в пространство. Эверард и жрец неспешно беседовали почти час. Люди стали подтягиваться ближе, кто-то просто слушал, кто-то вступал в разговор.

Время текло незаметно, и Эверард многое узнал. Возможно, полученные сведения и не пригодятся… но кто знает, и в любом случае ему было приятно поболтать со знающим человеком. На землю его вернуло упоминание о солнце. Заходящее светило уже скрылось за крышей портика. Он вспомнил о совете Яэль Зорак и прочистил горло.

– Как ни жаль, друзья мои, но время идет, и мне пора. Если никто не хочет выразить свое почтение богине до нас…

Лицо Пума просияло. А жрец рассмеялся.

– Да, – сказал он, – после столь длительного плавания огонь Ашерат должен гореть жарко. Что ж, добровольное пожертвование составляет полшекеля серебра или можно товаром. Разумеется, богатые и знатные вправе предложить и больше.

Эверард расплатился увесистым куском металла. Жрец повторил жест благосклонности и выдал ему с Пумом по маленькому диску из слоновой кости, украшенному довольно откровенной гравировкой.

– Идите в храм, дети мои, ищите тех, кому вы принесете добро, бросьте это им на колени. Но… вы понимаете, не так ли, уважаемый Эборикс, что вам придется увести вашу избранницу из священного здания? Завтра она вернет жетон и получит благословение. Если у вас поблизости нет своего жилища, можно пойти к моему родичу Ханно – он за вполне умеренную плату сдает чистые комнаты на постоялом дворе, что прямо на улице Торговцев финиками…

Пум буквально ворвался внутрь. Эверард последовал за ним – более, как он надеялся, степенно. Вслед ему послышались довольно фривольные напутствия, что давно стало частью ритуала и даже придавало ему некое очарование.

Свет масляных светильников едва достигал пределов огромного зала. То здесь, то там он выхватывал из темноты замысловатые фрески, золотые листы с вправленными в них полудрагоценными камнями. В дальнем конце помещения мерцало позолоченное изваяние богини с протянутыми руками – довольно примитивная лепка, но каким-то чудом скульптору удалось передать ощущение сопричастности и сострадания. Эверард ощущал ароматы мирра и сандалового дерева, слышал беспорядочные шорохи и шепот.

Наконец его глаза привыкли к темноте, зрачки расширились, и он разглядел женщин. Числом около сотни, они сидели на табуретах вдоль стен – справа и слева. В самых разных нарядах – от одежд из тонкого полотна до поношенных накидок из грубой шерсти. Одни сидели сгорбившись, другие безучастно смотрели куда-то в пустоту, некоторые делали приглашающие жесты – столь откровенные, сколь позволяли правила, но большинство девушек глядели на бродивших вдоль рядов мужчин одновременно застенчиво и томно. День был самый обычный, и посетителей в этот час набралось немного. Эверард заметил трех или четырех моряков, толстого купца, пару молодых щеголей. Вели они себя довольно сдержанно: как-никак храм.

Пульс Эверарда участился.

«Проклятье, – с раздражением подумал он, – с чего я так завожусь? Право же, за свою жизнь я знал немало женщин. – Но тут же им овладела печаль. – Хотя всего лишь дважды – девственниц».

Он шел вдоль рядов, наблюдая, размышляя и стараясь не отвечать на призывные взгляды. Пум разыскал его и дернул за рукав.

– Лучезарный хозяин, – зашептал юноша, – ваш слуга, возможно, нашел то, что вам нужно.

– Да? – Эверард позволил своему спутнику увлечь его к центру зала, где они могли шептаться, не опасаясь, что их услышат.

– Мой господин понимает, что сын нужды никогда еще не бывал в этих стенах, – вырвалось у Пума, – однако, как я уже говорил, у меня есть знакомства, доходящие до самого царского дворца. Мне известно об одной даме, которая всякий раз, когда позволяют служба и луна, приходит сюда, чтобы ждать и ждать, вот уже третий год. Ее зовут Сараи, она дочь пастуха с холмов. С помощью своего дяди, который служит в дворцовой страже, Сараи получила работу в царском дворце, и, начав всего лишь кухонной прислугой, она теперь помогает господину главному управляющему. Она и сегодня здесь. Поскольку мой хозяин желает наладить такого рода контакты…

Эверард в смущении последовал за своим проводником. Когда они остановились, его горло непроизвольно сжалось. Женщина, ответившая негромким голосом на приветствие Пума, оказалась толстой, маленького роста, с большим носом – только с некоторой натяжкой ее можно было считать просто «не очень красивой» – и явно засиделась в девушках. Однако взгляд, который она подняла на патрульного, был ясен и бесстрашен.

– Не хотели бы вы освободить меня? – тихо спросила она. – Я молилась бы за вас до конца моих дней.

Не дав себе времени передумать, он бросил жетон в ее подол.

Пум отыскал себе красотку, которая появилась в храме впервые и была помолвлена с отпрыском известной семьи. Разумеется, она пришла в уныние, когда ее выбрал такой оборванец. Что ж, это, как говорится, ее проблемы. Может быть, и его тоже, но Эверард за Пума не беспокоился.

Комнаты в гостинице Ханно были совсем крохотные: набитые соломой матрасы в центре – вот и вся обстановка. Сквозь узкие окна, выходившие во внутренний двор, в помещение проникали лучи заходящего солнца, а также дым, запахи улицы и кухни, людская болтовня, заунывные звуки костяной флейты. Эверард задернул служивший дверью тростниковый занавес и повернулся к своей избраннице.

Она опустилась перед ним на колени и словно поникла, кутаясь в свои одежды.

– Я не знаю вашего имени и вашей страны, господин, – тихо и не совсем уверенно произнесла она. – Не откроетесь ли вы вашей спутнице?

– Ну конечно. – Он назвал ей свое вымышленное имя. – А ты Сараи из Расил-Айин?

– Моего господина послал ко мне тот нищий мальчишка? – Она склонила голову. – О, простите меня, я не хотела показаться дерзкой, просто не подумала…

Он отважился стащить с ее головы платок и погладить волосы. Жесткие, но пышные – они были, пожалуй, самой привлекательной чертой ее внешности.

– Я нисколько не обижен. Знаешь, давай поговорим. Может быть, чашу вина, прежде чем… Что ты скажешь?

Она открыла рот от изумления, но ничего не ответила. Он вышел из комнаты, нашел хозяина и распорядился насчет вина.

Спустя какое-то время, когда они уселись на пол и он обнял ее рукой за плечи, Сараи заговорила свободнее. У финикийцев подобные дела долго не затягивали. А кроме того, хоть их женщины и пользовались большим уважением и независимостью, чем женщины многих государств того времени, даже скромное проявление внимания со стороны мужчины приводило к потрясающим результатам.

– …Нет, я пока не обручена, Эборикс. А в город пришла, потому что мой отец беден и должен содержать моих многочисленных братьев и сестер, но никто из нашего селения не собирался просить моей руки… Может, у вас есть кто-то на примете? – По закону, тот, кто заберет невинность девушки, сам стать ее мужем не мог. В сущности, даже ее вопрос в каком-то смысле нарушал закон, запрещавший предварительные сговоры – например, с другом. – Я добилась неплохого положения во дворце – если не по должности, то по сути. И я могу командовать слугами, поставщиками, актерами. Я даже собрала себе приданое – небольшое, но… и, может быть, богиня наконец улыбнется мне – после того, как я принесу ей эту жертву…

– Прошу прощения, – сочувственно сказал он, – но я только-только прибыл в Тир.

Он понял – по крайней мере, думал, что понял. Она отчаянно хотела выйти замуж – не столько для того, чтобы обзавестись мужем и положить конец едва скрываемому презрению и подозрительности, с которыми относились к незамужним, сколько чтобы иметь детей. Для этих людей не было ничего более ужасного, чем умереть бездетным, – все равно что сойти в могилу дважды… Выдержка оставила ее, и она заплакала, уронив голову ему на грудь.

Становилось темнее. Эверард решил забыть о страхах Яэль (и – он усмехнулся – о нетерпении Пума) и никуда не спешить, чтобы все было по-человечески – хотя бы потому, что Сараи заслуживает нормального человеческого отношения, – дождаться темноты, а затем дать волю своему воображению. После чего он обязательно проводит ее домой.

Зораки здорово перенервничали, потому что их гость вернулся лишь глубокой ночью. Он не стал рассказывать им, чем занимался, они тоже не выспрашивали. В конце концов, они просто «локальные» агенты, талантливые люди, которые успешно справляются с тяжелой, зачастую полной неожиданностей работой, но отнюдь не детективы.

Эверард чувствовал, что нужно извиниться перед ними за испорченный ужин: они действительно старались и приготовили нечто необычное. Как правило, главная трапеза проходила в середине дня, по вечерам же подавалась только легкая закуска. А причина тому – всего лишь тусклые светильники: при таком освещении готовить что-то очень сложное было бы слишком хлопотно.

Тем не менее технические достижения финикийцев заслуживали восхищения. После завтрака, довольно скромного – чечевица с луком и сухари, – Хаим упомянул о водопроводных сооружениях. Дождеулавливающие емкости работали достаточно эффективно, но их попросту было мало. Хирам не желал, чтобы Тир зависел от поставок из Усу или чтобы он был связан с материком длинным акведуком, который мог бы послужить врагам мостом. Как и у сидонийцев в недавнем прошлом, его ученые разрабатывали проект извлечения пресной воды из ключей на морском дне.

Ну и конечно, восхищали накопленные финикийцами знания, навыки и мастерство в области красильных и стекольных работ, не говоря уже о морских судах. Когда эти суда, на первый взгляд не особенно прочные, начнут ходить так же далеко, как будущие британские, они окажутся на удивление крепкими и надежными.

«Кто-то в нашем веке назвал Финикию Пурпурной империей… – размышлял Эверард. – И я не удивлюсь, узнав, что Меро Вараган питает слабость к этому цвету. Хадсон[33] тоже называл в свое время Уругвай Пурпурной страной. – Он отрывисто рассмеялся. – Любопытное совпадение, хотя, конечно, все это глупо… Краска багрянки[34] обычно содержит в себе больше красного, нежели синего. А кроме того, когда мы столкнулись впервые, Вараган проворачивал свои грязные дела гораздо дальше к северу от Уругвая. И строго говоря, у меня пока нет никаких доказательств, что он замешан в этом деле, – только предчувствие».

– Что такое? – спросила Яэль, бросив на Эверарда взгляд сквозь струящийся солнечный свет, косо падавший от выхода во внутренний дворик.

– Нет, пока ничего.

– Вы уверены? – пытливо спросил Хаим. – Ваш опыт наверняка поможет нам вспомнить что-то существенное, что может стать ключом к разгадке. В любом случае мы здесь здорово истосковались по новостям из других эпох.

– Особенно о таких чудесных приключениях, как ваши, – добавила Яэль.

Губы Эверарда изогнулись в улыбке.

– Как говорил один писатель, приключение – это когда кто-то другой переносит чертову уйму трудностей за тысячи миль от тебя, – произнес он. – А когда ставки высоки, как сейчас, ситуация вовсе не напоминает приключение. – Он сделал паузу. – Я, конечно, могу рассказать одну историю, но так, без особых подробностей, потому что предшествующие события довольно запутанны. И… Слуга больше не зайдет?… Тогда я, пожалуй, выкурил бы трубочку. Кстати, не осталось ли в горшке еще немного этого восхитительного кофе? То, что в этой эпохе не знают кофе, только усиливает удовольствие.

Он уселся поудобнее, затянулся, наслаждаясь вкусом табака, и ощутил, как тепло нового дня разливается по всему телу.

– Мне было предписано отправиться в Южную Америку, в Колумбийский регион, в конец тысяча восемьсот двадцать шестого года. Местные патриоты под предводительством Симона Боливара сбросили испанское владычество, однако столкнулись со множеством собственных проблем. В их число входила и тревога за самого освободителя. В конституцию Боливии тот включил положения, которые давали ему чрезвычайные полномочия пожизненного президента. Собирался ли он превратиться в некоего Наполеона и подчинить себе все новые республики? Командующий войсками Венесуэлы, которая тогда входила в состав Колумбии и называлась Новой Гранадой, поднял восстание. Не то чтобы этот Хосе Паэс был таким уж альтруистом – скорее, наоборот. Грубый, жестокий человек – одним словом, негодяй. Впрочем, детали не имеют значения. Я и сам не помню их как следует. Суть в том, что Боливар, который тоже родился в Венесуэле, прошел маршем от Лимы до Боготы. Это заняло у него всего два месяца – по тем временам, недолго. Овладев очередным районом, он вводил там военный режим в рамках президентского правления и продолжал двигаться вглубь Венесуэлы, на Паэса. Кровопролитие становилось все более массовым.

Тем временем агенты Патруля, осуществлявшие контроль над историей, обнаружили, что все идет как-то не так… Боливар вел себя отнюдь не как самоотверженный гуманист, каким, в общем, описывали его биографы. Он обзавелся невесть откуда появившимся другом, которому полностью доверял. Порой этот человек давал ему блестящие советы. Однако создавалось впечатление, что он может превратиться в злого гения Боливара. А биографы о нем никогда даже не упоминали…

Я оказался в числе оперативников, которых направили на расследование. Причиной тому послужили некоторые изыскания, проведенные мной в этой глухомани еще до того, как я впервые услышал о Патруле. Они-то, кстати, и породили во мне несколько необычное предчувствие по поводу того, что надо делать. Мне нипочем не удалось бы выдать себя за латиноамериканца, однако я мог стать янки, наемником, который, с одной стороны, пылко поддерживает освобождение, с другой – надеется на нем заработать, а главное – будучи в достаточной степени macho[35] – тем не менее свободен от традиционного американского высокомерия, что оттолкнуло бы этих гордых людей.

Расследование шло долго и в общем-то скучно. Поверьте мне, друзья мои, девяносто девять процентов оперативной работы сводится к терпеливому сбору малоинтересных и обычно не относящихся к делу фактов, причем все время то гонка идет, то сидишь и чего-то ждешь. Скажу лишь, что мне попросту повезло и я довольно быстро сумел внедриться, завести нужные знакомства, раздать кому надо взятки, найти информаторов и получить необходимые сведения. В конце концов никаких сомнений не осталось: этот неясного происхождения Бласко Лопес прибыл из будущего.

Я вызвал наших парней, и мы ворвались в его дом в Боготе. Люди, которых мы захватили, были по большей части из местных – безобидные крестьяне, которых наняли в качестве прислуги, однако и то, что они сообщили, оказалось полезным. Сопровождавшая Лопеса любовница была его сообщницей. Она рассказала нам гораздо больше прочих – в обмен на то, что ей предоставят удобное жилище на планете изгнания. Однако сам главарь вырвался на свободу и бежал.

Один-единственный всадник, направлявшийся в сторону Восточных Кордильер, которые виднелись на горизонте… один-единственный всадник, который ничем не отличался от десяти тысяч истинных креолов… мы не могли использовать для его поиска темпороллеры. Нас бы сразу заметили. Кто знает, к какому результату это могло привести… Заговорщики и без того нарушили стабильность временного потока.

Я оседлал коня, прихватил еще пару на смену, взял немного вяленого мяса и витаминных пилюль для себя и пустился в погоню…

С глухим гулом ветер устремлялся вниз по склону горы. Трава и редкие низкорослые кусты дрожали под его леденящими порывами. Выше начинались голые скалы. Справа, слева, сзади в бледно-голубую бездну неба возносились горные пики. А над головой, высматривая чью-нибудь смерть, выписывал гигантские круги кондор. Снежные шапки вершин сверкали в лучах заходящего солнца.

Раздался мушкетный выстрел. Стреляли издалека, звук напоминал скорее сухой щелчок, хотя и его подхватило эхо. Эверард услышал жужжание пули. Близко! Он пригнулся в седле и пришпорил своего скакуна.

«Вараган не может всерьез рассчитывать, что попадет в меня с такого расстояния, – пронеслось в его голове. – Что же тогда? Надеется, что это меня задержит? Если так, он все равно выиграет не много – какая ему от этого польза? Что же он задумал?»

Враг все еще опережал его на полмили, однако Эверард уже видел, как бредет, шатаясь, его обессиленная лошадь. Чтобы напасть на след Варагана, Эверарду потребовалось определенное время: пришлось расспрашивать пеонов и пастухов, не встречался ли им такой-то человек. Лошадь у Варагана была всего одна, и, если бы он гнал ее слишком сильно, он мог остаться вообще без лошади. Так что, напав на след, Эверард кинулся в погоню и довольно быстро нагнал Варагана, ни разу не сбившись с пути благодаря своей подготовке.

Эверард знал, что у беглеца был лишь мушкет. С тех пор как патрульный показался в поле его зрения, Вараган тратил порох и пули довольно свободно. Поскольку перезаряжал он быстро, а стрелял метко, приблизиться к нему не удавалось. Но какое убежище он надеялся найти в этих пустынных местах? Похоже было, что Вараган направляется к одной из скал. Скала эта бросалась в глаза – не только высотой, но и формой: она напоминала башню замка. Впрочем, до крепости ей далеко. Если Вараган укроется за ней, Эверард сможет использовать свой бластер и обрушить на голову врага расплавленные камни.

Может, Вараган не знает, что у агента имеется подобное оружие? Вряд ли. Каким бы чудовищем он ни был, не дурак же он, в самом деле.

Эверард опустил вниз поля шляпы и плотнее закутался в пончо, спасаясь от холодного ветра. Смысла доставать бластер пока не было, но, будто повинуясь инстинкту, его левая рука устремилась к кремневому пистолету и сабле на боку. Это оружие он носил главным образом для того, чтобы лучше вписываться в выбранную роль, ну и конечно, так вызывал больше уважения у местных жителей. Однако привычная тяжесть у бедра как-то даже успокаивала и придавала уверенности.

Остановившись и выстрелив, Вараган снова двинулся вверх по склону, на сей раз даже не перезарядив мушкет. Эверард погнал коня галопом и еще более сократил разделявшее их расстояние. Но теперь он держался настороже – страха Эверард не испытывал, но настороженность не отпускала – в любую секунду он готов был нагнуться в сторону или спрыгнуть на землю и спрятаться за животное. Но ничего неожиданного не происходило, и безрадостный марш по холодным просторам продолжался. Может, Вараган истратил весь порох? «Внимательней, старина Мэнс, внимательней». Редкая альпийская трава кончилась, лишь кое-где между валунами еще встречались жидкие пучки, и под копытами зазвенел камень.

Вараган остановил коня у скалы и замер в ожидании. Мушкет висел в чехле, а руки беглеца покоились на седельной луке. Его лошадь дрожала и шаталась от усталости, голова ее поникла, на боках и на гриве висели клочья пены.

Эверард вытащил свой энергетический пистолет и направил коня к беглецу. Одна из запасных лошадей за его спиной заржала. Вараган по-прежнему ждал.

Не доезжая до него трех ярдов, Эверард остановился.

– Меро Вараган, ты арестован Патрулем Времени, – объявил он на темпоральном языке.

Тот улыбнулся.

– Право, сударь, вы в лучшем положении, – ответил он тихим голосом. – Не окажете ли вы мне честь, сообщив свое имя и происхождение?

– Э-э… агент-оперативник Мэнсон Эверард, родом из Соединенных Штатов Америки около ста лет вперед. Но это к делу не относится. И хватит в игры играть. Ты возвращаешься со мной. Оставайся на месте, пока я не вызову роллер. И предупреждаю: одно неверное движение – и я стреляю. Ты слишком опасен, и я пристрелю тебя без всяких угрызений совести.

Вараган развел руками.

– В самом деле? Что же ты знаешь обо мне такого, агент Эверард, – или думаешь, что знаешь, – чтобы оправдать столь жестокие меры?

– В моих глазах, человек, который в меня стреляет, уже, мягко говоря, не очень хороший человек.

– Может, мне показалось, что ты бандит – из тех, что часто нападают на путников в этих местах. Однако какое преступление мне приписывают?

Эверард потянулся было свободной рукой в карман за коммуникатором, но на мгновение замер словно завороженный и взглянул на своего противника, щуря глаза от ветра.

Меро Вараган сидел, гордо выпрямившись и расправив широкие плечи, – он даже казался выше, чем на самом деле. Ветер трепал черные волосы, обрамляющие бледное лицо, с белизной которого не могли справиться ни солнце, ни непогода. Гладкие щеки, ни даже намека на щетину – словно молодой Цезарь, только черты лица слишком уж тонкие. Большие зеленые глаза Варагана смотрели прямо, вишнево-красные губы изогнулись в улыбке. Его черные одежды, включая сапоги и развевающийся за плечами плащ, были отделаны серебром, и на фоне похожей на башню скалы он вдруг напомнил Эверарду Дракулу[36].

Голос Варагана по-прежнему звучал тихо:

– Очевидно, твои коллеги выудили информацию у моих. Надо полагать, ты поддерживал с ними контакт и поэтому уже знаешь имена и кое-что о нашем происхождении…

«Тридцать первое тысячелетие. Преступная группировка, сложившаяся после неудачной попытки экзальтационистов сбросить бремя цивилизации. За время пребывания у власти обзавелись машинами времени. Их генетическое наследие… Ницше мог бы их понять. Я не пойму никогда».

– …но знаешь ли ты истинную цель нашего пребывания здесь?

– Вы собирались изменить ход истории, – резко ответил Эверард. – Мы едва успели помешать вам. И теперь нам предстоит сложная воспитательная работа. Зачем вам все это понадобилось? И как вы вообще решились на столь… столь безответственные действия?

– По-моему, лучше сказать «эгоистичные», – усмехнулся Вараган. – Власть личности, неограниченные возможности… Сам подумай. Так ли было бы плохо, если бы Симон Боливар создал в испанской Америке настоящую империю вместо скопища драчливых государств-наследников? Это и цивилизованно, и прогрессивно. Представь, скольких страданий и смертей можно было бы избежать.

– Замолчи! – Эверард почувствовал, как нарастает его гнев. – Вы прекрасно знаете, что это невозможно. У Боливара не было ни людей, ни коммуникаций, ни поддержки. Да, для многих он герой, но у многих других он вызывает ярость – например, у перуанцев, после того как он отделил Боливию. А о чем он будет стонать на смертном одре? Да о том, что все его старания построить стабильное общество были лишь попытками «вспахать море». Если бы вы и впрямь намеревались объединить хотя бы часть континента, вам следовало отправиться в другое время и другое место.

– В самом деле?

– Да. Есть только одна возможность. Я изучал ситуацию. В тысяча восемьсот двадцать первом Сан-Мартин вел переговоры с испанцами в Перу – он тогда вынашивал идею основать монархию под властью кого-то вроде Дона Карлоса, брата короля Фердинанда. Монархия могла бы включать территорию Боливии и Эквадора, а позднее, может быть, Аргентины и Чили, поскольку у такого объединения было бы гораздо больше преимуществ, даже чисто географических, по сравнению с союзом, созданным Боливаром. Спросишь, чего ради я все это тебе рассказываю?… Да просто хочу доказать тебе, мерзавец, что я вижу, что все это ложь. Вы, очевидно, тоже неплохо подготовились.

– Какова же тогда, по-твоему, наша истинная цель?

– Яснее ясного. Заставить Боливара переоценить свои силы. Он же идеалист, мечтатель, а не просто воин. Если он не рассчитает свои силы, всему этому региону грозит хаос, который может распространиться и на оставшуюся часть Южной Америки. Вот тут-то вам и выпадет шанс захватить власть!

Вараган передернул плечами, словно кот. Кот-оборотень.

– По крайней мере, – сказал он, – в такой схеме есть некий элемент мрачного великолепия.

Неожиданно в воздухе появился темпороллер и завис в двадцати футах над ними. Водитель ухмыльнулся и нацелил на Эверарда свое оружие. Не вставая с седла, Меро Вараган помахал рукой самому себе, восседавшему в машине времени.

Дальше все произошло мгновенно. Каким-то образом Эверарду удалось освободиться от стремян и броситься на землю. Пораженный энергетическим разрядом, его конь пронзительно заржал. Пахнуло дымом и опаленной плотью. Но не успело мертвое животное рухнуть на землю, как Эверард, прячась за телом коня, произвел ответный выстрел.

Должно быть, роллер противника чуть переместился. Конь упал, но Эверард успел отскочить и продолжал стрелять то вверх, то в сторону первого Варагана. Тот тоже соскочил с лошади и укрылся за обломком скалы. В воздухе с треском метались молнии энергетических разрядов. Свободной рукой Эверард выхватил из кармана коммуникатор и надавил большим пальцем на красную кнопку.

Вражеский роллер спикировал за скалу, и спустя секунду оттуда донесся громкий хлопок – схлопнулся на месте исчезнувшей машины времени воздух, – а затем ветер донес резкий запах озона.

Появилась машина Патруля. Но было уже поздно. Меро Вараган уже увез самого себя – раннего себя – в неведомую точку пространства-времени.

– Да, – закончил Эверард, невесело кивнув, – таков был его план, и он сработал, черт подери. Добраться до какого-нибудь приметного объекта местности и отметить точное время на часах. То есть он знал – будет знать позже, – куда и в какое время нужно попасть, чтобы спасти самого себя.

Зораков этот рассказ буквально шокировал.

– Но… но причинно-следственная петля такого рода… – пробормотал Хаим. – Он что, вообще не понимает, какой опасности подвергается?

– Без сомнения, понимает, в том числе и то, что мог сделать так, словно его никогда и не было, – ответил Эверард. – Но с другой стороны, Вараган полностью готов к тому, чтобы уничтожить будущее в пользу варианта истории, где он мог бы достичь высокого положения. Он абсолютно лишен страха, ему на все наплевать. Все руководство экзальтационистов таково, это заложено на генетическом уровне.

Он вздохнул.

– Такие понятия, как дружба или преданность, у них также отсутствуют. Вараган и все его возможные сообщники не сделали и попытки спасти тех, кого мы схватили. Они просто исчезли, скрылись. С того самого времени, если можно так сказать, мы ждали их нового появления, и это вот хулиганство в храме как раз в их духе. Но конечно же – опять из-за риска временной петли – я не могу слетать в будущее и узнать, какой рапорт подам по завершении операции. Если «завершение» будет у операции, а не у меня.

Яэль тронула его за руку.

– Я уверена, вы победите, Мэнс, – сказала она. – А что случилось в Южной Америке потом?

– Потом? Когда Вараган перестал подавать дурные советы, которые сам он дурными не считал, Боливар вернулся к своим естественным методам, – ответил им Эверард. – Он заключил мирное соглашение с Паэсом и объявил всеобщую амнистию. Позднее на него обрушилось множество несчастий, но он справился с ними – справился ловко и к тому же вполне гуманными методами. То есть сумел защитить и экономические интересы своего народа, и культуру страны. Когда он умер, от унаследованного им громадного состояния почти ничего не осталось, поскольку он за всю свою жизнь не взял ни единого сентаво из общественных денег. Прекрасный правитель, один из лучших в истории. Таков же и Хирам, как я предполагаю, но только и его правление находится под угрозой со стороны этого бродячего дьявола.

…У выхода Эверарда, разумеется, поджидал Пум, который тут же вскочил ему навстречу.

– Куда мой славный хозяин хотел бы пойти сегодня? – пропел он. – Позвольте вашему слуге сопровождать вас, куда бы вы ни собирались. Может быть, навестите Конора, торговца янтарем?

– А? – От неожиданности патрульный вытаращил на Пума глаза. – С чего ты взял, что у меня есть какие-то дела к… таким особам?

Пум поднял на него почтительный взгляд, но хитрые искорки в глазах выдавали его сразу же.

– Разве мой господин не упоминал об этом своем намерении на борту корабля Маго?

– А ты откуда об этом знаешь? – рявкнул Эверард.

– Ну… я разыскал людей из команды, разговорил их, выудил кое-что. Ваш смиренный слуга вовсе не хотел выведывать то, что он знать не должен. Если я перешел границы допустимого, припадаю к вашим ногам и молю о прощении. Моим единственным желанием было узнать побольше о планах моего хозяина, чтобы я мог прикинуть, как ему помочь наилучшим образом. – Пум лучезарно улыбался с нескрываемой дерзостью.

– О, понимаю. – Эверард дернул себя за ус и огляделся по сторонам. В пределах слышимости никого не было. – Ну, коли так, знай, что это лишь притворство. На самом деле меня привели сюда совсем иные дела.

«Как ты уже должен был догадаться, увидев, что я сразу же направился к Закарбаалу и остановился у него», – добавил он про себя.

Далеко не в первый раз случай напоминал ему, что люди любой эпохи могут быть столь же проницательны, как и представители далекого будущего.

– О! И разумеется, это дела величайшей важности. Но не беспокойтесь, на устах вашего слуги печать молчания.

– И пойми, я не вынашиваю никаких враждебных замыслов. Сидон и Тир – друзья. Скажем так: мне хотелось бы организовать совместную торговлю в очень больших масштабах.

– Чтобы увеличить обмен товаром с народом моего господина? Но ведь тогда вам как раз и нужно посетить вашего земляка Конора.

– Нет! – Эверард осознал, что почти кричит. Справившись с собой, он продолжил: – Конор не земляк мне – во всяком случае, не в такой степени, как, например, тебе. У моего народа нет единой страны. Весьма вероятно, что мы друг друга просто не поймем, потому что родные языки у нас разные.

Это было более чем вероятно. Эверарда и без того напичкали выше головы всевозможной информацией о Финикии – не хватало ему еще и кельтского языка. Он знал лишь несколько фраз, и этого ему вполне хватало, чтобы сойти за кельта среди финикийцев. Во всяком случае, он надеялся.

– Сегодня, – сказал Эверард, – я хотел бы попросту прогуляться по городу, а Закарбаал тем временем попытается устроить мне аудиенцию у царя. – Он улыбнулся. – И здесь я целиком передаю себя в твои руки.

Пум засмеялся и хлопнул в ладоши.

– Как мудр мой господин! А к вечеру он сам решит, получил ли он, что искал, – будь то удовольствие или нужные сведения, – и, возможно, сочтет в великодушии своем необходимым вознаградить своего проводника.

Эверард ухмыльнулся.

– Ну так показывай, на что ты способен, проводник.

Пум потупил взгляд.

– Может быть, мы заглянем сначала на улицу Портных? Вчера я позволил себе заказать там новое одеяние, которое теперь должно быть готово. Несмотря на необыкновенную щедрость моего хозяина, бедный юноша не осилит цену платья, поскольку придется заплатить и за скорость, и за прекрасный материал. Негоже ведь спутнику великого господина ходить в таких лохмотьях.

Эверард тяжело вздохнул, хотя на самом деле не имел ничего против.

– Я понимаю. Прекрасно понимаю! Не пристало тебе самому покупать себе одежду. Это недостойно моего положения. Что ж, идем, и я куплю тебе яркое достойное одеяние.

…Хирам заметно отличался от большинства своих подданных. Он был выше, светлее лицом; рыжеватые волосы и борода, глаза серые, прямой нос. Внешностью он напоминал морской народ – пиратскую шайку изгнанных с родного острова уроженцев Крита и варваров с европейского Севера, которые два столетия назад неоднократно совершали набеги на Египет и, можно сказать, стали предками филистимлян. Другая, меньшая часть шайки, осевшая в Ливане и Сирии, породнилась с племенами бедуинов, которые и сами уже пытались заниматься мореплаванием. Отсюда и возникли финикийцы. И кровь захватчиков все еще проявлялась в облике местной знати.

Дворец Соломона, который будет прославлен в Библии, станет лишь уменьшенной копией того дома, в котором проживал Хирам. Однако одевался царь просто – обычно в белый льняной халат с пурпурной отделкой и сандалии из тонкой кожи; золотая лента на голове и массивное кольцо с рубином служили символами царской власти. Да и манеры были так же просты. Средних лет мужчина, он все еще казался моложе и был по-прежнему силен и полон энергии.

Они с Эверардом сидели в просторной, изящной и наполненной свежим воздухом комнате, которая выходила окнами в уединенный сад с садком для рыбы. Соломенную циновку под ногами покрывали тонкие узоры. Фрески на выбеленных стенах нарисовал художник, привезенный из Вавилона: они изображали деревья, цветы и крылатых химер. Между мужчинами стоял низкий столик из эбенового дерева, инкрустированный перламутром. На нем были расставлены стеклянные чаши с неразбавленным вином и блюда с фруктами, хлебом, сыром, сладостями. Красивая девушка в полупрозрачном платье, примостившись на коленях рядом с ними, пощипывала струны лиры. Двое слуг ожидали приказаний чуть поодаль.

– Ты полон тайн и загадок, Эборикс, – проворчал Хирам.

– Безусловно… но моя таинственность не вызвана желанием утаить что-то от вашего величества, – осторожно ответил Эверард. Одного взгляда царя достаточно охранникам, чтобы убить его. Впрочем, это было маловероятно: статус гостя священен. Но если он вызовет у царя раздражение, вся его миссия окажется под угрозой. – Если я и не могу до конца объяснить какие-то вещи, то оттого лишь, что мои знания о них незначительны. Но дабы не ошибиться, я также не рискну предъявлять необоснованные обвинения против кого-либо.

Хирам соединил пальцы мостиком и нахмурился.

– Тем не менее ты утверждаешь, что мне грозит опасность, хотя ранее говорил совсем иное. Сдается мне, ты отнюдь не тот прямодушный воин, за которого пытаешься себя выдать.

Эверард изобразил на лице улыбку.

– Мой мудрый повелитель хорошо знает, что необразованный странник из дальних земель не обязательно глупец. Я позволил себе сказать… э-э… слегка завуалированную правду. Мне пришлось так поступить… Но ведь так же поступает любой тирийский торговец, если хочет заключить выгодную сделку.

Хирам рассмеялся и расслабился.

– Продолжай. Если ты и мошенник, то, по крайней мере, мошенник забавный.

Психологи Патруля весьма основательно продумали легенду. Сразу она не убеждала – но этого-то они как раз и добивались. Нельзя безоглядно торопить события и подталкивать царя к действиям, которые способны изменить всю известную историю. Тем не менее рассказ должен был прозвучать достаточно убедительно, чтобы царь согласился поспособствовать расследованию, ради которого Эверард здесь и появился.

– Узнай же, о повелитель, что отец мой был вождем в горной стране, что лежит далеко за морем. – Речь шла о Халль-штатском регионе Австрии.

Эверард рассказал Хираму о том, что многие кельты, пришедшие в Египет вместе с морским народом, после сокрушительного поражения, которое нанес этим полувикингам Рамзес III в 1149 году до Рождества Христова, бежали обратно на родину. Потомки их сохранили кое-какие связи (главным образом по Янтарному пути) с потомками кровных родственников, осевших в Ханаане с позволения победоносного фараона. Но старые амбиции не были забыты: кельты всегда отличались долгой памятью, и, по слухам, планировалось новое вторжение. Слухи подтвердились, когда, волна за волной, по обломкам микенской цивилизации варвары спустились в Грецию. По Адриатике и Анатолии словно пронесся разрушительный смерч.

Эверард прекрасно знал о шпионах, которые, помимо этого, выполняли роль эмиссаров царей филистимлянских городов-государств. Дружелюбие Тира по отношению к евреям не могло вызвать любовь филистимлян, а богатство Финикии служило вечным соблазном. Планы зрели медленно, неравномерно, в течение не одного поколения. Сам Эборикс не мог сказать с уверенностью, как далеко уже зашли приготовления к походу на юг армии кельтских авантюристов.

Хираму он честно признался, что и сам думал, не присоединиться ли ему к такому отряду вместе со своими людьми. Но вражда между кланами переросла в открытые столкновения, которые закончились поражением его клана и убийством его отца. Эбориксу едва удалось унести ноги. Желая мести так же сильно, как и упрочения своего положения, он прибыл в Тир с надеждой, что город, благодарный за его предупреждение, сочтет возможным по крайней мере предоставить ему средства, чтобы нанять солдат, которые помогли бы ему вновь вступить во владение своими землями.

– Но ты не представил мне никаких доказательств, – задумчиво произнес царь. – Ничего, кроме твоих слов.

Эверард кивнул.

– Мой повелитель видит ясно – как Ра, Сокол Египта. Разве я не сказал заранее, что могу ошибаться, что, возможно, никакой реальной угрозы нет, а есть лишь сплетни и пустая болтовня глупых обезьян? Тем не менее я молю, чтобы мой повелитель распорядился расследовать это дело со всей возможной тщательностью – просто спокойствия ради. И я готов стать вашим покорной слугой, который мог бы помочь в таком дознании. Я знаю мой народ, его обычаи, а кроме того, по пути через континент я встречал множество различных племен и побывал в разных странах. Теперь я чую коварство лучше всякой ищейки.

Хирам дернул себя за бороду.

– Возможно. В таком заговоре непременно должно участвовать много народу: кучка диких горцев и несколько филистимлян из числа знати здесь ничего не сделают… Люди из разных земель… Однако чужеземцы приезжают и уезжают, вольные как ветер. Кто выследит ветер?

Сердце Эверарда учащенно забилось. Вот оно – мгновение, которого он ждал.

– Ваше величество, я много размышлял об этом, и боги подсказали мне несколько идей. Думаю, что в первую голову нам надлежит искать не обычных торговцев, капитанов и матросов, а странников из тех земель, которые тирийцы посещают редко или совсем не посещают; странников, которые задают вопросы, не имеющие отношения к торговле или выходящие за пределы обычного любопытства. Желая узнать как можно больше, они будут стремиться проникнуть и в ряды знати, и на самое дно общества. Не припомнит ли мой повелитель кого-либо, кто отвечает такому описанию?

Хирам покачал головой.

– Нет. Нет, пожалуй. Я непременно услышал бы о таких людях и пожелал бы встретиться с ними. Моим приближенным известно, что я всегда жажду новых знаний и свежих вестей. – Он усмехнулся. – О чем свидетельствует хотя бы то, что я пожелал принять тебя.

Эверарду пришлось проглотить свое разочарование. На вкус разочарование оказалось довольно кислым.

«Но мне и не следовало ожидать, что сейчас, накануне удара, враг будет действовать столь открыто. Ему ведь известно, что Патруль тоже не сидит без дела. Нет, очевидно, он провел всю подготовительную работу, собирая информацию о Финикии и ее слабых местах, раньше. Возможно, очень давно».

– Мой повелитель, – сказал он, – если угроза действительно существует, то планы вынашивались уже давно. Осмелюсь ли я попросить ваше величество подумать еще раз? Царь в своем всеведении может припомнить что-то подобное, что было годы назад.

Хирам опустил взгляд и собрался с мыслями. От волнения Эверард весь покрылся испариной. Лишь усилием воли он заставил себя сидеть неподвижно и наконец услышал негромкие слова:

– Что ж, в конце правления моего прославленного отца, царя Абибаала… да… какое-то время у него гостили чужеземцы, ставшие предметом слухов. Они прибыли из страны, о которой мы никогда ничего не слышали… Искатели мудрости с Дальнего Востока, как они говорили о себе… А сама страна?… Си-ан? Нет, вряд ли. – Хирам вздохнул. – Воспоминания со временем тают. Особенно воспоминания о чужих рассказах.

– Так мой повелитель не встречался с ними сам?

– Нет, я был в отъезде, несколько лет путешествовал по нашим владениям и по миру, готовя себя к трону. А ныне Абибаал спит вечным сном, как и его предки. Как спят, боюсь, почти все, кто мог видеть тех людей.

Эверард подавил вздох разочарования и заставил себя расслабиться. Туманно, расплывчато, но хоть какая-то ниточка. С другой стороны, на что он вообще рассчитывал? На то, что враг оставит свою визитную карточку?

Здесь не хранят дневников и не берегут писем, не нумеруют года, как стали поступать в более поздние века. Узнать точно, когда Абибаал принимал своих странных гостей, Эверард не мог. Найти хотя бы одного-двоих, кто помнит тех странников, – и то удача. Ведь Хирам правил уже два десятилетия, а средняя продолжительность жизни в эту эпоху совсем невелика.

«Тем не менее надо попытаться. Это единственный пока след. Если, конечно, след этот не ложный. Может, они и в самом деле исследователи – например, из китайской династии Чоу».

Он кашлянул.

– Дарует ли мой повелитель своему слуге позволение задавать вопросы – в царском дворце и в городе? Мне кажется, что простые люди будут разговаривать с простым человеком вроде меня более свободно и откровенно, чем им позволит благоговейный трепет, который охватит их в присутствии вашего величества.

Хирам улыбнулся.

– Для «простого человека», Эборикс, у тебя слишком хорошо подвешен язык. Однако… ладно, можешь попробовать. И я хочу, чтобы ты на какое-то время остался у меня во дворце вместе с твоим молодым слугой, которого я приметил снаружи. Мы побеседуем еще. Уж что-что, а собеседник ты занятный.

Аудиенция завершилась, и слуга провел Эверарда с Пумом в их комнаты.

– Благородный гость будет обедать с начальниками стражи и людьми, равными ему по положению, если его не пригласят за царский стол, – подобострастно объяснил он. – Спутника его ожидают за столом свободнорожденных слуг. Если возникнут какие-либо пожелания, вам нужно лишь сказать слугам – щедрость его величества не знает границ.

Эверард решил эту щедрость особо не испытывать. Хотя придворные, в отличие от большинства тирийцев, всячески старались пустить пыль в глаза, сам Хирам, возможно, не был чужд бережливости.

Тем не менее, войдя в отведенную ему комнату, патрульный убедился, что царь оказался заботливым хозяином. Распоряжения, очевидно, были отданы после их беседы, за то время, пока гостям показывали дворец и кормили их легким ужином.

В большой, хорошо обставленной комнате горело несколько светильников. Окно со ставнями выходило на двор, где росли цветы и гранатовые деревья. Массивные деревянные двери крепились на бронзовых петлях. Еще одна дверь открывалась в смежную комнату – видимо, для прислуги, поскольку места в ней едва хватало на соломенный матрас и ночной горшок.

Эверард остановился. Неяркий свет освещал ковер, драпировки, стулья, стол, сундук из кедрового дерева, двойную кровать. Неожиданно тени колыхнулись – с кровати встала молодая женщина и сразу же опустилась на колени.

– Желает ли мой повелитель что-нибудь еще? – спросил слуга. – Если нет, то позвольте недостойному слуге пожелать вам доброй ночи.

Он поклонился и вышел из комнаты.

Из груди Пума вырвался вздох.

– Красавица-то какая, хозяин!

Щеки Эверарда загорелись.

– Угу. Тебе тоже доброй ночи.

– Благородный господин…

– Доброй ночи, я сказал.

Пум поднял глаза к потолку, демонстративно пожал плечами и поплелся в свою конуру. Дверь за ним захлопнулась.

– Встань-ка, милая, – пробормотал Эверард. – Не бойся.

Женщина повиновалась, но закрыла грудь руками и смиренно опустила голову. Высокая, явно выше среднего роста для этой эпохи, стройная, с хорошей фигурой. Светлая кожа под тонким платьем. Каштановые волосы были собраны на затылке. Ощущая едва ли не робость, он прикоснулся пальцем к ее подбородку. Она подняла голову, и патрульный увидел голубые глаза, дерзко вздернутый нос, полные губы и пикантно рассыпанные по лицу веснушки.

– Кто ты? – поинтересовался он. Горло у него перехватило.

– Ваша служанка, которую прислали позаботиться о вас, повелитель. – В ее речи слышался певучий иностранный акцент. – Что вы пожелаете?

– Я… Я спросил, кто ты. Твое имя, твой народ.

– Здесь меня зовут Плешти, хозяин.

– Потому что, готов поклясться, не могут выговорить твое настоящее имя, – или потому, что им лень делать это. Так как же тебя зовут?

Она сглотнула, на глаза навернулись слезы.

– Когда-то меня звали Бронвен, – прошептала она.

Эверард кивнул – кивнул своим собственным мыслям. Он огляделся и увидел на столе кувшин с вином, сосуд с водой, кубок и вазу с фруктами. Он взял Бронвен за руку, отметив про себя, какая она тонкая и нежная.

– Идем-ка сядем, – сказал он, – угостимся, познакомимся. Вон тот кубок как раз подойдет.

Она вздрогнула и отшатнулась. Печаль снова коснулась его мыслей, но Эверард заставил себя улыбнуться.

– Не бойся, Бронвен. Я не сделаю тебе ничего плохого. Просто хочу, чтобы мы стали друзьями. Видишь ли, девочка, я думаю, что мы с тобой соплеменники.

Она подавила всхлипы, расправила плечи, снова сглотнула.

– Мой повелитель… п-подобен богу в своей доброте. Как же мне отблагодарить его?

Эверард увлек ее к столу, усадил на стул и налил вина. Вскоре она уже рассказывала свою историю.

Все было более чем обычно. Несмотря на ее смутные географические представления, он пришел к заключению, что Бронвен из какого-то кельтского племени, которое мигрировало на юг от родных дунайских земель. Она выросла в деревне в северной части Адриатического побережья, и ее отец считался там весьма состоятельным человеком – насколько это вообще возможно в бронзовом веке.

Бронвен не подсчитывала ни дни рождения «до», ни годы «после», однако, по его оценке, ей было около тринадцати, когда – примерно десять лет назад – пришли тирийцы. Они приплыли в одном-единственном корабле, смело направляясь на север в поисках новых возможностей для торговли. Разбив лагерь на берегу и разложив товар, тирийцы принялись за свое дело, изъясняясь при помощи языка жестов. Очевидно, они не собирались возвращаться в эти места, поскольку, уезжая, прихватили с собой нескольких детей, которые подбрели к кораблю, чтобы взглянуть на удивительных чужестранцев. Среди них оказалась и Бронвен.

Пленниц никто не насиловал – да и вообще тирийцы относились и к ним, и к мальчикам без лишней жестокости, но просто потому, что здоровая девственница стоила на невольничьем рынке очень дорого. Эверард признал, что даже не может назвать моряков порочными. Они просто сделали то, что считалось вполне естественным в древнем мире – да пожалуй, и еще долго в последующие века.

В общем-то, Бронвен еще повезло. Ее купили для царского дворца – не для гарема (хотя царь и воспользовался несколько раз ее прелестями, так сказать, в неофициальном порядке), а для того, чтобы Хирам мог предоставлять ее своим гостям – тем, кому он оказывал особое внимание. Мужчины редко бывали умышленно жестоки с ней, а боль, которая никогда не исчезала, объяснялась ее положением – положением пленницы у чужаков.

Это, и еще дети. За годы на чужбине Бронвен родила четверых, но двое из них умерли в младенчестве – не такая уж плохая статистика по тем временам, особенно если учесть, что она сохранила и зубы, и вообще здоровье. Двое выживших были пока малы. Девочка, скорее всего, также станет наложницей, когда достигнет половой зрелости, – если ее не отправят в публичный дом. (Рабынь не подвергали дефлорации в ходе религиозного обряда, потому что никого не волновала их дальнейшая судьба.) Мальчика в этом возрасте, вероятно, кастрируют: воспитанный при дворе, он мог пригодиться в качестве прислуги в гареме.

Что же касается Бронвен, то, когда она подурнеет, ее определят на работу. Не обученная никакому ремеслу – такому, например, как ткачество, – она, скорее всего, закончит свои дни посудомойкой или где-нибудь на мукомольне.

Все эти горькие подробности Эверарду пришлось выуживать из нее одну за другой. Она не жаловалась и не просила о помощи. Такая уж у нее судьба, ничего тут не поделаешь. Ему вспомнилась строчка, которую через несколько столетий напишет Фукидид[37] о гибельной афинской военной экспедиции, последние участники которой провели остаток своих дней в копях Сицилии: «Свершив, что мужчины могли, они терпеливо переносили то, что положено перенести».

Это же можно сказать и о женщинах. Эверард невольно задался вопросом, найдется ли у него столько же стойкости, сколько у Бронвен. Едва ли.

О себе он рассказывал немного. Едва он уклонился от встречи с одним кельтом, ему тут же навязали другого, и он чувствовал, что лучше будет попридержать язык.

В конце концов Бронвен немного повеселела, раскраснелась и, подняв на него взгляд, произнесла слегка заплетающимся языком:

– О, Эборикс… – Дальше он ничего не разобрал.

– Боюсь, мой диалект слишком сильно отличается от твоего, милая, – сказал он.

Она вновь перешла на пунический:

– Эборикс, как великодушно со стороны Ашерат, что она привела меня к тебе, сколько бы времени она мне ни даровала. Как чудесно… А теперь, мой милый повелитель, приди ко мне и позволь твоей служанке также доставить тебе немного удовольствия… – Она поднялась, обошла вокруг стола и устроилась, мягкая, теплая, у него на коленях.

Эверард уже успел посоветоваться со своей совестью. Если он не сделает того, чего от него ожидают, слух об этом непременно дойдет до царских ушей. Хирам может обидеться – или заинтересоваться, что там не так с его гостем. Бронвен тоже обидится, и, возможно, у нее будут из-за него неприятности. Кроме того, она красива, привлекательна, а он так давно не был с женщиной. Бедняжка Сараи здесь не в счет…

И он привлек Бронвен к себе.

Умная, внимательная, чувственная, она прекрасно знала, как доставить мужчине удовольствие. Поначалу он рассчитывал только на один раз, но она заставила его изменить свои намерения – и неоднократно. Ее собственная страсть также оказалась не фальшивой. Что ж, возможно, он был первым, кто когда-либо пытался доставить удовольствие ей. Когда они отдыхали после второго раза, она судорожно прошептала ему на ухо:

– Я… я не рожала… вот уже три года. О, как я молю, чтобы богиня открыла мое лоно для тебя, Эборикс…

Он не стал напоминать ей, что все ее дети будут рабами.

А перед тем как они уснули, она пробормотала нечто такое, о чем, подумал Эверард, она вполне могла и не проговориться, если бы не вино и не усталость:

– Мы были сегодня одной плотью, мой повелитель, и еще не раз сможем снова слиться воедино. Но знай: мне известно, что мы не принадлежим к одному народу.

– Что? – Его пронзил холод. Он сел рывком, но она сразу прижалась к нему и обняла.

– Ложись, сердце мое. Никогда, никогда я тебя не выдам. Но… я довольно хорошо помню свой дом, помню множество мелочей, и я не верю, что горные гэлы так уж отличаются от гэлов, которые живут у моря… Успокойся, успокойся, твоей тайне ничто не угрожает. Почему Бронвен, дочь Браннока, должна выдать единственного человека, который за долгие годы здесь проявил о ней заботу? Спи, моя безымянная любовь, крепко спи в моих объятьях.

На рассвете, рассыпаясь в извинениях и лести, Эверарда разбудил слуга и увел его в горячую баню. Мыла пока еще не придумали, однако губка и пемза оттерли кожу патрульного от грязи, а затем слуга сделал ему массаж с втиранием ароматного масла и побрил его. После чего Эверард присоединился к начальникам охраны – для скромного завтрака и оживленной беседы.

– Я сегодня освобожден от службы, – сказал один из них. – Не хотите ли, чтобы я свозил вас в Усу, друг Эборикс? Я мог бы показать вам город. А затем, если будет еще светло, мы прокатимся по окрестностям.

Эверард так и не понял, имелась ли в виду ослиная спина или более быстрая, хотя и менее удобная, боевая колесница. Лошади в ту эпоху, как правило, слишком ценились, чтобы использовать их для чего-либо, кроме сражений и парадных выездов.

– Благодарю вас, – ответил патрульный. – Однако сначала мне нужно повидаться с женщиной по имени Сараи. Она работает где-то на кухне.

Офицер поднял брови.

– Ну-ну, – ухмыльнулся тириец. – Северяне что, предпочитают царским избранницам простых служанок?

«Боже, что за деревенские сплетники обитают в этом дворце, – подумал Эверард. – Мне лучше будет, если я побыстрей восстановлю свою репутацию».

Он выпрямился, бросил на своего собеседника холодный взгляд и проговорил:

– По повелению царя я провожу дознание, но суть его никого не касается. Ясно это?

– О да, безусловно. Я просто пошутил, благородный господин. Подождите, я разыщу кого-нибудь, кто знает, где она. – Стражник поднялся со скамьи.

Эверарда провели в другую комнату, и на несколько минут он остался один. Он провел их, анализируя охватившее его ощущение, что надо спешить. Теоретически у него было столько времени, сколько нужно: в случае необходимости он всегда мог вернуться назад. Главное – позаботиться, чтобы его никогда не увидели рядом с самим собой. На практике, однако, это предполагало огромный риск, приемлемый только в самом крайнем случае. Помимо того что создавалась временная петля, которая могла выйти из-под контроля, существовала и возможность иного развития земных событий. И чем дольше длилась операция, тем выше становилась вероятность изменений. Кроме того, ему не давало покоя естественное желание поскорей разделаться с этой работой, довести ее до конца и закрепить существование породившего его мира.

Приземистая фигура раздвинула входные занавеси. Сараи опустилась перед ним на колени.

– Ваша обожательница ожидает приказаний повелителя, – сказала она дрожащим голосом.

– Поднимись, – произнес Эверард. – И успокойся. Я всего лишь хочу задать тебе два-три вопроса.

Она заморгала и покраснела до кончика своего длинного носа.

– Что бы ни приказал мой повелитель, та, кто перед ним в таком долгу, постарается исполнить его волю.

Он понял, что она не пресмыкается и не кокетничает. Не подталкивает его к чему-либо и ничего не ждет. Принесшая свою девственность в жертву богине, финикийка по-прежнему считалась целомудренной. Сараи просто испытывала к нему робкую благодарность. Эверарда это тронуло.

– Успокойся, – повторил он. – Мне нужно, чтобы мысли твои ничто не сковывало. По поручению царя я ищу сведения о людях, которые когда-то гостили у его отца, в конце правления достославного Абибаала.

Ее глаза расширились.

– Но, хозяин, я тогда, наверное, только родилась.

– Знаю. А как насчет остальных слуг? Ты наверняка знаешь их всех. Кто-нибудь из тех, кто служил тогда, может до сих пор работать во дворце. Не могла бы ты порасспросить их?

Она коснулась рукой бровей, губ и груди – в знак повиновения.

– Раз мой повелитель желает этого…

Эверард рассказал ей то немногое, что знал сам. Сараи задумалась.

– Боюсь… боюсь, из этого ничего не получится, – сказала она. – Мой повелитель, конечно же, понимает, что приезд чужестранцев для нас большое событие. И если бы дворец посетили столь необычные гости, как описывает мой повелитель, слуги говорили бы об этом до конца своих дней. – Она грустно улыбнулась. – В конце концов, у нас не так уж много новостей – у тех, кто работает во дворце. Мы пережевываем старые сплетни снова и снова, и, если бы кто-то помнил чужеземцев, я давно бы уже знала эту историю.

Эверард мысленно обругал себя на нескольких языках.

«Похоже, мне придется отправиться на поиски в Усу самому, на двадцать с лишним лет назад. Хотя риск велик: они могут засечь мою машину или даже убить меня».

– Но ты все-таки порасспрашивай слуг, хорошо? – сказал он расстроенно. – Если никто ничего не помнит, тебе не в чем будет себя винить.

– Да, но это меня очень огорчит, великодушный господин, – тихо ответила она и, прежде чем уйти, вновь преклонила колени.

Эверард направился к своему новому знакомому. Он не рассчитывал всерьез, что за один день найдет на материке ключ к разгадке, но, по крайней мере, прогулка развеет его, снимет напряжение.

Когда они вернулись на остров, солнце клонилось к горизонту. Над морем стелилась туманная дымка, рассеивавшая свет и превращавшая высокие стены Тира в золотой волшебный замок, который может в любой момент раствориться в воздухе. Сойдя на берег, Эверард обнаружил, что большинство горожан уже разошлись по домам. Начальник стражи, который вместе со своей семьей жил в городе, простился с ним, и патрульный поспешил во дворец по пустынным и словно призрачным после дневной суматохи улицам.

Неподалеку от дворцовых ворот он заметил на фоне стены темный женский силуэт, но стражники не обращали на женщину никакого внимания. Зато когда Эверард приблизился, они вскочили на ноги, направив на него копья, и один из них строгим голосом потребовал, чтобы он назвался. Никакого уважения к почтенному гостю. Женщина поспешила ему навстречу. Она опустилась на колени, и он узнал Сараи.

Сердце Эверарда подпрыгнуло от волнения.

– Что случилось? – вырвалось у него.

– Повелитель, я прождала вашего возвращения почти весь день, потому что, мне показалось, вам будет интересно, что я узнаю.

Видимо, она перепоручила кому-то свои обязанности и час за часом ждала его на раскаленной улице…

– Ты… что-то нашла?

– Мне трудно судить. Может быть, это лишь ничтожная крупица…

– Так говори же, не тяни, ради Мелкарта!

– Ради вас, повелитель, только ради вас, поскольку вы просили об этом вашу служанку. – Сараи вздохнула, заглянула ему в глаза. Голос ее окреп, и она заговорила деловым тоном: – Как я и опасалась, те немногие старые слуги, что еще остались во дворце, не видели людей, которые вас интересуют. В ту пору они еще не поступили на службу, а если и поступили, то работали не во дворце, а в других местах – на полях, в летнем имении или еще где. Двое или трое, правда, сказали, что когда-то они вроде бы слышали какие-то сплетни, но все, что они могли припомнить, мой повелитель уже и так знает. Я была в отчаянии, пока мне не пришло в голову вознести молитву Ашерат. Я попросила ее проявить милосердие к моему повелителю, который служил ей вместе со мной, тогда как ни один другой мужчина не хотел сделать этого долгие годы. И она откликнулась. Да восхвалят ее все живущие! Мне вспомнилось, что отец помощника конюха по имени Джантин-хаму работал раньше в дворцовом хозяйстве и что он до сих пор жив. Я разыскала Джантина-хаму, тот отвел меня к Бомилкару – и точно: Бомилкар может рассказать о тех чужеземцах.

– Да ведь это… это замечательно! – воскликнул Эверард. – Без тебя я никогда бы этого не узнал!

– Я молю сейчас лишь об одном: чтобы Бомилкар действительно пригодился моему повелителю, – прошептала она, – тому, кто был так добр к некрасивой женщине с холмов. Пойдемте, я провожу вас…

Как и подобало почтительному сыну, Джантин-хаму выделил для своего отца место в комнате, которую делил со своей женой и двумя младшими детьми, жившими пока в родительском доме. Единственный светильник выхватывал из тени предметы скудной обстановки: соломенные тюфяки, скамьи, глиняные кувшины, жаровню. Приготовив на общей для нескольких семей кухне еду, женщина вернулась с блюдом в комнату. Духота стояла ужасная, сам воздух казался липким и жирным. Домочадцы сидели на корточках, разглядывая Эверарда, пока тот расспрашивал Бомилкара.

Старик совсем облысел, осталось лишь несколько жидких прядей седой бороды, зубы выпали; полуглухой, со скрюченными, изуродованными артритом пальцами, молочно-белые глаза затянуты катарактами – лет ему было, наверно, около шестидесяти. (Показать бы такого энтузиастам движения «Назад к природе» в Америке двадцатого столетия – враз бы одумались.) Сгорбленный старик сидел на скамейке, вцепившись слабыми руками в деревянный посох. Однако голова у него работала, разум рвался наружу из развалин, в которые заключила его судьба, – словно растение, что тянется к солнечному свету.

– Да, я вижу их перед собой, будто это случилось вчера. Если бы я еще так же хорошо помнил то, что на самом деле произошло вчера… Хотя вчера ничего не произошло, со мной давно уже ничего не происходит… Семеро, вот сколько их было, и они сказали, что приплыли на корабле с Хеттского побережья. Помню, молодому Матинбаалу стало тогда любопытно, он спустился в порт и расспросил моряков, но так и не нашел капитана, который привозил каких-нибудь таких пассажиров. Что ж, может, они приплыли на корабле, который сразу же отправился дальше – в Филистию или Египет… Чужеземцы называли себя «синим»[38] и говорили, что проехали тысячи и тысячи лиг, чтобы привезти царю Рассветной Страны отчет об устройстве мира. На пуническом они изъяснялись неплохо, хотя и с акцентом, подобного которому я никогда не слышал… Рослые, хорошо сложенные, гибкие, они двигались как дикие кошки и вели себя так же осторожно, но, видимо, были столь же опасны, если их раздразнить… Все – безбородые, но не потому что брились: просто лица у них такие безволосые, как у женщин. Однако евнухами они не были, нет: служанки, которых к ним приставили, вскоре начали толстеть. – Старик захихикал, потом продолжил: – Глаза – бледные, а кожа – даже белее, чем у златокудрых ахейцев, но у них волосы были прямые и иссиня-черные… Говорили про них, что это колдуны, и я слышал рассказы о всяких странных вещах, которые они показывали царю. Впрочем, они не причинили никому вреда, только интересовались – еще как интересовались! – любой мелочью в Усу и планами постройки Тира. Царя они к себе быстро расположили, можно даже сказать, завоевали его сердце; он распорядился, чтобы их пускали везде и всюду, будь то святилище или дом торговца со всеми его секретами… Я частенько размышлял потом, не это ли вызвало на их головы гнев богов?

«Клянусь небом! – пронеслось в голове Эверарда. – Наверняка это они и есть, мои враги! Да, экзальтационисты, банда Варагана. А „синим“… Может быть, китайцы? Этакий отвлекающий маневр на случай, если Патруль наткнется на их след. Хотя необязательно. Похоже, они просто использовали это название, чтобы преподнести Абибаалу и его двору достоверную историю своего появления. Они ведь даже не потрудились замаскировать свое появление. Вероятно, Вараган, как и в Южной Америке, был уверен, что его изобретательность окажется не по зубам тугодумам из Патруля. Как вполне могло бы случиться, если бы не Сараи… Впрочем, я пока не очень-то далеко продвинулся по следу».

– Что с ними сталось? – спросил он.

– Скорбная история, если, конечно, это не наказание за совершенные ими грехи – за то, например, что они проникали в святилища храмов. – Бомилкар прищелкнул языком и покачал головой. – Спустя несколько недель они попросили разрешения уехать. Судоходный сезон подходил к концу, и большая часть кораблей уже стояла на приколе, однако, не слушая советов, они за очень высокую плату убедили одного бесшабашного капитана отвезти их на Кипр. Я спустился на причал, чтобы самому поглядеть на их отплытие, да. Холод, ветрина – такой вот был день. Я смотрел, как корабль уменьшается вдали под бегущими по небу облаками, пока он не растворился в тумане. На обратном пути что-то заставило меня остановиться у храма Танит и наполнить светильник маслом – не за них, понимаете, а за всех бедных моряков, на которых покоится благополучие Тира.

Эверард с трудом удержался, чтобы не встряхнуть высохшее тело старика.

– А потом? Что случилось потом?

– Да, мое предчувствие подтвердилось. Мои предчувствия всегда подтверждаются, да, Джантин-хаму? Всегда… Мне следовало стать жрецом, но слишком уж много мальчишек стремилось занять те несколько мест послушников… Да. В тот день разразился шторм. Корабль пошел ко дну. Никто не спасся. Откуда я это знаю? Всех нас, понятно, интересовало, что сталось с чужестранцами, и позже я узнал, что деревянную статую с носа корабля и еще кое-какие обломки выбросило на скалы как раз в том месте, где теперь стоит наш город.

– Но подожди, старик… Ты уверен, что все утонули?

– Ну, клясться не стану, нет… Видимо, один-два человека могли вцепиться в доску, и, может быть, их тоже выбросило где-то на берег. Может, они оказались на берегу где-нибудь в другом месте и продолжили путь никем не замеченными. Разве кого-то во дворце волнует судьба простого моряка? Но корабль точно погиб, и эти «синимы» – тоже. Уж если бы они вернулись, мы бы наверняка об этом узнали.

Мысли Эверарда понеслись галопом.

«Путешественники во времени, очевидно, прибыли сюда прямо на темпороллерах. Базы Патруля, оснащенной оборудованием, которое способно их обнаружить, здесь тогда еще не было. Мы просто не в состоянии обеспечить людьми каждое мгновение каждого тысячелетия человеческой истории. В лучшем случае, когда возникает необходимость, посылаем агентов с тех станций, что уже есть, вверх и вниз по временной шкале. И если преступники не хотели, чтобы кто-то запомнил, что они отбыли каким-то необычным способом, они должны были уехать, как принято в то время, – сушей или морем. Но прежде чем погрузиться на корабль, они наверняка выяснили бы, какая ожидается погода. Суда этой эпохи практически никогда не плавали зимой: слишком хрупкие… А если это все-таки ложный след? Хоть старик и утверждает, что все помнит ясно… Эти чужеземцы могли прибыть из какого-нибудь маленького недолговечного государства, которое история и археология впоследствии просто упустят из виду, – из тех, что путешествующие во времени ученые открывают в основном случайно. Как, например, тот затерявшийся в анатолийских горах город-государство, который перенял так много у хеттов и чья знать так долго практиковала браки только внутри своего круга, что это сказалось на их внешнем облике… С другой стороны, разумеется, кораблекрушение – верный способ запутать следы. И это объясняет, почему вражеские агенты даже не потрудились изменить цвет кожи, чтобы походить на китайцев. Как прояснить все это, прежде чем Тир взлетит на воздух?…»

– Когда это случилось, Бомилкар? – спросил он, заставив себя говорить мягко, без волнения.

– Так я же сказал, – ответил старик, – при царе Абибаале, когда я работал на кухне его дворца в Усу.

Эверард остро и с раздражением ощутил присутствие семьи Бомилкара и почувствовал на себе их взгляды. Он слышал их дыхание. Огонь светильника замигал, угасая, тени сгустились, становилось прохладно.

– Ты мог бы сказать мне поточнее? – продолжал допытываться он. – Ты помнишь, на каком году правления Абибаала это было?

– Нет. Не помню. Ничего такого особенного… Дайте подумать… Сдается мне, это было года через два или три после того, как капитан Рибади привез те сокровища из… кажется, он плавал куда-то за Фарсис. А может, чужестранцы прибыли позднее?… Спустя какое-то время после того шторма моя жена умерла при родах – это я точно помню, – и прошло несколько лет, пока я смог устроить свой второй брак, а до того приходилось довольствоваться шлюхами. – Бомилкар снова сально хихикнул, затем со свойственной старикам внезапностью настроение его изменилось. По щекам покатились слезы. – И моя вторая жена, моя Батбаал, она тоже умерла, от лихорадки… Потеряла рассудок, вот что с ней случилось, совсем меня не узнавала… Не мучайте меня, мой повелитель, не мучайте, оставьте меня в покое и во тьме, и боги благословят вас…

«Больше от него ничего не добьешься… Да и вообще, стоило оно того? Возможно, нет».

Перед уходом Эверард отдал Джантину-хаму небольшой слиток металла – теперь его семья сможет позволить себе кое-какие новые вещи. Древний мир, несомненно, имел ряд преимуществ перед двадцатым веком: по крайней мере, здесь не было подоходного налога и налога на подарки.

Во дворец Эверард вернулся через несколько часов после захода солнца. Время по местным понятиям было позднее. Часовые поднесли к его лицу горящий светильник, долго разглядывали, щуря глаза от света, затем вызвали начальника стражи. Убедившись наконец, что он это он, охранники с извинениями пропустили Эверарда внутрь. Его добродушный смех помог больше, чем могли бы помочь крупные чаевые.

Хотя на самом деле ему было не до смеха. Плотно сжав губы, Эверард проследовал за несущим фонарь слугой в свою комнату.

На кровати спала Бронвен. У изголовья догорал светильник. Он разделся и минуты три простоял у постели, глядя на нее в дрожащем полумраке. Ее распущенные золотистые волосы разметались по подушке. Рука, лежавшая поверх одеяла, чуть прикрывала обнаженную молодую грудь. Он, однако, не мог оторвать взгляда от ее лица. Какой невинной, по-детски искренней и беззащитной выглядела Бронвен даже теперь, после всего того, что она перенесла…

«Вот если бы… Нет! Кажется, мы немного влюблены? Но это не может продолжаться, мы никогда не будем по-настоящему вместе – чтобы и душой, и телом. Слишком много веков нас разделяет. Однако что же ее ждет?…»

Эверард опустился на постель, собираясь просто поспать. Но Бронвен проснулась мгновенно: рабы быстро привыкают спать чутко. Она буквально светилась от радости.

– О, мой господин! Я так ждала…

Они слились в объятии, но Эверарду хотелось поговорить с ней.

– Как ты провела день? – прошептал он ей в ушко.

– Кто? Я?… О, хозяин… – Вопрос ее явно удивил. – Хорошо провела – и, несомненно, потому, что ваши сладкие чары продолжали действовать. Мы долго болтали с вашим слугой Пуммаирамом. – Она прыснула. – Обаятельный паршивец. Вот только вопросы порой задавал слишком уж метко, но не бойтесь, мой повелитель: я отказалась на них отвечать и он не настаивал. Затем я сказала слугам, где меня можно будет найти, если вернется мой повелитель, и провела вторую половину дня в детских комнатах с моими малышами. Они такие милые. – Она не осмелилась спросить, не пожелает ли он увидеть их.

– Интересно, – Эверарда забеспокоила новая мысль, – а чем в это время занимался Пум?

«Трудно представить, чтобы этот шустрый негодник весь день просидел сиднем».

– Не знаю. Правда, раза два я видела его мельком в дворцовых коридорах, но подумала, что он выполняет поручения, которые мой господин, должно быть, оставил ему… Что такое, мой повелитель?

Встревоженная, она села в постели, когда Эверард прошлепал босыми ногами к комнатке Пума. Патрульный распахнул дверь и заглянул внутрь. Пусто. Куда он, черт возьми, запропастился?

Может, конечно, ничего страшного и не произошло. Однако попавший в беду слуга мог причинить неприятности и своему хозяину.

Стоя на холодном полу, занятый тревожными мыслями, Эверард вдруг ощутил, как женские руки обняли его за талию. Бронвен прижалась щекой к его спине и проворковала:

– Мой повелитель слишком утомился? Если так, пусть он позволит своей верной служанке спеть ему колыбельную ее родины. Ну а если нет…

«К черту все эти проблемы! Никуда они не денутся».

Выкинув из головы все тревожные мысли, Эверард повернулся к Бронвен.

Когда он проснулся, мальчишки все еще не было. Несколько осторожных вопросов выявили, что накануне Пум провел не один час в беседах со слугами – все в один голос говорили, что он «любопытный, но забавный», – а затем куда-то ушел, и с тех пор никто его не видел.

«Может, заскучал и отправился куролесить по кабакам и борделям? Жаль. Шалопай, конечно, но мне казалось, что он заслуживает доверия. Я даже собирался как-то помочь ему, дать шанс на лучшую жизнь. Ну да ладно. Пора заняться делами Патруля».

Предупредив слуг, он оставил дворец и отправился в город один. Когда слуга впустил Эверарда в дом Закарбаала, встретить его вышла Яэль Зорак. Финикийское платье и прическа придавали ей особое очарование, но он был слишком озабочен, чтобы обратить на это внимание. Впрочем, она тоже заметно волновалась.

– Сюда, – кратко сказала Яэль и повела его во внутренние комнаты.

Ее муж беседовал за столом с каким-то человеком. Одежда гостя заметно отличалась покроем от тирийского мужского платья. Лицо, словно высеченное из камня, украшала густая борода.

– О, Мэнс! – воскликнул Хаим. – Слава богу! Я думал, что нам придется посылать за вами. – Он перешел на темпоральный. – Мэнс Эверард, агент-оперативник, позвольте мне представить вам Эпсилона Кортена, директора Иерусалимской базы.

Его собеседник резко поднялся со скамьи и отсалютовал, чем живо напомнил Эверарду манеры военных его родного столетия.

– Большая честь для меня, сэр, – сказал он. Впрочем, его собственный ранг был не намного ниже, чем у Эверарда. Он отвечал за деятельность Патруля в европейских землях – в период между рождением Давида и падением Иудеи. Тир, возможно, занимал в мировой истории более важное место, но он никогда не притягивал и десятой доли визитеров из будущего от числа тех, что наводняли Иерусалим и его окрестности. Узнав должность Кортена, Эверард сразу понял, что директор не только человек действия, но и крупный ученый.

– Я прикажу Ханаи принести фрукты и прохладительные напитки. Затем распоряжусь, чтобы сюда никто не входил и чтобы прислуга никого не пускала в дом, – предложила Яэль.

За эти несколько минут Эверард и Кортен успели познакомиться. Последний родился в двадцать девятом веке в марсианском Новом Едоме. Без всякого хвастовства он рассказал Эверарду, что вербовщиков Патруля привлек сделанный им компьютерный анализ ранних семитских текстов плюс его подвиги во время Второй астероидной войны. Они «прозондировали» его, заставили пройти тесты, доказавшие его надежность, сообщили о существовании организации, приняли на службу и обучили – обычная процедура. Однако задачи перед ним ставились отнюдь не обычные, и работа его предъявляла порой исполнителю куда более высокие требования, чем работа Эверарда.

– Вы, очевидно, понимаете, что эта ситуация особенно тревожит наш сектор, – сказал он, когда все четверо расселись по местам. – Если Тир будет разрушен, в Европе пройдут десятилетия, прежде чем проявится мало-мальски заметный эффект, во всем остальном мире – века, а в обеих Америках и Австралазии – тысячелетия. Но для царства Соломона это обернется немедленной катастрофой. Без поддержки Хирама он, по всей видимости, не сможет долго удерживать свои племена вместе; ну а кроме того, увидев, что евреи остались в одиночестве, филистимляне не станут медлить со своими планами мести. Иудаизм, основанный на поклонении единому богу Яхве, пока еще нов и слаб. И вообще это пока наполовину языческая вера. Мои выкладки показывают, что иудаизм тоже едва ли выживет. Яхве скатится до уровня заурядной фигуры в неустоявшемся и переменчивом пантеоне.

– Вот тут-то и конец практически всей классической цивилизации, – добавил Эверард. – Иудаизм повлиял как на философию, так и на развитие событий у александрийских греков и римлян. Никакого христианства, а значит, западной цивилизации, византийской, и никаких наследников ни у той ни у другой. И никакого намека на то, что будет взамен. – Он вспомнил еще об одном измененном мире, существование которого помог предотвратить, и снова нахлынули воспоминания, которые останутся с ним на всю жизнь.

– Да, конечно, – нетерпеливо сказал Кортен. – Дело в том, что ресурсы Патруля ограниченны и к тому же рассредоточены по всему пространственно-временному континууму, имеющему множество не менее важных критических точек. Я не думаю, что Патрулю следует перебрасывать на спасение Тира все свои силы. Ибо, если это случится и мы проиграем, все будет кончено: наши шансы восстановить первоначальную вселенную станут ничтожно малы. Я считаю, что нужно создать надежную базу – с большим числом сотрудников, с хорошо продуманными планами – в Иерусалиме, с тем чтобы минимизировать последствия там. Чем меньше пострадает царство Соломона, тем слабее будет вихрь перемен. Тогда у нас будет больше шансов сохранить ход истории.

– Вы хотите… сбросить Тир со счетов? – встревоженно спросила Яэль.

– Нет. Конечно нет. Но я хочу, чтобы мы застраховались от его потери.

– По-моему, это уже означает рисковать историей. – Голос Хаима дрожал.

– Понимаю вашу обеспокоенность. Однако чрезвычайные ситуации требуют чрезвычайных мер. Сразу хочу сказать: хоть я и прибыл сюда, чтобы предварительно обсудить все это с вами, но в любом случае я намерен добиваться одобрения своего предложения в высших инстанциях. – Кортен повернулся к Эверарду. – Сэр, я сожалею о необходимости еще больше сократить ваши скудные ресурсы, но, по моему глубокому убеждению, это единственно верный путь.

– Они даже не скудные, – проворчал американец. – Их, считайте, вообще нет.

«Да, какие-то предварительные изыскания были проведены, но после этого никого, кроме меня, Патруль сюда не направлял… Означает ли это, что данеллиане знают о моем успехе? Или это означает, что они согласятся с Кортеном – даже в том, что Тир „уже“ обречен? Если я проиграю… то есть если я погибну…»

Он выпрямился, достал из кисета трубку, табак и сказал:

– Дамы и господа, давайте не устраивать состязание, кто кого перекричит. Поговорим как разумные люди. Для начала возьмем имеющиеся у нас неопровержимые факты и рассмотрим их. Нельзя сказать, чтобы я знал очень много, но тем не менее…

Спор продолжался несколько часов.

После полудня Яэль предложила им прерваться на обед.

– Спасибо, – сказал Эверард, – но мне, по-моему, лучше вернуться во дворец. Иначе Хирам может подумать, что я бездельничаю за его счет. Завтра я загляну снова, о’кей?

На самом деле у него просто не было аппетита для обычного плотного обеда – в Финикии это означало жаркое из барашка или что-либо в этом роде. Он предпочел бы съесть кусок хлеба и ломоть козьего сыра в какой-нибудь забегаловке и обдумать при этом возникшую ситуацию. (Еще раз спасибо развитой технологии. Без специально разработанных генетиками защитных микроорганизмов, которыми его напичкали в медслужбе Патруля, он никогда не осмелился бы прикоснуться к местной пище – ну разве только если что-то жареное-пережареное… Опять же, если бы не эти микроорганизмы, вакцинации, то болезни, что обрушивались на человечество за долгие века, давно бы разрушили его иммунную систему.)

Он пожал всем руки, как было принято в двадцатом столетии. Прав Кортен или нет, но человек он приятный, в высшей степени компетентный и действует из лучших побуждений. Эверард вышел на улицу: солнце палило нещадно, но жизнь в городе бурлила по-прежнему.

У дома его ждал Пум. На этот раз он вскочил на ноги уже не так резво. Худое юное лицо его выглядело непривычно серьезно.

– Хозяин, – тихо сказал он, – мы можем поговорить наедине?

Они нашли таверну, где, кроме них, никого не было. По сути, таверна представляла собой навес, закрывающий от солнечных лучей небольшую площадку с мягкими подушками; посетители садились на них, скрестив ноги, а хозяин заведения приносил из внутренних помещений глиняные чаши с вином. Поторговавшись, Эверард расплатился с ним бисеринами. На улице, куда выходило заведение, было людно, однако в эти часы мужчины обычно занимались делами. И лишь вечером, когда на улицы падут прохладные тени городских стен, они разойдутся отдохнуть по тавернам – во всяком случае, те из них, кто сможет это себе позволить.

Эверард отхлебнул разведенного прокисшего пойла и поморщился. С его точки зрения, примерно до семнадцатого столетия от Рождества Христова люди ничего не понимали в вине. Не говоря уже о пиве. Ну да ладно…

– Говори, сынок, – сказал он. – Только не трать зря слов и времени, называя меня сиянием Вселенной и предлагая лечь передо мной ниц, чтобы облобызать мне ноги. Чем ты занимался?

Пум сглотнул от волнения, поежился, наклонился вперед.

– О повелитель мой, – начал он, и голос у него стал тонкий, как у ребенка, – ваш недостойный слуга осмелился взять на себя многое. Браните меня, бейте меня, порите меня, коли пожелаете, если я совершил проступок. Но никогда, умоляю вас, никогда не думайте, что я стремился к чему-либо, кроме вашего благоденствия. Единственное мое желание – служить вам, насколько позволяют мои скромные способности. – Пум не удержался и ухмыльнулся. – Вы ведь так хорошо платите! – Но к нему тут же вернулась рассудительность. – Вы сильный человек и могущественный господин, на службе у которого я мог бы преуспеть. Но для этого я должен сначала доказать, что достоин ее. Принести ваш багаж и проводить вас в дом наслаждений может любой деревенский болван. Что же, помимо этого, может сделать Пуммаирам, дабы мой повелитель пожелал оставить его в качестве слуги? Что же требуется моему повелителю? Чем я мог бы ему помочь? Вам угодно, хозяин, выдавать себя за невежественного чужестранца, однако у меня с самого начала возникло ощущение, что под этой маской кроется нечто иное. Конечно, вы не доверились бы случайно встретившемуся беспризорнику. А не зная ваших намерений, как мог я сказать, чем смогу быть полезным?

«Да, – подумал Эверард, – постоянные заботы о пропитании должны были выработать у него довольно сильную интуицию, иначе он бы не выжил».

– Ладно, я не сержусь, – произнес он мягко. – Но скажи мне, где ты все-таки пропадал.

Большие светло-карие глаза Пума встретились с его глазами. Он смотрел на него уверенно, почти как равный на равного.

– Я позволил себе расспросить о моем хозяине других. О, я был неизменно осторожен, ни разу не проговорился о своих намерениях и никому не позволил заподозрить, насколько важно то, что он или она сообщает мне. Как доказательство – может ли мой повелитель сказать, что кто-то стал относиться к нему более настороженно?

– Мм… нет… не более, чем можно было ожидать. С кем ты говорил?

– Ну, для начала, с прекрасной Плешти, или Бо-рон-у-вен. – Пум вскинул руки. – Нет, хозяин! Она не сказала ни одного слова, которого вы не одобрили бы. Я всего лишь следил за ее лицом, ее движениями, когда задавал определенные вопросы. Не более. Время от времени она отказывалась отвечать, и это мне тоже кое о чем сказало. Да, тело ее не умеет хранить секретов. Но разве это ее вина?

– Нет.

«Кстати, я не удивился бы, узнав, что той ночью ты приоткрыл свою дверь и подслушал наш разговор. Хотя это не важно».

– Я узнал, что вы не из… гэлов, так этот народ называется? Впрочем, это не было неожиданностью, я уже и сам догадался. Я не сомневаюсь, что в бою мой хозяин страшен, но с женщинами он нежен, как мать со своим ребенком. Разве это похоже на полудикого странника?

Эверард грустно усмехнулся. Туше![39] Ему и раньше, на других заданиях, доводилось слышать, что он «недостаточно груб», но никто еще не делал из этого выводов.

Ободренный его молчанием, Пум торопливо продолжил:

– Я не стану утомлять моего повелителя подробностями. Слуги всегда наблюдают за теми, кто могуществен, и не прочь посплетничать о них. Возможно, я слегка обманул Сараи: поскольку я состою у вас в услужении, она не прогнала меня. Не то чтобы я спросил ее прямо в лоб. Это было бы и глупо, и бессмысленно. Я вполне удовлетворился тем, что меня направили в дом Джантина-хаму, – они там до сих пор обсуждают ваш вчерашний визит. И таким вот образом я получил представление о том, что ищет мой повелитель. – Он гордо выпятил грудь. – А больше, сиятельный хозяин, вашему слуге ничего и не требовалось. Я поспешил в гавань, прошелся… И готово!

Волнение охватило Эверарда.

– Что ты нашел? – почти закричал он.

– Что же, – гордо произнес Пум, – как не человека, который пережил кораблекрушение и нападение демонов?

…На вид Гизго было лет сорок пять; невысокий, жилистый; обветренное лицо с большим носом светилось живостью. За годы, проведенные на море, он из матроса сделался рулевым – квалифицированная и высокооплачиваемая работа. За те же годы его закадычным друзьям до смерти надоело слушать о приключившейся с ним удивительной истории, и большинство из них считали, что это просто очередная небылица.

Эверард по достоинству оценил фантастическую ловкость проведенного Пумом дознания, методика которого заключалась в хождении по питейным заведениям, где он выуживал у матросов, кто какие байки рассказывает. Самому ему нипочем не удалось бы этого сделать: матросы вряд ли доверились бы чужестранцу, тем более царскому гостю. Как все здравомыслящие люди на протяжении долгой истории человечества, средний финикиец считал, что от правительства лучше держаться подальше.

Им повезло, что в самый разгар мореходного сезона Гизго оказался дома. Впрочем, тот уже достиг достаточно высокого положения и накопил немало богатств, чтобы не испытывать более судьбу в длительных экспедициях, порой трудных и опасных. Его корабль ходил теперь лишь до Египта и часто стоял на приколе в гавани.

Откинувшись на подушках в одной из комнат своего уютного жилища – аж на пятом этаже редкого по тем временам высокого каменного здания, – Гизго охотно делился с гостями рассказами о своей жизни. Время от времени появлялись две его жены с напитками и фруктами. Окно комнаты выходило во двор, где между глинобитными стенами висело на веревках белье. Однако воздух был свеж и чист. Солнце заглядывало в окно, играя бликами среди многочисленных сувениров, что Гизго привез из дальних странствий, – чего тут только не было: миниатюрный вавилонский херувимчик, флейта из Греции, фаянсовый гиппопотам с берегов Нила, иберийский амулет, бронзовый кинжал в форме узкого листа из северных земель… Эверард тоже сделал моряку подарок – увесистый слиток золота, и тот сразу стал намного словоохотливее.

– Да, – говорил Гизго, – ужасное было плавание, это уж точно. Время года паршивое, вот-вот равноденствие наступит, а тут еще эти самые «синимы» неизвестно откуда взялись. Я как чувствовал, не к добру это. Но мы были молоды – вся команда, от капитана до последнего матроса, – и решили зазимовать на Кипре, там вина крепкие, а девушки – ласковые. Ну и заплатили нам эти «синимы» неплохо, да. Столько металла предложили, что мы были готовы показать кукиш самой смерти и спуститься в ад. С тех пор я стал мудрее, но не скажу, что счастливее, так вот. Я все еще проворен, но чувствую, что зубы мои источились, и поверьте, друзья мои, быть молодым лучше. – Он состроил знак для отвода дурных сил и добавил: – Погибшие в пучине морской, пусть ваши души покоятся в мире. – Затем взглянул на Пума. – Знаешь, парень, один из них был здорово похож на тебя. Я даже испугался, когда тебя увидел. Как же его звали… Адиятон, кажется… Да, вроде. Может, это твой дед?

Пум пожал плечами: кто знает?

– Я принес жертвы за них, да, – продолжил Гизго, – и за свое спасение. Всегда помогай своим друзьям и плати долги, и тогда боги не оставят тебя в трудную минуту. Меня вот спасли… Сплавать на Кипр – дело, мягко говоря, непростое. Лагерь не разобьешь, всю ночь в открытом море – а иногда и не одну, если ветер плох. А в тот раз… в тот раз вообще… Едва земля скрылась из виду, налетела буря, и хоть мы и вылили на волны все масло, нам это мало помогло. Весла на воду, и держать, держать нос к волне! Руки отрываются, но надо грести, еще и еще. Темно, как у свиньи в брюхе, ветер воет, дождь хлещет, нас швыряет как щепку, соль глаза ест, губы потрескались, болят дико… Ну как тут грести в лад, когда за ветром даже барабана не слышно?…

Но потом смотрю – на мостике стоит главный этих «синимов», плащ с него ветром чуть не срывает, а он лицо запрокинул и смеется. Представляете, смеется! Не знаю уж, смелый он такой или по глупости не понимал, в какой мы опасности, а может, просто лучше меня знал морское дело. Много позже, в свете добытых с таким трудом знаний, я понял, что чуточку везения – и мы бы победили шторм. Корабль был добротный, и команда знала свое дело. Однако боги – или демоны – распорядились иначе… Ни с того ни с сего вдруг как громыхнет! И молния такая – я чуть не ослеп. Весло выронил – да и не я один. Как-то еще сумел поймать его, прежде чем оно выскользнуло между уключин. Наверное, это и спасло мне зрение, потому что, когда сверкнуло во второй раз, я не смотрел вверх… Да, нас поразило молнией. Дважды. Грома я во второй раз не слышал, но, может быть, рев волн и свист ветра заглушили его. Когда ко мне вернулось наконец зрение, я увидел, что мачта у нас пылает как факел. Переборки полопались, и кораблю приходил конец. Я буквально чувствовал – задницей чувствовал, – как море разламывает наш корабль на части.

Только в тот момент это уже не имело значения. Ибо в мерцающем, неровном свете я заметил в небе над нами какие-то штуки, похожие на вон того крылатого быка, только размером с живого. И светились они, будто отлитые из железа. Верхом на них сидели люди. А потом эти штуки устремились вниз…

И тут корабль развалился на куски. Я оказался в воде, хорошо еще – в весло вцепился. Двое моих товарищей барахтались рядом, тоже нашли какие-то обломки и держались на плаву. Но эти бестии еще не закончили. С неба сорвалась молния и угодила прямо в бедного Хурума-аби, моего приятеля с детства. Его, должно быть, убило сразу. Ну а я нырнул поглубже и не всплывал, пока дыхания хватало.

Потом все-таки воздух кончился, и пришлось высунуть нос над водой; кроме меня, никого на поверхности не было. Однако стая этих драконов – или колесниц, или не знаю уж, что это такое, – по-прежнему носилась в воздухе, и между ними бушевали молнии. Я нырнул снова.

Думаю, они вскоре улетели в тот загробный мир, откуда прибыли, но тогда меня это мало заботило, надо было как-то спасаться. В конце концов я добрался до берега. Случившееся казалось нереальным, словно дурной сон. Возможно, так оно и было. Не знаю. Знаю только, что вернулся с того корабля я один. И слава Танит, а, девочки? – Тяжелые воспоминания отнюдь не испортили Гизго настроения, и он ущипнул за зад стоявшую рядом жену.

Последовали новые рассказы – беседа длилась еще часа два. Наконец Эверард, едва сдерживая волнение, спросил:

– Вы помните, когда именно это случилось? Сколько лет назад?

– Ну конечно… конечно помню, – ответил Гизго. – Ровно двадцать шесть. Это произошло за пятнадцать дней до осеннего равноденствия или достаточно близко к этому. – Он махнул рукой. – Вы удивляетесь, откуда я знаю? Что ж, мой календарь не менее точен, чем календарь египетских жрецов. У них он точен, потому что каждый год река их разливается, а затем опять возвращается в свои берега. И там моряк, который забудет о календаре, вряд ли проживет до старости. Знаете ли вы, что за Столбами Мелкарта море поднимается и опадает, как Нил, только дважды в день? Будьте внимательны, если вам случится попасть в эти места. Хотя на самом деле по-настоящему уважать календарь меня заставил не кто-нибудь, а те самые «синимы». Я как раз прислуживал капитану, когда они торговались с ним об оплате, – так вот, они только и говорили о том, в какой именно день надо отплыть, – в общем, уговаривали его, понимаете? Я тогда слушал-слушал да и решил для себя, что, может быть, в такой точности тоже есть смысл. В то время я не умел еще ни читать, ни писать, но начал отмечать, что за год случилось необычного, все держал в памяти, по порядку, и, когда надо, мог подсчитать, сколько прошло лет. Так, год кораблекрушения шел за годом, когда я плавал к берегам Красных Скал, а на следующий год я подхватил «вавилонскую хворь»…

Эверард и Пум вышли на улицу и двинулись из квартала Сидонийской гавани по улице Канатчиков, уже притихшей и темной, ко дворцу.

– Мой повелитель собирается с силами, я вижу, – пробормотал Пум спустя какое-то время.

Эверард рассеянно кивнул. Он был слишком занят бушующими, словно тот гибельный шторм, мыслями.

План Варагана казался теперь яснее. (Эверард почти уже не сомневался, что задуманное злодейство было делом рук Меро Варагана.) Из неизвестной точки пространства-времени, где находилось его убежище, он с полудюжиной своих сообщников появился на темпороллерах в окрестностях Усу двадцать шесть лет назад. Высадив семерых, остальные члены банды немедленно вернулись обратно. Патруль не мог и надеяться задержать аппараты за такой короткий промежуток времени, коль скоро момент и место высадки не были точно известны. Люди Варагана вошли в город пешком и вскоре втерлись в доверие к царю Абибаалу.

Однако сделали они это, по всей видимости, уже после взрыва в храме, отправки ультиматума и, быть может, покушения на Эверарда – то есть «после» с точки зрения их мировых линий, их опыта. Найти такую мишень, как он, было, наверное, нетрудно – равно как и снарядить убийцу. Книги, написанные учеными Тира, доступны всем. Видимо, первоначальная выходка убедила Варагана в осуществимости всего плана. Рассудив, что потраченное время и усилия будут здесь оправданы, он решил раздобыть подробные сведения о Тире – такие, какие редко попадают в книги, – с тем, чтобы уничтожение этого сообщества было полным и окончательным.

Когда Вараган и его приспешники сочли, что изучили уже все, что, по их мнению, требовалось, они покинули Усу обычным для того времени способом, дабы не возбудить в народе слухи, которые могли распространиться, сохраниться у кого-то в памяти и со временем дать подсказку Патрулю. По той же причине (чтобы о них поскорее забыли) преступники хотели, чтобы их считали погибшими.

Чем и объясняется дата отплытия, на которой они настояли: разведывательный полет наверняка выявил, что в тот день разразится шторм. Члены банды, которые должны были подобрать их, разрушили энергетическими лучами корабль и убрали свидетелей. Гизго остался в живых по чистой случайности, иначе они замели бы следы почти полностью. И то сказать: без помощи Сараи Эверард, скорее всего, никогда и не узнал бы об этих «синимах» и их «трагической кончине».

Поскольку время демонстрационной атаки приближалось, Вараган «заранее» послал людей со своей базы следить за штаб-квартирой Патруля в Тире. А если удастся опознать и устранить одного или нескольких агентов-оперативников – редких и ценимых, – тем лучше! Тем больше вероятность того, что экзальтационисты получат желаемое – будь то трансмутатор материи или разрушение данеллианского будущего. (Для Варагана, думал Эверард, нет никакой разницы.) И то и другое удовлетворило бы его жажду власти и Schadenfreude[40].

Однако Эверард напал на след. Можно было спускать гончих Патруля…

«Или еще рано?»

Он пожевал в задумчивости свой кельтский ус и не к месту подумал о том, как будет приятно сбрить этот чертов лишайник, когда операция завершится.

«А завершится ли она?»

Превзойти Варагана числом, превзойти оружием вовсе не обязательно означало переиграть его. План он разработал действительно гениальный.

Проблема заключалась в том, что у финикийцев не было ни часов, ни навигационных инструментов. Гизго не мог определить время катастрофы точнее, чем он сказал, – а это плюс-минус несколько дней, – равно как и не мог указать точнее место, где корабль постигла беда. Следовательно, и Эверард не мог.

Конечно, Патруль способен установить дату, да и курс на Кипр был хорошо известен. Но для получения более точных сведений необходимо поддерживать наблюдение за кораблем с летательного аппарата неподалеку. А у врагов наверняка имеются приборы обнаружения, которые предупредят их о слежке. И пилоты, которые должны будут утопить судно и забрать группу Варагана, успеют приготовиться к бою. Чтобы выполнить свою задачу, им нужно всего несколько минут, а затем они снова исчезнут без следа.

Хуже того, они вполне могут отказаться от этой части плана, выждать более благоприятного момента для возвращения своей разведывательной группы – или, наоборот, сделать это несколько раньше – например, еще до отплытия. И в том и в другом случае Гизго лишился бы тех воспоминаний, которыми он совсем недавно поделился с Эверардом. След, обнаруженный патрульным с таким трудом, просто перестал бы существовать. Возможно, последствия такого парадокса для истории будут незначительны, но кто знает?

По тем же причинам – аннулирование улик и возможные возмущения в пространственно-временном континууме – Патруль не мог упредить план Варагана. Например, спикировать на корабль и арестовать его пассажиров еще до того, как разразится буря и появятся экзальтационисты.

«Похоже, что наш единственный шанс победить – это объявиться именно там, где будут находиться они, причем именно в том промежутке времени в пять минут или менее, когда пилоты примутся за свою грязную работу. Но как их засечь, не насторожив?»

– Мне кажется, – сказал Пум, – что мой повелитель готовится к сражению – к сражению в странном царстве, волшебники которого – его враги.

«Неужели я настолько прозрачен?»

– Да, возможно, – ответил Эверард. – Но сначала я хотел бы хорошо вознаградить тебя за верную службу.

Мальчишка схватил его за рукав.

– Повелитель, – взмолился он, – позвольте вашему слуге последовать за вами.

Изумленный, Эверард остановился.

– Что?

– Я не хочу разлучаться с моим хозяином! – воскликнул Пум. На глазах у него блеснули слезы. – Уж лучше мне умереть рядом с ним – да пусть демоны низвергнут меня в преисподнюю, – чем возвратиться к той тараканьей жизни, из которой вы меня вытащили. Скажите только, что я должен сделать. Вы же знаете, я все схватываю на лету. Я ничего не испугаюсь! Вы сделали меня мужчиной!

«Ей-богу, я верю, что на сей раз его пыл вполне искренен. Но, конечно, об этом не может быть и речи».

«Не может?» Эверард остановился будто громом пораженный.

Мгновенно поняв его сомнения, Пум запрыгал перед ним, смеясь и плача одновременно.

– Мой повелитель сделает это, мой повелитель возьмет меня с собой!

«И может быть, после того как все закончится – если он останется в живых, – у нас появится довольно ценное приобретение».

– Это очень опасно, – медленно сказал Эверард. – Более того, я предвижу такие обстоятельства, что способны обратить в бегство самых стойких воинов. А еще раньше тебе придется приобрести знания, которые не дано постичь даже мудрецам этого царства.

– Испытайте меня, мой повелитель, – ответил Пум. Он вдруг стал совершенно серьезен.

– Испытаю! Пошли! – Эверард зашагал так быстро, что Пуму пришлось чуть не бежать за ним.

Подготовка Пума займет несколько дней – при условии, что он вообще с ней справится. Но это не страшно. В любом случае, чтобы собрать необходимые сведения и организовать группу захвата, потребуется какое-то время. И, кроме того, эти дни ему скрасит Бронвен. Эверард не мог знать, останется ли в живых сам. Так почему бы не подарить себе и Бронвен немного радости?

Капитан Баалрам заупрямился.

– Почему я должен брать на корабль вашего сына? – спросил он. – У меня и без него полная команда, включая двух учеников. К тому же он маленький, тощий да еще и в море никогда не был.

– Он сильнее, чем кажется, – ответил человек, назвавшийся отцом Адиятона. (Спустя четверть века он будет именовать себя Закарбаалом.) – Вот увидите, он смышленый и старательный парень. Что же касается опыта, то каждый начинает с нуля. Послушайте, господин. Я очень хочу, чтобы он стал торговцем. И ради этого… я готов буду щедро отблагодарить вас.

– Ну что ж. – Баалрам улыбнулся и разгладил свою бороду. – Это другое дело. Сколько же вы предполагали заплатить за обучение?

Адиятон (которому спустя четверть века уже не нужно будет скрывать свое настоящее имя) выглядел вполне беззаботно. Душа его, однако, трепетала, ибо он смотрел на человека, которому вскоре суждено умереть.

…С той точки высоко в небе, где завис в ожидании отряд Патруля, шторм казался иссиня-черной горной цепью, оседлавшей северный горизонт. Во все другие стороны тянулась серебристо-синяя гладь моря – только кое-где сияющую поверхность разрывали острова, а на востоке виднелась темная линия сирийского побережья. Закатный солнечный свет казался столь же холодным, как и окружающая Эверарда синь. В ушах пронзительно свистел ветер.

Кутаясь в парку, Эверард сидел на переднем сиденье темпороллера. Заднее сиденье было пустым – как почти у половины из двадцати аппаратов, находившихся рядом с ним в воздухе: их пилоты рассчитывали увезти арестованных. На остальные машины, с мощными энергетическими пушками, возлагалась роль огневой поддержки – под скорлупой брони, отражающей последние лучи солнца, ждал своего часа смертоносный огонь.

«Черт! – подумал Эверард. – Так и замерзнуть недолго. Сколько же еще ждать? Может, что-то пошло не так? Может, Пума раскрыли, или отказало его снаряжение, или еще что случилось?…»

Прикрепленный к рулевой панели приемник запищал и замигал красным огоньком. Эверард облегченно выдохнул – белый пар немедленно разметало и развеяло ветром. Несмотря на многолетний опыт подобных операций, ему пришлось сделать над собой усилие, и, лишь успокоившись, он отрывисто сказал в микрофон, прикрепленный у горла:

– Сигнал получен. Станции триангуляции – доклад!

Вражеская банда, появившись над бушующими волнами где-то под ними, готова была приняться за свою дьявольскую работу. Пум запустил руку в одежду и нажал кнопку миниатюрного радиопередатчика.

Радио. Экзальтационисты наверняка не ожидают чего-то столь примитивного. Во всяком случае, Эверард надеялся…

«Теперь, Пум, тебе надо только спрятаться и продержаться совсем немного».

От волнения у патрульного перехватило горло. У него, без сомнения, были сыновья – в разных странах и разных временах, – но сейчас он больше, чем когда-либо, ощущал себя отцом.

Сквозь треск в наушниках донеслись слова. Последовали цифры. Удаленные на сотню миль приборы определили точное местонахождение гибнущего корабля. На хронометре высветилось время начала операции.

– О’кей, – сказал Эверард. – Необходимо вычислить пространственные координаты для каждой машины согласно нашему плану. Группе захвата ожидать инструкций!

Это заняло еще несколько минут. Эверард почувствовал, как крепнет в нем уверенность в успехе. Его подразделение вступило в бой. В эти секунды оно уже сражалось там, внизу. Да свершится то, что повелели норны!

Поступили данные расчетов.

– Все готовы? – спросил он. – Вперед!

Эверард настроил приборы управления и, щелкнув тумблером, включил двигатель. Темпороллер мгновенно переместился вперед в пространстве и назад во времени – к тому моменту, когда Пум подал сигнал.

Ветер неистовствовал. Роллер трясло и швыряло из стороны в сторону в собственном антигравитационном поле. В пятидесяти ярдах внизу ревели черные в окружающей тьме волны и взметались клочья серой пены – все это освещал гигантский факел, пылавший чуть в стороне от роллера; резкий ветер только раздувал огонь, охвативший просмоленную мачту. Корабль начал разваливаться на куски, и над гаснущими в воде обломками поднялись клубы пара.

Эверард прильнул к оптическому усилителю. Видно стало как днем, и он определил, что его люди прибыли точно в заданное место, окружив с полдюжины вражеских аппаратов со всех сторон.

Однако помешать бандитам начать бойню они не сумели. Те обрушились на корабль, едва успели материализоваться. Не зная заранее, где точно будет каждый из роллеров противника, но подозревая, что все они чертовски хорошо вооружены, Эверард приказал своей группе материализоваться на некотором расстоянии от банды Варагана и оценить ситуацию, пока убийцы их не заметили.

Но рассчитывать они могли от силы секунды на две.

– В атаку! – заорал Эверард, хоть это было излишним. Его «конь» ринулся вперед.

Слепяще-голубой луч смерти пронзил темноту. Какие бы зигзаги ни выписывала в полете его машина, Эверард каждый раз чувствовал, что луч проходит буквально в нескольких дюймах от него, – по теплу, резкому запаху озона, по треску в воздухе. Самих лучей он почти не видел: защитные очки автоматически задерживали слишком яркий свет, иначе он действительно мог ослепнуть.

Сам Эверард пока не стрелял, хотя и держал бластер наготове: это не входило в его задачу. Все небо заполнилось скрещивающимися молниями. Они отражались в волнах, и казалось – горит само море.

Арестовать вражеских пилотов было практически невозможно. Стрелки Эверарда получили приказ уничтожить их – уничтожить немедленно, не дожидаясь, пока бандиты поймут, что они в меньшинстве, и скроются в пространстве-времени. Тем же патрульным, у кого второе сиденье пустовало, было поручено взять в плен врагов, которые находились на борту корабля.

Эверард не рассчитывал, что их можно будет найти у обломков корпуса, качающихся на волнах, хотя на всякий случай и обломки патрульные тоже собирались проверить. Скорее всего, бандитов придется вылавливать в воде. Эверард не сомневался, что они приняли меры предосторожности и под халатами у них спасательные жилеты с баллончиками сжатого газа.

Пум на это рассчитывать не мог. Как член экипажа, он выглядел бы неестественно, будь на нем что-то еще, кроме набедренной повязки. А в повязке можно было спрятать лишь его передатчик – и ничего более. Впрочем, Эверард заранее убедился, что тот умеет плавать.

Но многие финикийские моряки не умели. Эверард заметил одного из них, ухватившегося за доску обшивки. Он почти уже отправился на помощь. Но нет, нельзя! Баалрам и его матросы утонули – все, кроме Гизго, да и тот выжил не случайно: если бы не атака Патруля, бандиты заметили бы его с воздуха и убили. К счастью, у него хватило сил держаться за тяжелое длинное весло, пока его не вынесло на берег. Что же касается его товарищей по плаванию, его друзей – то все они погибли, и родня оплакала их – и будет то уделом мореплавателей еще несколько тысяч лет… а вслед за ними – космоплавателей, времяплавателей… По крайней мере, они отдали свои жизни за то, чтобы жил их народ и бессчетные миллиарды людей будущего.

Слабое, конечно, утешение… В оптическом усилителе Эверарда появилась над волнами еще одна голова – человек качался на волнах, как поплавок. Да, враг. Надо брать. Он спустился ниже. Человек посмотрел вверх из пены и хаоса волн, и его рот скривился от злобы. Над водой появилась рука с энергопистолетом.

Эверард выстрелил первым. Пространство рассек тонкий луч. Крик противника затерялся в безумии бури, а его пистолет камнем пошел на дно. Он в ужасе уставился на опаленную плоть и обнажившуюся кость собственного запястья.

Никакого сострадания к нему Эверард не испытывал. Но от него и не требовалось убивать. Живые пленники под безболезненным, безвредным, тотальным психодопросом могли направить Патруль к тайным базам других опасных злодеев.

Эверард опустил свой аппарат почти до самой воды. Двигатель натужно загудел, удерживая машину на месте вопреки стараниям волн, которые с грохотом бились в бок роллера, и неистово завывающего, ледяного ветра. Ноги Эверарда плотно сжали раму аппарата. Наклонившись, он схватил человека в полубессознательном состоянии, поднял его и втянул на нос роллера.

«Отлично, теперь можно и вверх…»

Дело случая, конечно, – хотя радости это не умаляло, – но так уж вышло, что именно он, Мэнс Эверард, оказался агентом Патруля, который задержал самого Меро Варагана.

Прежде чем отправиться в будущее, отряд решил найти какое-нибудь тихое место и оценить обстановку. Их выбор пал на необитаемый островок в Эгейском море. Из лазурных вод, голубизна которых нарушалась лишь блеском солнечного света и пеной, вздымались белые скалы. Над ними с криками летали чайки. Между валунов пробивались кусты, источавшие под лучами солнца густой, резкий аромат. У горизонта двигался парус. Как знать, может, именно на том корабле плыл Одиссей…

На острове подвели итоги. Из патрульных никто не пострадал, если не считать нескольких ранений. Раны обработали здесь же, но в дальнейшем раненым, видимо, предстояло лечение в госпитале Патруля. Они сбили четыре вражеские машины; три скрылись, но теперь их можно будет выследить. Бандитов, что находились на корабле, взяли всех.

И один из патрульных, ориентируясь по сигналам радиопередатчика, вытащил из воды Пуммаирама.

– Молодец, парень! – воскликнул Эверард и крепко его обнял.

…Они сидели на скамье в Египетской гавани. При желании это место можно было бы назвать уединенным – в том смысле, что окружающие были слишком заняты, чтобы подслушивать. Впрочем, на них обращали внимание: празднуя победу, они посетили множество развлекательных заведений, и Эверард купил им обоим халаты лучшего полотна и самого красивого цвета – халаты, достойные царей, каковыми они себя и ощущали. Сам Эверард относился к одежде безразлично, хотя, конечно, новое одеяние произведет должное впечатление во дворце, когда ему придется прощаться с Хирамом, зато Пум был в восторге.

Причал оглашали привычные звуки – шлепанье босых ног, стук копыт, скрип колес, громыхание перекатываемых бочек. Из Офира через Синай пришел грузовой корабль, и портовые рабочие принялись за разгрузку тюков с ценным товаром. От пота их мускулистые тела блестели под яркими солнечными лучами. Моряки расположились на отдых под навесом соседней таверны, где под звуки флейты и барабана извивалась молоденькая танцовщица. Они пили, играли в кости, смеялись, хвастались и обменивались байками о далеких странах. Торговец с подносом расхваливал засахаренные фрукты. Проехала мимо груженая тележка с запряженным ослом. Жрец Мелкарта в роскошной мантии беседовал с аскетичного вида чужестранцем, который служил Осирису. Неподалеку прохаживались двое рыжеволосых ахейцев – похоже, что-то высматривали. Длиннобородый воин из Иерусалима и телохранитель приехавшего в Тир филистимлянского сановника обменивались свирепыми взглядами, однако спокойствие Хирамова царства удерживало их от драки. За чернокожим мужчиной в шкуре леопарда и страусиных перьях увязалась целая толпа финикийских мальчишек. Держа посох словно копье, важно проследовал ассириец. Спустя какое-то время, пошатываясь, прошли в обнимку анатолиец и белокурый уроженец Севера – пиво сделало их веселыми и добродушными. В воздухе пахло красками, пометом, дымом, дегтем, сандаловым деревом, миррой, пряностями и солеными брызгами.

Когда-нибудь, спустя столетия, все это исчезнет, умрет – как умирает все. Но прежде – какая яркая, кипучая здесь будет жизнь! Какое богатое наследие она оставит!

– Да, – сказал Эверард, – я не хочу, чтобы ты слишком уж важничал… – Он усмехнулся. – Хотя цену ты себе, похоже, знаешь и от скромности не умрешь… Впрочем, Пум, ты и в самом деле настоящая находка. Так что мы не только спасли Тир, но еще и тебя заполучили.

Испытывая непривычное для него волнение, юноша уставился в пространство перед собой.

– Вы уже говорили об этом, повелитель, когда учили меня. О том, что едва ли кто в этой эпохе способен представить себе путешествие сквозь время и чудеса завтрашнего дня. О том, что им не помогут объяснения: они просто смутятся или испугаются. – Он погладил пушок на подбородке. – Может быть, я отличаюсь от них, потому что всегда рассчитывал лишь на себя и каждый новый день смотрел на мир открытыми глазами. – Просияв, он добавил: – В таком случае я восхваляю богов, или кто бы они ни были, за то, что они взвалили на меня такую судьбу. Ведь она подготовила меня к новой жизни с моим хозяином!

– Ну, не совсем так, – промолвил Эверард. – Мы с тобой не будем встречаться часто.

– Что? – воскликнул Пум. – Почему? Ваш слуга провинился перед вами, о мой повелитель?

– Никоим образом. – Эверард похлопал паренька по тощему плечу. – Наоборот. Но моя работа связана с разъездами. А тебя мы хотим сделать локальным агентом здесь, в твоей родной стране, которую ты знаешь лучше всякого чужеземца. Ни я, ни Хаим и Яэль Зораки никогда не изучим Тир лучше тебя. Не волнуйся. Работа будет интересная, и она потребует от тебя все, на что ты способен.

Пум вздохнул. Но его лицо тут же озарила улыбка.

– Ну что ж, хозяин, это подойдет! По правде говоря, от мысли, что придется всегда жить среди чужаков, мне было немного не по себе. – Упавшим голосом он добавил: – Вы когда-нибудь навестите меня?

– Разумеется… Или ты, если захочешь, сможешь приехать ко мне во время отпуска на какую-нибудь базу отдыха в будущем. Работа у патрульных тяжелая и временами опасная, но и отдыхать мы умеем.

Эверард умолк, но вскоре заговорил снова:

– Конечно, сперва тебе нужно учиться, получить образование, приобрести навыки, которых у тебя нет. Ты отправишься в Академию – в иное место и иное время. Там ты проведешь несколько лет, и эти годы не будут для тебя легкими – хотя я уверен, что тебе там понравится. И только после этого ты вернешься в Тир – в этот же самый год, да, в этот же месяц – и приступишь к выполнению своих обязанностей.

– Я стану взрослым?

– Верно. В Академии тебе дадут знания, а заодно сделают тебя повыше ростом и пошире в плечах. Ты станешь другим человеком, но это будет нетрудно устроить. Имя сгодится прежнее: оно достаточно распространенное. Моряк Пуммаирам, который несколько лет назад ушел в плавание простым матросом, добился успеха в торговле и желает теперь купить корабль, дабы организовать свое собственное дело. В глаза тебе особенно бросаться не нужно: это повредило бы нашим намерениям. Просто зажиточный и уважаемый подданный царя Хирама.

Мальчишка всплеснул руками.

– Повелитель, ваш слуга потрясен вашей щедростью.

– Подожди-подожди, – ответил Эверард. – У меня есть определенные полномочия действовать в подобных случаях по собственному усмотрению, и я намерен предпринять кое-что в твоих интересах. Даже когда ты заведешь свое дело, тебя не будут воспринимать всерьез, пока ты не женишься. А посему тебе нужно взять в жены Сараи.

Пум простонал и в недоумении уставился на патрульного.

Эверард засмеялся.

– Ладно тебе! – сказал он. – Она, конечно, не красавица, но уродиной ее тоже не назовешь. Мы многим ей обязаны. Верная, умная, всех во дворце знает, а это тоже полезно. Она никогда не догадается, кто ты есть на самом деле, – просто будет женой капитана Пуммаирама и матерью его детей. А если у нее и возникнут какие-то вопросы, я уверен, у нее хватит ума не задавать их. – Строгим голосом он добавил: – Ты будешь добр к ней. Слышишь?

– Это… ну, это… – Взгляд Пума остановился на танцовщице. Финикийские мужчины жили по двойному стандарту, и увеселительных заведений в Тире было предостаточно. – Да, господин.

Эверард хлопнул собеседника по колену.

– Я же тебя насквозь вижу, сынок. Может статься, тебе не так уж и захочется развлекаться на стороне. Что ты скажешь, если твоей второй женой станет Бронвен?

Пум зарделся от радости, и наблюдать за ним было одно удовольствие.

Эверард посерьезнел.

– До отъезда, – объяснил он, – я намерен сделать Хираму подарок, что-нибудь необычное вроде большого золотого слитка. Богатства Патруля неограниченны, и на подобные траты у нас смотрят сквозь пальцы. Хирам, в свою очередь, не сможет отказать мне в моей просьбе. Я попрошу у него рабыню Бронвен и ее детей. Когда они будут моими, я официально отпущу их на волю и дам ей приданое. Я уже спрашивал ее. Если она сможет быть свободной в Тире, Бронвен предпочла бы остаться здесь, а не возвращаться на родину, где ей придется делить обмазанную глиной лачугу с десятью или пятнадцатью соплеменниками. Но для этого ей нужно найти себе мужа, а детям – отчима. Как насчет тебя?

– Я… я хотел бы… но вот она… – Пум залился краской.

Эверард кивнул.

– Я обещал ей, что найду достойного человека.

«Поначалу она расстроилась, – вспомнилось ему. – Однако в этой эпохе, как и в большинстве прочих, романтика пасует перед практичностью. Потом Пуму, быть может, придется трудно, поскольку семья его будет стареть, в то время как он – лишь имитировать старость. Однако благодаря странствиям по времени он будет с ними в течение многих десятилетий своей жизни. Да и воспитание другое; американцы, пожалуй, более чувствительны. Видимо, все будет хорошо. Женщины, без сомнения, подружатся и образуют союз, чтобы спокойно править домом капитана Пуммаирама и заботиться о нем самом».

– В таком случае… о, мой повелитель! – Пум вскочил на ноги и запрыгал от радости.

– Спокойнее, спокойнее, – ухмыльнулся Эверард. – Помни, по твоему календарю пройдут годы, прежде чем ты займешь свой пост. Ну, чего медлишь? Беги к дому Закарбаала и расскажи все Зоракам. Они будут готовить тебя к Академии.

«Что касается меня… нужно будет провести еще несколько дней во дворце, а затем можно и к себе, без спешки, с достоинством, не вызывая никаких сомнений или подозрений. Опять же Бронвен…» Он грустно вздохнул, подумав о чем-то своем.

Пума рядом с ним уже не было. Мелькали пятки, развевался пурпурный халат – маленький пострел с пристани спешил навстречу судьбе, которую он для себя еще только сотворит.

Печаль гота Одина

Перевод К. Королева

О, горе отступнику! – Голос,

мной слышанный, так возвещал. —

Доля тяжка нибелунгов,

и Один погружен в печаль.

Уильям Моррис. Сигурд Вольсунг

372 г.

Входная дверь распахнулась, и в залу ворвался ветер. Пламя в очагах вспыхнуло с новой силой; едкий дым, клубившийся под крышей, в которой были проделаны отверстия, чтобы он выходил наружу, устремился вниз. Ярко засверкало сложенное у двери оружие: наконечники копий, лезвия топоров, шишечки щитов и рукоятки клинков засияли неожиданным светом. Мужчины, что сидели за столами, вдруг притихли; женщины, подносившие им рога с пивом, принялись беспокойно озираться по сторонам. В полумраке, царившем в зале, как будто ожили резные лики богов на колоннах, а вслед за одноруким отцом Тивасом, Донаром и Братьями-Конниками пробудились к жизни изображения зверей и славных воинов, и словно зашелестели листьями переплетенные ветви на деревянных стенных панелях.

«Ух-ху», – шумно вздохнул ледяной ветер.

Показались Хатавульф и Солберн. Между ними шагала их мать Ульрика, и взгляд ее был не менее свирепым, чем у ее сыновей. Они остановились – на мгновение, но тем, кто ожидал их слова, этот миг казался неимоверно долгим. Потом Солберн закрыл дверь, а Хатавульф сделал шаг вперед и поднял правую руку. В зале установилась тишина, которую нарушало лишь потрескивание дров да учащенное дыхание людей.

Первым, однако, заговорил Алавин. Вскочив, он воскликнул:

– Мы идем мстить! – Голос его сорвался: ведь Алавину минуло всего только пятнадцать зим.

Воин, сидевший рядом, потянул мальчика за рукав.

– Садись, – проворчал он, – и слушай, что скажет вождь.

Алавин поперхнулся, покраснел – и подчинился.

Хатавульф криво усмехнулся. Он пришел в мир на девять лет раньше своего нетерпеливого единокровного брата и на четыре года опередил родного брата Солберна, но выглядел куда старше – высокий, широкоплечий, с соломенного цвета бородой и походкой крадущегося дикого кота. Он правил соплеменниками вот уже пять лет, со дня смерти своего отца Тарасмунда, а потому возмужал духом быстрее ровесников. Находились, правда, такие, кто уверял, что Хатавульф беспрекословно повинуется Ульрике, но всякому, кто ставил под сомнение его мужество, он предлагал поединок, и мало кому из противников вождя удавалось уйти с места схватки на собственных ногах.

– Да, – произнес негромко Хатавульф, но его услышали даже те, кто располагался в дальнем конце залы. – Несите вино, женщины. Гуляйте, мои храбрецы, любите жен, готовьте снаряжение. Друзья, предложившие помощь, спасибо вам. Завтра на рассвете мы поскачем отомстить убийце моей сестры.

– Эрманариху, – пробормотал Солберн. Он был ниже Хатавульфа ростом и волосы его были темнее; труд земледельца и ремесленника гораздо больше привлекал его, нежели война или охота, однако он словно выплюнул то имя, что сорвалось с его уст.

По зале пробежал ропот. Смятение среди женщин: одни отшатнулись, другие кинулись к своим мужьям, братьям, отцам, возлюбленным, за которых собирались выйти замуж. Те же – кто обрадовался, кто помрачнел.

Среди последних был Лиудерис, воин, осадивший Алавина. Он встал на скамью, чтобы все видели его – коренастого, седого, покрытого шрамами, вернейшего сподвижника Тарасмунда.

– Ты выступишь против короля, которому принес клятву? – спросил он сурово.

– Клятва утратила силу, когда Эрманарих приказал затоптать Сванхильд конями, – ответил Хатавульф.

– Но он говорит, что Рандвар покушался на его жизнь.

– Он наговорит! – вмешалась Ульрика, становясь так, чтобы быть на свету. Рыжие с проседью кудри обрамляли ее лицо, черты которого казались отмеченными печатью Вирд[41]. Шею Ульрики обвивало янтарное ожерелье из северных земель, плащ был подбит роскошным мехом, а на платье пошел восточный шелк – ведь она была дочерью короля и вдовой Тарасмунда, род которого вел свое начало от богов.

Стиснув кулаки, она бросила Лиудерису и остальным:

– Нет, не из пустой прихоти замыслил Рандвар Рыжий убить Эрманариха! Слишком долго страдали готы под властью этого пса. Да, я называю Эрманариха псом, который недостоин жизни! Пускай он возвеличил нас и раздвинул пределы от Балтийского моря до Черного, пускай. То – его пределы, а не наши, и они отойдут с его смертью. Вспомните лучше о податях и поборах в казну, об обесчещенных девушках и женщинах, о неправедно захваченных землях и обездоленных людях, о зарубленных и сожженных заживо за то только, что осмелились противоречить ему! Вспомните, как он, не сумев заполучить сокровища своих племянников, не пощадил никого из их семей, как он повесил Рандвара по навету Сибихо Маннфритссона, этой змеи, что нашептывает ему на ухо! И спросите себя вот о чем: если Рандвар и впрямь был врагом Эрманариха, врагом, которого предали, прежде чем он успел нанести удар, – даже если так, за что погибла Сванхильд? За то, что была ему женой? – Ульрика перевела дыхание. – Но еще она была нашей с Тарасмундом дочерью, сестрой вашего вождя Хатавульфа и его брата Солберна. Те, чьим прародителем был Вотан, должны отправить Эрманариха в преисподнюю, чтобы он там прислуживал Сванхильд!

– Ты полдня совещалась с сыновьями, госпожа, – проговорил Лиудерис. – Сдается мне, они покорились тебе.

Ладонь Хатавульфа легла на рукоять меча.

– Придержи язык! – рявкнул вождь.

– Я не… – пробормотал было Лиудерис.

– Кровь Сванхильд Прекрасной залила землю, – перебила Ульрика. – Простится ли нам, если мы не смоем ее кровью убийцы?

– Тойринги, вам ведомо, что распря между королем и нашим племенем началась много лет назад, – подал голос Солберн. – Услышав о том, что случилось, вы поспешили к нам. Разве не думаете вы, что Эрманарих испытывает нас? Если мы останемся дома, если Хеорот примет виру[42], какую сочтет подходящей король, то мы просто-напросто отдадим себя ему на растерзание.

Лиудерис кивнул и ответил, сложив руки на груди:

– Что ж, пока моя старая голова сидит на плечах, мы с моими сыновьями будем сопровождать вас повсюду. Но не опрометчиво ли ты поступаешь, Хатавульф? Эрманарих силен. Не лучше ли выждать, подготовиться, призвать на подмогу другие племена?

Хатавульф улыбнулся – более веселой, чем раньше, улыбкой.

– Мы думали об этом, – сказал он, не повышая голоса. – Промедление на руку королю. К тому же нам вряд ли удастся собрать многочисленное войско. Не забывай: вдоль болот шныряют гунны, данники не хотят платить дань, а римляне наверняка увидят в войне готов друг против друга возможность завладеть нашими землями. И потом, Эрманарих, похоже на то, скоро обрушится на тойрингов всей своей мощью. Нет, мы должны напасть сейчас, застать его врасплох, перебить дружинников – их немногим больше нашего, – зарубить короля и созвать вече, чтобы избрать нового, справедливого правителя.

Лиудерис кивнул опять.

– Ты выслушал меня, я выслушал тебя. Пора заканчивать разговоры. Завтра мы поскачем вместе. – Он сел.

– Мои сыновья, – произнесла Ульрика, – быть может, найдут смерть. Все в воле Вирд, той, что определяет жребии богов и людей. Но по мне, пусть они лучше падут в бою, чем преклонят колени перед убийцей своей сестры. Тогда удача все равно отвернется от них.

Юный Алавин не выдержал, вскочил на скамью и выхватил из ножен кинжал.

– Мы не погибнем! – воскликнул он. – Эрманарих умрет, а Хатавульф станет королем остготов!

По зале прокатился, подобно морской волне, многоголосый рев.

Солберн направился к Алавину. Люди расступились перед ним. Под его сапогами хрустели сухие стебли тростника, которыми был устлан глиняный пол.

– Ты сказал «мы»? – справился он. – Нет, ты еще мал и не пойдешь с нами.

На щеках Алавина заалел румянец.

– Я мужчина и буду сражаться за свой род!

Ульрика вздрогнула и выпрямилась.

– За твой род, пащенок? – язвительно спросила она.

Шум стих. Воины обеспокоенно переглянулись. Возобновление в такой час старой вражды не предвещало ничего хорошего. Мать Алавина Эрелива была наложницей Тарасмунда и единственной женщиной, о которой он по-настоящему заботился. Все дети, которых она принесла Тарасмунду, за исключением их первенца, к вящей радости Ульрики, умерли совсем еще маленькими. Когда же и сам вождь отправился на тот свет, друзья Эреливы поспешно выдали ее за землепашца, который жил на значительном удалении от Хеорота. Алавин, впрочем, остался при Хатавульфе, сочтя бегство недостойным для себя, и вынужден был сносить придирки и колкости Ульрики.

Их взгляды скрестились в дымном полумраке.

– Да, мой род! Сванхильд – моя сестра. – На последних словах Алавин запнулся и от стыда закусил губу.

– Ну, ну. – Хатавульф снова поднял руку. – У тебя есть право, паренек, и ты молодец, что отстаиваешь его. Ты поскачешь завтра с нами.

Он сурово посмотрел на Ульрику. Та криво усмехнулась, но промолчала. Все поняли: она надеется на то, что сын Эреливы погибнет в столкновении с дружинниками Эрманариха.

Хатавульф двинулся к трону, что стоял посреди залы.

– Хватит препираться! – возгласил он. – Веселитесь! Анслауг, – добавил он, обращаясь к своей жене, – садись рядом со мной, и мы выпьем кубок Бодана.

Затопали ноги, застучали по дереву кулаки, засверкали, точно факелы, ножи. Женщины кричали заодно с мужчинами:

– Слава! Слава! Слава!

Входная дверь распахнулась.

Приближалась осень, поэтому сумерки наступали достаточно рано, и за спиной того, кто возник на пороге, было темным-темно. Ветер, игравший полой синего плаща, что наброшен был на плечи позднего гостя, швырнул в залу охапку сухих листьев и с воем пронесся вдоль стен. Люди обернулись к двери – и затаили дыхание, а те, кто сидел, поспешно встали. К ним пришел Скиталец.

Он возвышался надо всеми и держал свое копье так, словно оно служило ему посохом, а не оружием. Шляпа с широкими полями затеняла его лицо, но не могла скрыть ни седин, ни блеска глаз. Мало кто из собравшихся в Хеороте видел его раньше воочию, но каждый сразу же признал в нем главу рода, отпрыски которого были вождями тойрингов.

Первой от изумления оправилась Ульрика.

– Привет тебе, Скиталец, – сказала она. – Ты почтил нас своим присутствием. Усаживайся на трон, а я принесу тебе рог с вином.

– Нет, – возразил Солберн, – римский кубок, лучший из тех, которые у нас есть.

Хатавульф, расправив плечи, подошел к праотцу.

– Тебе ведомо будущее, – проговорил он. – Какие вести ты нам принес?

– Такие, – отозвался Скиталец. Голос его звучал низко и зычно; слова он выговаривал иначе, нежели южные готы и все те, с кем им доводилось сталкиваться. Люди думали, что родным языком Скитальца был язык богов. Этим вечером в его голосе слышалась печаль. – Хатавульфу и Солберну суждено отомстить за сестру, и тут ничего не изменишь. Такова воля Вирд. Но Алавин не должен идти с вами.

Юноша отшатнулся, побледнел, из горла его вырвался звук, похожий на рыдание.

Скиталец отыскал его взглядом.

– Так нужно, Алавин, – промолвил он. – Не гневайся на меня, но ты мужчина пока только наполовину, и смерть твоя будет бесполезной. Помни, все мужчины когда-то были юнцами. К тому же тебе предназначен иной удел, куда более тяжкий, чем месть: ты будешь заботиться о благополучии тех, кто происходит от матери твоего отца, Йорит, – не дрогнул ли его голос? – и от меня. Терпи, Алавин. Скоро твоя судьба исполнится.

– Мы… сделаем все… что ты прикажешь, господин, – пробормотал Хатавульф, поперхнувшись вином из кубка. – Но что ждет нас… тех, кто поскачет на Эрманариха?

Скиталец долго глядел на него в тишине, которая воцарилась в зале, потом ответил:

– Ведь ты не хочешь этого знать. Будь то радость или горе, ты не хочешь этого знать.

Алавин опустился на скамью, обхватив голову руками.

– Прощайте. – Скиталец закутался в плащ, взмахнул копьем. Громко хлопнула дверь. Он исчез.

1935 г.

Я мчался на темпороллере через пространственно-временной континуум, решив переодеться позднее. Прибыв на базу Патруля, замаскированную под склад, я сбросил с себя все то, что носили в бассейне Днепра в конце четвертого века нашей эры, и облачился в одежду, которая подходила для Соединенных Штатов середины двадцатого столетия.

И тогда, и теперь мужчинам полагались рубашки и брюки, а женщинам – платья. На этом сходство заканчивалось. Несмотря на грубую ткань, из которой был сшит наряд готов, он нравился мне больше современного пиджака с галстуком. Я положил готский костюм в багажник своего роллера и туда же сунул разнообразные приспособления вроде маленького устройства, с помощью которого мог слышать, находясь снаружи, разговоры во дворце вождя тойрингов в Хеороте. Копье в багажник не влезало, поэтому я прикрепил его к борту машины. До тех пор пока я не отправлюсь во время, где пользовались подобным оружием, оно мне не понадобится.

Дежурному офицеру было, должно быть, двадцать с небольшим; по нынешним меркам, он едва вышел из подросткового возраста, хотя во многих других эпохах давно бы уже был семейным человеком. Судя по выражению его лица, я внушал ему благоговейный трепет. Он, по-видимому, не догадывался, что я, формально принадлежа к Патрулю Времени, не имею никакого отношения к героическим деяниям вроде прокладки пространственно-временных трасс и вызволения попавших в беду путешественников. На деле я был простым ученым-гуманитарием. Правда, я мог перемещаться во времени по собственному желанию, чего юному офицеру не было положено по должности.

Когда я очутился в кабинете, который официально занимал представитель некой строительной компании – нашего плацдарма в этом временном промежутке, – офицер бросил на меня внимательный взгляд.

– Добро пожаловать домой, мистер Фарнесс, – сказал он. – Похоже, вам пришлось несладко.

– Почему вы так решили? – машинально отозвался я.

– У вас такой вид, сэр. И походка.

– Со мной ничего не случилось, – оборвал его я, не желая делиться своими чувствами ни с кем, кроме Лори, да и с ней отнюдь не сразу. Закрыв за собой дверь кабинета, я прошел через холл и оказался на улице.

Здесь тоже стояла осень. День выдался из числа тех свежих и чистых, которыми славился Нью-Йорк до того, как его население начало бурно разрастаться. Так совпало, что я очутился в прошлом за год до своего рождения. Здания из стекла и бетона возносились под самые небеса, голубизну которых слегка нарушали белые пятнышки облаков, подгоняемых ветерком, не замедлившим одарить меня холодным поцелуем. Автомобилей было не слишком много, и доносившийся откуда-то аромат жареных каштанов почти начисто заглушал запах выхлопных газов. Выйдя на Пятую авеню, я направился по ней вверх, мимо поражающих изобилием товаров магазинных витрин, за стеклами которых делали покупки прекраснейшие в мире женщины и богачи со всех концов света.

Я надеялся, что, пройдясь пешком до дома, сумею избавиться от терзавшей меня печали. Город не только возбуждает, он может и исцелять. Мы с Лори неспроста выбрали местом своего обитания Нью-Йорк, хотя могли поселиться где и когда угодно, будь то в прошлом или в будущем.

Пожалуй, я преувеличиваю. Подобно большинству супружеских пар, мы хотели жить в достаточно привычных условиях, чтобы нам не пришлось учиться всему заново и постоянно держаться настороже. Тридцатые годы – чудесное времечко, если ты белый американец и у тебя все в порядке со здоровьем и деньгами. Что касается отсутствия удобств, например кондиционера, его можно было установить без особого труда, разумеется не включая, когда у вас в гостях люди, которым до конца жизни не суждено узнать о существовании путешественников во времени. Правда, у власти находилась шайка Рузвельта, но до превращения республики в корпоративное государство было рукой подать, к тому же оно никоим образом не влияло на нашу с Лори жизнь; распад же этого общества станет явным и необратимым только, по моим подсчетам, к выборам 1964 года.

На Ближнем Востоке, где, кстати, сейчас вынашивает меня моя матушка, мы вынуждены были бы действовать чрезвычайно осмотрительно. Ньюйоркцы же, как правило, были людьми терпимыми или по крайней мере нелюбопытными. Моя окладистая борода и волосы до плеч, которые я, будучи на базе, заплел в косичку, не привлекли всеобщего внимания; лишь какие-то мальчишки закричали мне вслед: «Борода!» Для хозяина дома, соседей и прочих современников мы – оставивший преподавательскую работу профессор германской филологии и его супруга, люди с некоторыми вполне простительными странностями. И мы не лгали – то есть лгали, но не во всем.

Вот почему пешая прогулка должна была успокоить меня, помочь восстановить перспективу, контакт с реальностью, каковой следует иметь агенту Патруля, если он не хочет сойти с ума. Замечание, которое обронил Паскаль, верно для всего человечества на протяжении всей его истории: «Как бы ни были веселы первые акты, последний всегда трагичен. Твой гроб засыпают землей, и отныне для тебя все кончено». Нам необходимо свыкнуться с этой мыслью, впитать ее в себя, сжиться с ней. Да что там говорить: мои готы в целом отделались куда легче, чем, скажем, миллионы европейских евреев и цыган в годы Второй мировой, спустя десять лет, или миллионы русских в эти самые тридцатые.

Ну и что? Они – мои готы. Их призраки внезапно окружили меня, и улица со зданиями, автомобилями и людьми из плоти и крови превратилась вдруг в нелепый, наполовину позабытый сон.

Я ускорил шаг, торопясь в убежище, которое приготовила для меня Лори.

Мы с ней жили в огромной квартире, окна которой выходили на Центральный парк, где мы гуляли теплыми ночами. Наш привратник отличался могучим телосложением и не носил оружия, полагаясь целиком на силу своих мышц. Я ненамеренно обидел его, едва ответив на дружеское приветствие, и осознал это уже в лифте. Мне оставалось только сожалеть, ибо прыжок в прошлое и внесение в него изменений нарушили бы главную директиву Патруля. Не то чтобы такая мелочь могла угрожать континууму: он довольно-таки эластичен, а последствия перемен быстро стираются. Кстати, возникает весьма интересная метафизическая задачка: насколько путешественники во времени открывают прошлое и насколько создают его? Кот Шредингера[43] обосновался в истории ничуть не хуже, чем в своем ящике. Однако Патруль существует для того, чтобы обеспечивать безопасность темпоральных перемещений и непрерывность той цепочки событий, которая приведет в конце концов к появлению цивилизации данеллиан, создавших Патруль Времени.

Стоя в лифте, я размышлял на привычные темы, и призраки готов отодвинулись, сделались менее назойливыми. Но когда я вышел из лифта, они последовали за мной.

В загроможденной книгами гостиной стоял запах скипидара. Лори в тридцатые годы сумела завоевать себе известность как художница: она ведь еще не была той замороченной профессорской женой, которой станет позднее; вернее, наоборот. Предложение работать в Патруле она отклонила, поскольку из-за физической слабости не могла рассчитывать на должность агента-оперативника, а рутинный труд клерка или секретаря ее совершенно не интересовал. Признаюсь, отпуска мы обычно проводили в, мягко выражаясь, экзотических эпохах.

Услышав мои шаги, Лори выбежала из студии мне навстречу. Я увидел ее и немного приободрился. В заляпанном краской халате, с убранными под платок каштановыми волосами, она оставалась по-прежнему стройной и привлекательной. Лишь приглядевшись, можно было заметить морщинки в уголках ее зеленых глаз.

Наши нью-йоркские знакомые завидовали мне: мол, мало того что жена у него симпатичная, так она вдобавок куда моложе, чем он! В действительности же разница между нами составляла всего шесть лет. Меня завербовали в Патруль, когда мне перевалило за сорок и в волосах уже начала пробиваться седина, а Лори тогда находилась почти в расцвете своей красоты. Обработка, которой нас подвергали в Патруле, предотвращала старение, но не могла, к сожалению, вернуть молодость.

Кроме того, большую часть своей жизни Лори провела в обычном времени, где минута равняется шестидесяти секундам. А я, будучи оперативником, проживал дни, недели и даже месяцы за то время, которое проходило с утра, когда мы с ней расставались, до обеда – время, в которое она занималась собственными делами, пользуясь тем, что я не путаюсь под ногами. В общем и целом мой возраст приближался к сотне лет.

Порой я чувствовал себя – и выглядел – на добрую тысячу.

– Привет, Карл! – Ее губы прильнули к моим.

Я прижал ее к себе.

«Запачкаю краской пиджак? Ну и черт с ним!»

Лори отстранилась, взяла меня за руки и пристально поглядела в лицо.

– Путешествие далось тебе нелегко, – прошептала она.

– Я знал, что так оно и будет, – ответил я устало.

– Но не подозревал насколько… Ты долго там пробыл?

– Нет. Подожди чуть-чуть, и я расскажу тебе все в подробностях. Честно говоря, мне повезло. Я попал в нужную точку, сделал, что от меня требовалось, и ушел. Несколько часов скрытого наблюдения, пара минут действия – и все.

– И правда повезло. А возвращаться тебе скоро?

– В ту эпоху? Да, достаточно скоро. Но я задержусь здесь – передохну, осмыслю то, что должно произойти… Ты потерпишь меня недельку-другую?

– Милый, – она обняла меня.

– Я должен буду привести в порядок мои записи, – проговорил я ей на ушко, – но вечерами мы сможем ходить в гости, в театры – словом, развлекаться вдвоем.

– Хорошо бы, у тебя получилось. Обещай мне, что не будешь притворяться ради меня.

– Все образуется, – уверил я ее. – Я буду выполнять свое задание, попутно записывая предания и песни, которые они сочиняют. Просто… Мне нужно приноровиться.

– А нужно ли?

– Необходимо. И вовсе не с точки зрения ученого, нет, дело не в этом. Они – мои подопечные. Понимаешь?

Лори молча прижалась ко мне. Она понимала.

Чего она не знала, подумал я с горечью, и чего, если Господь будет милостив ко мне, не узнает никогда, так это того, почему я буквально не спускаю глаз со своих потомков. Лори не ревновала. Она ни разу не попрекнула меня моими отношениями с Йорит. Как-то мы разговорились, и она со смехом заявила, что совсем не в обиде, зато мне моя интрижка позволяла занять в обществе, которое я изучаю, положение, поистине уникальное для моей профессии. Она успокаивала меня и даже утешала как могла.

Но я не сумел заставить себя открыться ей в том, что Йорит была для меня не только другом, который по чистой случайности оказался женщиной. Я не смел признаться Лори в том, что любил ту, которая обратилась в прах шестнадцать столетий тому назад, ничуть не меньше, чем ее, что люблю до сих пор и буду, пожалуй, любить до конца своих дней.

300 г.

Дом Виннитара Грозы Зубров стоял на обрывистом берегу реки Вислы. Хозяйство у него было большое: шесть или семь жилых домов, амбары, сараи, кухня, кузница, пивоварня, множество мастерских. Предки Виннитара поселились здесь в незапамятные времена, и род его пользовался у тойрингов почетом и уважением. К западу тянулись луга и поля. Земли же на востоке, за рекой, пока оставались дикими, хотя, по мере того как возрастала численность племени, люди все чаще поглядывали в ту сторону.

Они, наверно, извели бы лес на восточном берегу под корень, если бы не странное беспокойство, которое гнало их прочь из родных мест. То была пора волнений и хлопот. Стычки между переселявшимися племенами стали вполне обычным делом. Издалека пришла весть, что римляне тоже ссорятся и подымаются друг на друга, не замечая того, что империя, которую воздвигали их отцы, рушится. Северяне в большинстве своем выжидали, лишь немногие отваживались совершать набеги на имперские рубежи. Однако южные земли у пределов империи – богатые, теплые, беззащитные – манили к себе готов, и они готовы были откликнуться на этот зов.

Виннитар не спешил куда-либо перебираться. Из-за этого ему чуть ли не круглый год приходилось сражаться – в основном с вандалами, порою же с отрядами готов – гройтунгов и тайфалов. Сыновья его, подрастая и становясь мужчинами, покидали отчий кров.

Так обстояли дела, когда появился Карл.

Он пришел по зиме, когда на хуторах рады любому гостю, ибо его появление нарушает тягучее однообразие жизни. Сперва его приняли за разбойника, потому что он был один и шел пешком, но все равно решили отвести к вождю.

Карл легко шагал по заснеженной дороге, опираясь на свое копье. Его синий плащ был единственным ярким пятном на фоне белесых полей, черных деревьев и серого неба. Собаки зарычали и залаяли на него, но он не испугался; позднее выяснилось, что тех, кто нападет на него, ожидает смерть. Воины отозвали собак и приветствовали путника с уважением и опаской, ибо на нем были дорогие одежды, да и сам он производил внушительное впечатление. Он был выше самого высокого из них, худощавый, но жилистый, седобородый, но проворный и гибкий, как юноша. Что довелось видеть его блестящим глазам?

– Я зовусь Карл, – ответил он на вопрос о том, кто он такой. – Хотел бы погостить у вас.

Он свободно изъяснялся по-готски, однако выговор его отличался от всех, какие были известны тойрингам.

Виннитар ожидал пришельца в зале, ибо вождю не подобало выбегать на двор, чтобы поглазеть на чужестранца. Увидев Карла в дверях, он поднялся со своего трона.

– Приветствую тебя, если ты пришел с миром и добром. Да пребудут с тобой отец Тивас и благословение матери Фрийи.

– Благодарю, – отозвался Карл. – Ты не оттолкнул того, кто мог показаться тебе нищим. Я не нищий и надеюсь, мой подарок будет достойным тебя. – Пошарив в сумке, что висела у него на поясе, он извлек оттуда браслет и протянул Виннитару. Вокруг послышались вздохи изумления: массивное запястье было из чистого золота, его украшала искусная резьба и многочисленные самоцветы.

Хозяину с трудом удалось сохранить спокойствие.

– Такой дар под стать королю. Раздели со мной трон, Карл, и оставайся у нас, сколько тебе будет угодно. – Он хлопнул в ладоши. – Эй, принесите нашему гостю меда, да и мне тоже, чтобы я мог выпить за его здоровье! – Он повернулся к работникам, служанкам и детям, что толпились у стола. – А ну расходитесь! Вечером мы послушаем то, что он пожелает нам рассказать, а сейчас он наверняка устал.

Ворча, те повиновались.

– Почему ты так думаешь? – спросил Карл.

– Ближайшее поселение, в котором ты мог провести ночь, находится чуть ли не в дне пути от нас, – ответил Виннитар.

– Я там не был, – сказал Карл.

– Что?

– Ты бы так или иначе узнал об этом, а я не хочу, чтобы меня считали тут лгуном.

– Но… – Виннитар искоса поглядел на пришельца, подергал себя за ус и проговорил: – Ты не из наших краев. Да, ты явился издалека. Но твое платье выглядит так, словно ты надел его только что, хотя с собой у тебя нет ни узелка со сменой белья и снедью, ни чего-либо другого. Кто же ты, откуда ты пришел и… как?

Карл отвечал негромко, но в голосе его будто зазвенела сталь.

– Кое о чем я не могу говорить с тобой, но клянусь тебе, и пусть Донар поразит меня молнией, если я лгу, что я не изгнанник, не враг твоему роду и не тот человек, принимая которого ты навлечешь позор на свой дом.

– Никто не станет допытываться у тебя, что ты скрываешь, – сказал Виннитар. – Но пойми, мы невольно задаем себе…

На лице его отразилось облегчение, и он воскликнул:

– А вот и мед! Чужестранец, прими рог из рук моей жены Салвалиндис.

Карл учтиво приветствовал жену вождя, но взгляд его задержался на девушке, что стояла рядом, протягивая рог Виннитару. Крепкая и стройная, она ступала с легкостью лани; распущенные золотистые волосы обрамляли ее выразительное лицо; на губах играла несмелая улыбка, в огромных глазах словно отражалось летнее небо.

Салвалиндис заметила его взгляд.

– Это наша старшая, – сказала она Карлу. – Ее зовут Йорит.

1980 г.

После прохождения подготовительного курса в Академии Патруля я возвратился к Лори в тот же день, в который покинул ее. Мне требовалась передышка, чтобы прийти в себя: каково, по-вашему, перенестись из олигоцена в университетский городок в Пенсильвании? Кроме того, нам надо было разобраться с мирскими делами. В частности, мне нужно было дочитать курс лекций и расстаться с университетом в связи «с получением приглашения из-за рубежа». Лори тем временем продала дом и избавилась от вещей, которые не понадобятся нам там, где мы собирались обосноваться.

Прощаться с многолетними друзьями было очень и очень тяжело. Мы обещали иногда заглядывать на огонек, сознавая, что вряд ли исполним свое обещание. Лгать было неудобно и неприятно. Похоже, у знакомых создалось впечатление, что моя новая работа – не что иное, как прикрытие, необходимое агенту ЦРУ.

Что ж, разве меня не предупреждали в самом начале, что жизнь патрульного состоит из сплошных разочарований? Мне еще предстояло узнать, что это означает в действительности.

В один из тех дней, когда мы рубили канаты, связывавшие нас с прошлым, раздался телефонный звонок.

– Профессор Фарнесс? Говорит агент-оперативник Мэнс Эверард. Я хотел бы встретиться с вами, желательно в эти выходные.

Мое сердце учащенно забилось. Статус агента-оперативника – это едва ли не высшая ступенька, на какую мог подняться сотрудник Патруля Времени. На миллион с лишним лет, которые охранял Патруль, таких агентов было наперечет. Обычно патрульный, даже если он полицейский, действует в пределах установленного временного промежутка, постепенно проникает в его тайны и является членом той или иной группы, которая выполняет определенное задание. А агент-оперативник может отправиться в любую эпоху и поступать там как сочтет нужным. Он несет ответственность только перед собственной совестью, своими коллегами и данеллианами.

– О… конечно, сэр, – выдавил я. – Меня устроила бы суббота. Может, вы приедете ко мне? Гарантирую вам вкусный обед.

– Спасибо, но я предпочитаю свою берлогу – по крайней мере, на первый раз. Тут у меня под рукой и документы, и компьютер, и все остальное, что может пригодиться. Если вас не затруднит, встретимся наедине. С авиалиниями связываться не стоит. У вас есть на примете такое местечко, где наверняка не будет любопытствующих? Отлично. Вас должны были снабдить локатором. О’кей, тогда определите координаты и сообщите мне, а я подберу вас на своем роллере.

Позднее я выяснил, что любезность – не маска, а черта его характера. Крупный, внушительный на вид мужчина, обладавший могуществом, которое и не снилось Цезарю или Чингисхану, он со всеми был необычайно предупредителен.

Я уселся на сиденье позади Эверарда. Мы прыгнули – в пространстве и чуть-чуть во времени – и очутились на базе Патруля в современном Нью-Йорке. Оттуда мы пешком добрались до квартиры, которую занимал Эверард. Грязь, беспорядок и опасность нравились ему не больше моего. Однако он чувствовал, что ему нужно пристанище в двадцатом веке, да и привык к этой, как он выражался, берлоге – до поры до времени упадок, охвативший страну позже, как-то этого уголка не касался.

– Я родился в вашем штате в тысяча девятьсот двадцать четвертом году, – объяснил он. – Вступил в Патруль в возрасте тридцати лет. Я решил, что именно мне следует побеседовать с вами. Мы во многом схожи и, вероятно, сумеем понять друг друга.

Глотнув для храбрости виски с содовой из стакана, который он мне предложил, я проговорил, тщательно подбирая слова:

– Не уверен, сэр. Я кое-что слышал о вас в школе. До вступления в Патруль вы как будто вели довольно лихую жизнь. А потом… Я же человек тихий; пожалуй, меня можно даже назвать размазней.

– Положим, это вы хватили. – Эверард бросил взгляд на листок бумаги, который держал в правой руке. Пальцы левой обхватывали головку старой трубки из верескового корня. Он то попыхивал трубкой, то подносил к губам свой стакан с виски. – Вы позволите мне освежить кое-что в моей памяти? Итак, за два года армейской службы вам не довелось участвовать в настоящем сражении, поскольку вы служили в так называемое мирное время. Однако в стрельбе у вас всегда были отличные показатели. Вам не сидится дома, вы лазаете по горам, плаваете, катаетесь на лыжах, ходите под парусом. В студенческие годы вы играли в футбол и, несмотря на ваше телосложение, добились известного успеха. К числу ваших увлечений относятся также фехтование и стрельба из лука. Вы много путешествовали, причем порой ваши маршруты пролегали далеко в стороне от безопасных туристских троп. Что ж, я бы назвал вас любителем приключений. Иногда эта любовь доводит вас до безрассудства; вот единственное, что слегка меня настораживает.

Чувствуя себя немного неловко, я огляделся. Квартира Эверарда казалась оазисом покоя и чистоты. Вдоль стен гостиной выстроились книжные шкафы, над ними висели три замечательные картины и два копья из бронзового века. На полу была расстелена шкура белого медведя, которую, как обронил Эверард, он добыл в Гренландии десятого столетия.

– Вы женаты и прожили с женой двадцать три года, – продолжал он, – что свидетельствует, особенно сегодня, о том, что вам свойственно постоянство.

В обстановке не было и намека на присутствие женщины. Должно быть, Эверард держал жену – или жен – в другом месте и времени.

– Детей у вас нет, – сказал он. – Гм… Извините, если я ненароком обижу вас, но вам, вероятно, известно, что стоит захотеть, и наши медики восстановят вашей жене способность к деторождению. И поздняя беременность уже перестала быть проблемой.

– Спасибо, – поблагодарил я. – Фаллопиевы трубы… Да, мы с Лори говорили об этом. Может, когда-нибудь мы и согласимся, но одновременно менять работу и становиться родителями представляется нам неразумным. – Я хмыкнул. – Если, разумеется, можно рассуждать об одновременности применительно к патрульному.

– Мне нравится такая позиция, – кивнул Эверард.

– К чему все эти расспросы, сэр? – рискнул поинтересоваться я. – Ведь после рекомендации Герберта Ганца ваши люди проверили меня вдоль и поперек. Мне пришлось выдержать множество психотестов, причем никто не потрудился объяснить, с какой целью.

Да, так оно и было. Мне сказали, что речь идет о научном эксперименте. Я не стал отнекиваться из уважения к Ганцу, который попросил оказать услугу одному его приятелю. Профессиональная деятельность Ганца, подобно моей, была связана с германскими языками и литературой. Мы познакомились с ним на очередной конференции, быстро сошлись и некоторое время переписывались. Он восхищался моими статьями о «Деоре» и «Видсиде»[44], а я расхваливал его монографию по Библии Вульфилы[45].

Тогда я, правда, не знал, что она принадлежит перу именно Ганца. Она была опубликована в Берлине в 1853 году, а спустя несколько лет после публикации Герберта завербовали в Патруль; в будущем он разыскивал – естественно, под псевдонимом – помощника для своих исследований.

Эверард откинулся в кресле и пристально поглядел на меня.

– Компьютеры сообщили, что вы с женой заслуживаете доверия, – сказал он, – и что мы можем открыть вам истинное положение дел. Однако машины не смогли установить, насколько вы подходите для той работы, которая была вам подобрана. Иными словами, они не выявили степень вашей компетентности. Не обижайтесь. Людей, умеющих все, просто не существует, а задания будут трудными. Вам придется действовать в одиночку и предельно осторожно. – Он помолчал. – Да, предельно осторожно. Готы, безусловно, варвары, но они отнюдь не глупы – во всяком случае, не глупее нас с вами.

– Понимаю, – ответил я. – Но послушайте, достаточно ведь прочесть мои отчеты, которые я буду сдавать по возвращении с заданий. Если уже по первым станет ясно, что я что-то где-то напортачил, то оставьте меня дома копаться в книгах. По-моему, «книжные черви» тоже приносят пользу Патрулю.

Эверард вздохнул.

– Я справлялся, и меня уведомили, что вы успешно преодолели – то есть преодолеете – все трудности, которые перед вами возникнут. Но этого мало. Вы пока еще не сознаете, даже не догадываетесь, какое непосильное бремя взвалил на себя Патруль, как тонка наша сеть, раскинутая на протяжении миллиона лет человеческой истории. Мы не в состоянии неотрывно следить за действиями всех локальных агентов, особенно когда они не полицейские вроде меня, а ученые, как вы, и находятся в эпохе, сведения о которой крайне ограниченны или вообще отсутствуют. – Он пригубил виски. – Поэтому, собственно, в Патруле и создано исследовательское отделение. Оно позволяет нам получить немного более четкое представление о минувших событиях, чтобы мы могли действовать с большей уверенностью.

– Но разве изменения, которые вдруг произойдут по вине агента в малоизвестном промежутке времени, могут иметь серьезные последствия?

– Да. Те же готы играют в истории немаловажную роль. Кто знает, как скажется на будущем какая-нибудь, с нашей точки зрения, малость: победа или поражение, спасение или гибель, рождение или нерождение того или иного человека?

– Однако мое задание ни в коей мере не затрагивает событий, происходивших в действительности, – возразил я. – Мне поручено записать утерянные к сегодняшнему дню легенды и поэмы, узнать, как они складывались, и попытаться выяснить, какое влияние они оказали на последующие творения.

– Конечно, конечно, – невесело усмехнулся Эверард. – Неугомонный Ганц со своими проектами. Патруль пошел ему навстречу, ибо его предложение – единственный известный нам способ разобраться в хронологии того периода.

Допив виски, он поднялся.

– Повторим? А за обедом я расскажу вам, какова суть вашего задания.

– Не откажусь. Вы, должно быть, разговаривали с Гербертом – с профессором Ганцем?

– Разумеется, – отозвался Эверард, наполняя мой стакан. – Изучение германской литературы Темных веков, если термин «литература» годится для устных сочинений, из которых лишь немногие были записаны, да и то, по уверению авторитетов, со значительными купюрами. Конек Ганца – гмм… да, эпос о нибелунгах! При чем тут вы, я, честно сказать, не совсем понимаю. Нибелунги обитали на Рейне, а вы хотите отправиться в Восточную Европу четвертого века нашей эры.

Меня побудило к откровенности не столько виски, сколько его манера поведения.

– Меня интересует Эрманарих – сам по себе и как герой поэмы.

– Эрманарих? Кто это такой? – Эверард протянул мне стакан и уселся в кресло.

– Пожалуй, начинать нужно издалека, – проговорил я. – Вы знакомы с циклом Нибелунгов-Вольсунгов?

– Ну, я видел постановку вагнеровских опер о Кольце. Еще, когда меня однажды заслали в Скандинавию, где-то в конце периода викингов, я услышал предание о Сигурде, который убил дракона, разбудил валькирию, а потом все испортил.

– Тогда вы почти ничего не знаете, сэр.

– Оставьте, Карл. Называйте меня Мэнсом.

– Сочту за честь, Мэнс. – Я пустился рассказывать так, словно читал лекцию студентам: – Исландская «Сага о Вольсунгах» была записана позже немецкой «Песни о нибелунгах», но содержит более раннюю версию событий, о которых упоминается также в Старшей и Младшей «Эддах». Вот источники, из которых черпал свои сюжеты Вагнер.

Вы, может быть, помните, что Сигурда Вольсунга обманом женили на Гудрун из рода Гьюкунгов, хотя он собирался взять в жены валькирию Брюнхильд. Это привело к возникновению зависти между женщинами и в конечном итоге к смерти Сигурда. В германском эпосе те же персонажи носят имена Зигфрид, Кримхильда Бургундская и Брюнхильда из Изенштейна, а языческие боги не появляются вовсе. Но важно следующее: в обоих вариантах Гудрун, или Кримхильда, выходит впоследствии замуж за короля Атли, или Этцеля, который на деле не кто иной, как гунн Аттила.

Затем начинаются разночтения. В «Песни о нибелунгах» Кримхильда, мстя за убийство Зигфрида, завлекает своих братьев в замок Этцеля и расправляется с ними. Здесь мы, кстати, встречаемся с Теодорихом Великим, остготом, который покорил Италию. Он действует под именем Дитриха Бернского, хотя в действительности жил поколением позже Аттилы. Его сподвижник Хильдебранд, пораженный вероломством и жестокостью королевы, убивает Кримхильду. Хильдебранду посвящена баллада, первоначальный текст которой и позднейшие наслоения надеется отыскать Герб Ганц. Видите, как тут все перепуталось.

– Аттила? – пробормотал Эверард. – Не скажу, чтобы я был от него в восторге. Однако его бравые молодцы терзали Европу в середине пятого века, а вы направляетесь в четвертый.

– Правильно. Теперь, с вашего разрешения, я изложу исландскую версию. Атли пригласил к себе братьев Гудрун с тем, чтобы завладеть золотом Рейна. Гудрун предостерегала их, но они явились ко двору, заручившись обещанием короля не покушаться на их жизнь. Когда Атли понял, что ничего от них не добьется, то приказал убить их. Но Гудрун посчиталась с ним. Она зарубила сыновей, которых принесла королю, и подала их сердца мужу на пиру. Потом она зарезала короля в постели, подожгла дворец и бежала из гуннских земель, взяв с собой Сванхильд, свою дочь от Сигурда.

Эверард нахмурился. Я сочувствовал ему: не так-то просто с ходу разобраться в подобных хитросплетениях судеб.

– Гудрун пришла к готам, – продолжал я. – Там она вновь вышла замуж и родила двоих сыновей, Серли и Хамдира. В саге и в эддических песнях короля готов называют Ермунреком, но нет никакого сомнения в том, что он – Эрманарих, человек, живший в середине – конце четвертого столетия. Он то ли женился на Сванхильд и по навету обвинил ее в неверности, то ли повесил того, чьей женою она была и кто злоумышлял против короля. Так или иначе, по его приказу бедняжку Сванхильд затоптали конями.

В то время сыновья Гудрун, Хамдир и Серли, уже подросли и стали мужчинами. Мать подстрекала их отомстить за Сванхильд. Они поскакали к Ермунреку и повстречали по дороге своего сводного брата Эрпа, который вызвался сопровождать их. Однако они убили его, причем непонятно за что. Я отважусь высказать собственную догадку: он был сыном их отца от наложницы, а потому между ними троими существовала вражда.

Добравшись до дворца Ермунрека, братья напали на королевских дружинников. Их было только двое, но, поскольку сталь их не брала, они скоро пробились к королю и смертельно ранили его. И тут Хамдир обмолвился, что одни лишь камни могут причинить им вред; или, как утверждает сага, те же самые слова сорвались с уст Одина, который неожиданно появился среди сражавшихся в обличье одноглазого старика. Ермунрек велел своим воинам забросать братьев камнями, что те и сделали. На этом история заканчивается.

– Да, веселенькая сказочка, – хмыкнул Эверард. Он призадумался. – Мне кажется, последний эпизод – Гудрун у готов – был присочинен гораздо позднее. Анахронизмы в нем так и выпирают.

– Вполне возможно, – согласился я. – В фольклоре такое случается довольно часто. Важное событие постепенно обрастает посторонними деталями. Например, вовсе не Филдс сказал, что человек, который ненавидит детей и собак, не безнадежно плох. Эти слова принадлежат кому-то другому, я забыл кому, кто представлял Филдса на банкете.

– Вы намекаете на то, что пора бы Патрулю заняться историей Голливуда? – рассмеялся Эверард. – Но если тот эпизод не связан напрямую с нибелунгами, почему вы хотите исследовать его? – спросил он, снова становясь серьезным. – И почему Ганц поддерживает вас?

– Повествование о Гудрун проникло в Скандинавию, где на его основе сложены были две или три замечательные саги – если, конечно, то не были редакции неких ранних версий, – и вошло в цикл о Вольсунгах. Нас с Ганцем занимает сам процесс. К тому же Эрманарих упоминается во многих других источниках – скажем, в древнеанглийских поэмах. Значит, он был в свое время достаточно могущественным правителем, пускай даже как человек он у меня симпатии не вызывает. Утраченные легенды и песни об Эрманарихе могут быть не менее любопытны, чем все то, что сохранилось до наших дней на севере и западе Европы. Здесь могут обнаружиться влияния, о которых мы и не подозревали.

– Вы намереваетесь явиться к его двору? Я бы вам этого не советовал, Карл. Мы потеряли слишком много агентов по их собственной небрежности.

– Нет-нет. Тогда произошло что-то ужасное, что попало даже в исторические хроники. Мне думается, я смогу определить временной промежуток в пределах десяти лет. Но сначала я собираюсь как следует ознакомиться с этой эпохой.

– Хорошо. Итак, каков ваш план?

– Я пройду курс гипнопедического обучения готскому языку. Читать на нем я уже умею, но мне нужно говорить, и говорить бегло, хотя, разумеется, от акцента я вряд ли избавлюсь. Кроме того, я постараюсь усвоить все, что нам известно о тогдашних обычаях, привычках и так далее. Впрочем, заранее могу сказать, что сведения чрезвычайно скудны. В отличие от визиготов остготы оставались для римлян весьма загадочными существами. Наверняка они сильно отличались от былых готов, когда двинулись на запад.

Так что, в качестве первого шага, я отправлюсь в прошлое глубже, чем следовало бы, год этак в трехсотый. Освоюсь, пообщаюсь с людьми, потом буду навещать их через определенные интервалы, короче, буду наблюдать за развитием событий. Следовательно, то, что должно случиться, не застанет меня врасплох. Впоследствии я перенесусь чуть вперед, послушаю поэтов и сказителей и запишу их слова на магнитофон.

Эверард нахмурился.

– Использование подобной аппаратуры… Ладно, мы обсудим возможные осложнения. Насколько я понял, ваши перемещения охватывают значительную территорию?

– Да. Если верить римским хронистам, первоначальное место обитания готов – нынешняя центральная Швеция. Но я сомневаюсь, чтобы столь многочисленное племя могло проживать на таком клочке земли. Однако мне представляется достоверным утверждение, будто скандинавы передали готам основы племенной организации, как то произошло в девятом веке со стремившимися к государственности русскими.

По-моему, древнейшие поселения готов находились на южном побережье Балтийского моря. Готы были самым восточным из германских народов. Но единой нацией они никогда не были. Достигнув Западной Европы, они разбились на остготов, которые захватили Италию, и визиготов, покоривших Иберию. Кстати говоря, под готским правлением те земли вновь зацвели и разбогатели. Постепенно захватчики смешались с коренным населением и растворились в нем.

– А до того?

– Историки мимоходом упоминают о различных племенах. К трехсотому году нашей эры готы прочно обосновались на берегах Вислы, примерно посредине нынешней Польши. К концу столетия следы остготов обнаруживаются на Украине, а визиготы расположились к северу от Дуная, по которому тогда проходила граница Римской империи. Должно быть, они вместе с остальными принимали участие в Великом переселении народов и окончательно покинули север, куда направились племена славян. Эрманарих был остготом, поэтому я буду придерживаться тех земель, где проживали именно они.

– Рискованно, – проговорил Эверард, – особенно для новичка.

– Наберусь опыта по ходу дела, Мэнс. Вы же сами сказали, что Патрулю не хватает кадров. Кроме того, я надеюсь добыть множество полезных сведений.

– Добудете, добудете, – улыбнулся он, вставая. – Допивайте и пойдем. Придется переодеться, но оно того стоит. Я знаю один салун – в девяностых годах прошлого века, – где нас накормят отличным обедом.

300–302 гг.

Зима нехотя отступала, сопротивляясь изо всех сил. Почти каждый день с утра до вечера бушевала пурга, перемежавшаяся ледяным дождем. Но те, кто жил на хуторе у реки, а вскоре и их соседи, постепенно перестали обращать внимание на непогоду, ибо с ними был Карл.

Поначалу он возбуждал подозрение и страх, однако мало-помалу люди уверились, что его приход не предвещает бед. Они благоговели перед ним, и преклонение это не уменьшалось, а, наоборот, возрастало. Виннитар сказал, что такому гостю негоже спать на скамье, словно простому воину, и уложил его на мягкую перину. Он предложил Карлу самому выбрать женщину, которая согреет ему постель, но чужестранец учтиво отказался. Он ел, пил, мылся и справлял нужду, однако находились такие, кто утверждал, что он притворяется, чтобы его считали человеком, тогда как на деле не испытывает ни голода, ни других потребностей.

Разговаривал Карл негромко и дружелюбно, хотя иногда в его голосе проскальзывало высокомерие. Он смеялся шуткам и сам зачастую рассказывал забавные истории. Он ходил пешком, ездил на лошади, охотился, приносил жертвы богам и наравне со всеми веселился на пирах. Он состязался с мужчинами в стрельбе из лука и в борьбе, и никто не мог победить его. Играя в бабки или в настольные игры, он нередко проигрывал; молва немедленно приписала его проигрыши стремлению уберечься от подозрения в колдовстве. Он беседовал с любым, будь то Виннитар, никудышный работник или крохотный мальчуган, внимательно слушал и был добр со слугами и животными.

Но души своей он не открывал никому. Не то чтобы он был угрюмым и замкнутым, вовсе нет. Он сочинял слова и клал их на музыку, и та зажигала сердца слушателей, как никакая другая. Он жадно внимал сказаниям, легендам и песням и не оставался в долгу, ибо ему было о чем поведать: казалось, он исходил весь белый свет, не пропустив ни единого укромного уголка.

Он повествовал о могущественном и сотрясаемом внутренними неурядицами Риме, о его правителе Диоклетиане, войнах и суровых законах. Он рассказывал о новом боге – том, что с крестом; готы слышали о нем от бродячих торговцев и от рабов, которых порой продавали так далеко на север. Он говорил о заклятых врагах римлян, персах, и о чудесах, которые те творят. Он щедро, вечер за вечером, делился своими знаниями о южных землях, где всегда тепло, а у людей черная кожа, где рыщут звери, которые сродни рыси, но размерами с медведя. Он рисовал углем на деревянных дощечках изображения других зверей, и готы разражались изумленными восклицаниями, потому что рядом со слоном и зубр, и даже троллий конь казались едва ли не козявками. По словам Карла, у восточных пределов располагалось королевство, что было больше, древнее и великолепнее Рима или Персии. Кожа людей, которые его населяли, была оттенка бледного янтаря, а глаза как будто косили. Чтобы обезопасить себя от диких племен с севера, они выстроили стену, длинную, как горный хребет, и кочевники стали им не страшны. Вот почему гунны повернули на запад. Они, сокрушившие аланов и донимавшие готов, были лишь соринкой в раскосом глазу Китая. А если двигаться на запад и пересечь римскую провинцию, которую называют Галлией, то выйдешь к Мировому океану – готы слышали про него в преданиях, – а сев на корабль, покрупнее тех, что плавают по рекам, и плывя за солнцем, попадешь в земли мудрых и богатых майя…

Еще Карл рассказывал о людях и об их деяниях – о силаче Самсоне, прекрасной и несчастной Дейрдре, охотнике Крокетге…

Йорит, дочь Виннитара, словно забыла о том, что достигла брачного возраста. Она сидела среди детей на полу, у ног Карла, и слушала, а глаза ее, в которых отражалось пламя, светились двумя яркими звездочками.

Порой Карл отлучался, говорил, что ему надо побыть одному, и пропадал на несколько дней. Однажды, несмотря на то что он запретил ходить за ним, за Карлом увязался паренек, еще юный, но уже умевший выслеживать дичь. Домой он возвратился очень бледный и пробормотал, что Седобородый ушел в Тивасов бор. Готы отваживались появляться там лишь в праздник середины зимы, когда они приносили под соснами три жертвы Победителю Волка[46] – коня, собаку и раба, чтобы он прогнал стужу и мрак. Отец мальчишки выпорол сына, а разговоры затихли сами собой. Если боги не карают пришельца, лучше не доискиваться, в чем тут дело.

Карл приходил обратно в новом платье и непременно с подарками. Пустяковые на первый взгляд, они поражали воображение, будь то нож с необычно длинным стальным лезвием, роскошный пояс, оправленное в медь зеркало или хитроумный садок для рыбы. Постепенно на хуторе не осталось ни единого человека, который не обладал бы тем или иным сокровищем. На все вопросы Карл отвечал: «Я знаю тех, кто это делает».

Весна продвигалась все дальше на север: таял снег, река взламывала ледяной панцирь, набухали и распускались почки. Из поднебесья доносились крики перелетных птиц. В загонах слышалось тоненькое мычание, блеяние и ржание. Люди, щурясь от ослепительно сверкавшего солнца, проветривали дома, одежды и души. Королева весны, восседая на влекомой быками повозке, вокруг которой танцевали юноши и девушки с гирляндами из листьев и цветов на головах, возила от хутора к хутору изображение Фрийи, чтобы богиня благословила пахоту и сев. Молодые сердца бились чаще и веселее.

Карл уходил по-прежнему, но теперь возвращался, как правило, в тот же день. Они с Йорит все больше и больше времени проводили вместе, гуляли по лугам и бродили по лесам, вдали от любопытствующих взглядов. Йорит как будто грезила наяву. Салвалиндис упрекала дочь в том, что она пренебрегает приличиями, – или она ни во что не ставит свое доброе имя? Виннитар успокоил жену; сам он не спешил с выводами. Что касается братьев Йорит, они хмурились и кусали губы.

Наконец Салвалиндис решила поговорить с дочерью. Она привела Йорит в помещение, куда женщины, если у них не было других занятий, приходили ткать и шить. Поставив девушку между собой и широким ткацким станком, словно чтобы она не сбежала, Салвалиндис спросила напрямик:

– С Карлом, верно, ты ведешь себя иначе, чем дома? Ты отдалась ему?

Девушка покраснела и потупилась, сцепив пальцы рук.

– Нет, – прошептала она. – Я с радостью поступила бы так. Но мы только держались за руки, целовались и… и…

– И что?

– Разговаривали. Пели песни. Смеялись. Молчали. О, мама, он славный, он добр ко мне. Я еще не встречала такого мужчину. Он говорит со мной так, будто видит во мне не просто женщину…

Салвалиндис поджала губы.

– Твой отец считает Карла могучим союзником, но для меня он – человек без роду и племени, бездомный колдун, у которого нет ни клочка земли. Что он принесет в наш дом? Подарки с песнями? А сможет он сражаться, если на нас нападут враги? Что он оставит своим сыновьям? Не бросит ли он тебя, когда твоя красота увянет? Девушка, ты глупа.

Йорит стиснула кулаки, топнула ногой и воскликнула, заливаясь слезами – скорее в ярости, чем в отчаянии:

– Придержи язык, старая ведьма!

И тут же отшатнулась, изумленная, пожалуй, не меньше Салвалиндис.

– Так-то ты разговариваешь с матерью? – опешила та. – Он и впрямь колдун и навел на тебя чары. Выкинь его брошь, швырни ее в реку, слышишь? – Тряхнув подолом юбки, Салвалиндис повернулась и вышла на двор.

Йорит заплакала, но приказание матери не исполнила.

А вскоре все переменилось.

В день, когда лил проливной дождь и Донар раскатывал по небу на колеснице, высекая топором слепящие молнии, к Виннитару примчался гонец. Он едва не падал из седла от усталости, бока полузагнанной лошади бурно вздымались. Воздев над головой стрелу, он крикнул тем, кто устремился к нему по заполнявшей двор грязи:

– Война! Вандалы! Вандалы идут!

Его отвели в залу, где он предстал перед Виннитаром.

– Я послан моим отцом, Эфли из Долины Оленьих Рогов, а он узнал обо всем от Дагалейфа Невиттассона, человек которого бежал из сражения при Лосином броде, чтобы предупредить готов. Но мы и сами уже заметили зарево пожаров.

– Значит, не меньше двух отрядов, – пробормотал Виннитар. – Рановато они в этом году.

– Им что, не надо сеять? – спросил один из его сыновей.

– У них в избытке рабочие руки, – вздохнул Виннитар. – К тому же я слыхал, что их король Хильдерик сумел подчинить себе вождей всех кланов. Выходит, войско их будет больше прежнего и наверняка подвижнее. Как видно, Хильдерик вознамерился захватить наши земли, чтобы накормить своих псов.

– Что же нам делать? – пожелал знать закаленный в битвах старый воин.

– Созовем соседей и тех, кого застанем, того же Эфли, если он еще жив. Соберемся, как и прежде, у скалы Братьев-Конников. Может, нам повезет, и мы столкнемся с не слишком многочисленным отрядом вандалов.

– А что станется с вашими домами? – подал голос Карл. – Вандалы обойдут вас и нападут на хутора, а вы будете дожидаться их у своей скалы. – Он не стал продолжать, ибо и без слов было ясно, что последует: грабежи, насилие, резня, угон молодых женщин в рабство…

– Придется рискнуть, иначе нас уничтожат поодиночке, – произнес Виннитар. Пламя в очаге выбрасывало длинные языки, снаружи завывал ветер, стучал по крыше дождь. Взгляд вождя обратился на Карла. – У нас для тебя нет ни шлема, ни кольчуги. Может, ты раздобудешь их себе там, откуда приносишь подарки?

Карл не пошевелился, только резче обозначились черты его лица.

Виннитар сгорбился.

– Что ж, принуждать я тебя не стану, – вздохнул он. – Ты не тойринг.

– Карл, о Карл! – воскликнула Йорит, невольно выступая вперед.

Мгновение, которое показалось собравшимся в зале очень и очень долгим, седобородый мужчина и юная девушка глядели друг на друга, потом он отвернулся и сказал Виннитару:

– Не бойся, я не покину друзей. Но ты должен следовать моим советам, какими бы странными ты их ни находил. Ты согласен?

Люди молчали, лишь пронесся по залу звук, похожий на шелест ветра в листве.

– Да, – промолвил, набравшись мужества, Виннитар. – Пускай наши гонцы несут стрелу войны дальше. А мы с остальными сядем за пир.

О том, что происходило в следующие несколько недель, достоверных сведений не имеется. Мужчины сражались, разбивали лагеря, снова сражались, возвращались или не возвращались домой. Те, кто вернулся – а таких было большинство, – рассказывали диковинные истории. Будто бы по небу носился на коне, который не был конем, воин с копьем и в синем плаще. Будто бы на вандалов нападали ужасные твари, а в темноте зажигались колдовские огни; будто бы враги в страхе бросали оружие и бежали прочь, оглашая воздух истошными воплями. Всякий раз готы настигали вандалов на подходах к какому-нибудь хутору; отсутствие добычи приводило к тому, что от войска короля Хильдерика откалывались все новые и новые кланы. Словом, захватчики потерпели поражение.

Вожди готов во всем повиновались Скитальцу, который предупреждал их о передвижениях врага, говорил, чего ожидать и как лучше выстроить отряды на поле боя. Он, обгонявший на своем скакуне ветер, призвал на помощь тойрингам гройтунгов, тайфалов и амалингов, он сбил спесь с высокомерных и заставил их слушаться.

Со временем все эти истории смешались с древними преданиями, и правду невозможно стало отличить ото лжи. Асы, ваны, тролли, чародеи, призраки и прочие легендарные существа – сколько раз участвовали они в кровавых распрях людей? В общем, готы в верхнем течении Вислы вновь зажили мирной жизнью. За насущными заботами об урожае и хлопотами по хозяйству о войне скоро забыли.

Но Карл возвратился к Йорит как победитель.

Жениться на ней он не мог, ибо у него не было родни. Однако среди зажиточных готов бытовал обычай брать себе наложниц, и это не считалось чем-то постыдным, если, конечно, мужчина мог содержать женщину и детей. К тому же Карл был Карлом. Салвалиндис сама привела к нему Йорит после пира, на котором из рук в руки перешло множество дорогих подарков.

По приказу Виннитара его работники срубили на том берегу деревья, переправили их через реку и построили дочери вождя добротный дом. Карл велел сделать ему отдельную спальню; кроме того, в доме имелась еще одна комната, куда не было доступа никому. Карл частенько захаживал в нее, но никогда не пропадал там подолгу и совсем перестал ходить в Тивасов бор.

Люди перешептывались между собой, что он слишком уж заботится о Йорит, что не пристало взрослому мужчине вести себя как какому-нибудь влюбленному мальчишке. Однако Йорит оказалась неплохой хозяйкой, а охотников посмеяться над Карлом в открытую как-то не находилось.

Большинство обязанностей мужа по дому он передоверил управителю, а сам добывал необходимые вещи или деньги, чтобы покупать их. Он сделался заправским торговцем. Годы мира вовсе не были годами затишья. Коробейники, число которых заметно возросло, предлагали янтарь, меха, мед и сало с севера, вино, стекло, изделия из металла, одежду, керамику с юга и запада. Карл радушно принимал их у себя в доме, ездил на ярмарки, ходил на вече.

На вече, поскольку он не был членом племени, Карл только смотрел и слушал, зато потом, вечерами, оживленно обсуждал с вождями те вопросы, из-за которых драл глотки простой народ.

Люди, равно мужчины и женщины, дивились ему. Прошел слух, что похожего на него человека, седого, но крепкого телом, часто видели в других готских племенах…

Быть может, именно его отлучки были причиной того, что Йорит понесла не сразу; хотя, если разобраться, когда она легла в его постель, ей только-только миновало шестнадцать зим. Так или иначе то, что она в тягости, сделалось заметным лишь год спустя.

Йорит, хоть ей приходилось несладко, буквально лучилась от счастья. Карл же вновь поверг готов в изумление – теперь тем, что переживал не столько за дитя, сколько за будущую мать. Он кормил Йорит заморскими плодами и запретил ей есть соленое. Она с радостью подчинилась, заявив, что так проявляется его любовь.

Тем временем жизнь продолжалась. На похоронах и поминках никто не осмеливался заговорить с Карлом, ибо от него веяло неизвестностью. Главы родов, выбравших его, откровенно изумились, когда он отказался от чести быть тем, кто провозгласит новую Королеву весны.

Впрочем, вспомнив его заслуги перед готами, былые и настоящие, ему это простили.

Тепло; урожай; холод; возрождение; возвращение лета… Йорит приспела пора рожать.

Роды были трудными и продолжительными. Она стойко терпела боль, но лица женщин, которые помогали ей, были мрачными. Эльфам не понравится, что Карл настоял на неслыханной чистоте в спальне; а ведь он хотел еще – мужчина! – сидеть рядом с роженицей! Да ведает ли он, что творит?

Карл дожидался в комнате за стеной. Когда явились гости, он, как полагалось, выставил на стол мед, но видно было, что ему невмоготу. Когда, уже под ночь, они ушли, он не лег спать, а просидел в темноте, не смыкая глаз, до рассвета. Время от времени из спальни к нему выходила повитуха. При свете лампы, которую держала в руке, она углядела, что он то и дело посматривает на ту дверь, к коей не подпускал никого из домашних.

На закате второго дня повитуха в очередной раз вышла из спальни. Друзья, окружавшие Карла, смолкли. Из свертка на руках повитухи донесся писк. Виннитар испустил крик. Карл поднялся, ноздри его побелели.

Женщина, встав перед ним на колени, развернула одеяло и положила на земляной пол, к ногам отца, крошечного мальчугана: весь в крови, он сучил ножками и плакал. Если Карл не возьмет ребенка, она унесет его в лес и бросит на съедение волкам. Карл подхватил малыша, даже не глянув, все ли с ним в порядке, и прохрипел:

– Йорит? Как Йорит?

– Отдыхает, – сказала повитуха. – Ступай к ней, если хочешь.

Карл отдал ей сына и кинулся в спальню. Женщины, бывшие там, расступились. Он наклонился к Йорит. Лицо ее было бледным, глаза запали, лоб блестел от пота. Увидев над собой возлюбленного, она сделала такое движение, словно тянулась к нему, и улыбнулась уголками губ.

– Дагоберт, – прошептала она. Этим родовым именем она желала назвать своего сына.

– Конечно, милая, – проговорил Карл. Не обращая ни на кого внимания, он поцеловал ее.

Йорит закрыла глаза.

– Спасибо тебе, – пробормотала она еле слышно. – Я родила сына от бога.

– Нет…

Вдруг Йорит вздрогнула, прижала руку к животу, открыла глаза – зрачки были расширенными и неподвижными. Тело ее обмякло, дыхание сделалось затрудненным.

Карл выпрямился и выбежал из спальни. Достав из кармана ключ, он отпер запретную дверь и с грохотом захлопнул ее за собой.

Салвалиндис подошла к дочери.

– Она умирает, – проговорила жена вождя. – Спасет ли ее колдовство? Или повредит?

Дверь распахнулась. Пропуская вперед своего спутника, Карл забыл затворить ее. Люди разглядели некий металлический предмет. Кое-кому вспомнился скакун Карла, на котором он летал над полем битвы. Кто схватился за амулет, кто поспешно начертал в воздухе знак, оберегающий от злых духов.

Карла сопровождала женщина, одетая, правда, по-мужски – в переливчатых брюках и такой же рубахе. Черты лица выдавали в ней иноземку: широкие, как у гунна, скулы, короткий нос, золотистая кожа, прямые иссиня-черные волосы. Женщина несла в руке какой-то ящик.

Они ворвались в спальню. Карл выгнал из комнаты готских женщин, вышел вслед за ними, запер дверь в помещение, где стоял его скакун, и повернулся к людям, которые в страхе отпрянули от него.

– Не бойтесь, – выдавил он, – не бойтесь. Я привез мудрую женщину. Она поможет Йорит.

Ожидание затянулось. Наконец незнакомка выглянула из спальни и поманила к себе Карла. Увидев ее, он глухо застонал, подошел к ней на негнущихся ногах и позволил провести себя внутрь. Вновь установилась тишина. Потом послышались голоса: его – гневный и страдающий, ее – ласковый и умиротворяющий. Языка, на котором они говорили, никто из готов не понимал. Когда они вышли, Карл выглядел постаревшим на много лет.

– Кончено, – произнес он. – Я закрыл ей глаза. Приготовь ее к погребению, Виннитар. Без меня не хороните.

Они с мудрой женщиной скрылись за запретной дверью. На руках повитухи зашелся криком Дагоберт.

2319 г.

Я прыгнул во времени в Нью-Йорк тридцатых годов двадцатого века, потому что хорошо знал тамошнюю базу Патруля и ее персонал. Молоденький дежурный офицер сослался было на устав, но я быстро его окоротил, и он направил срочный вызов в медицинскую службу. Вышло так, что на этот вызов откликнулась Квей-фей Мендоса, о которой я слышал, но лично не был знаком. Задав мне всего два или три вопроса, она уселась на мой роллер, и мы поспешили к готам. Позже она настояла на том, чтобы мы отправились в ее клинику на Луне, в двадцать четвертый век. У меня не было сил сопротивляться.

Она заставила меня принять горячую ванну, потом уложила в постель; электронный лекарь погрузил меня в продолжительный целебный сон.

Проснувшись, я оделся во все чистое, съел, не ощущая вкуса, то, что мне принесли, и узнал, как пройти в кабинет Мендосы. Она встретила меня, сидя за огромным столом, и взмахом руки указала на кресло. Никто из нас не торопился начинать разговор.

Избегая смотреть на нее, я огляделся. Искусственная гравитация, которая поддерживала мой привычный вес, отнюдь не создавала ощущения того, что я нахожусь в домашней обстановке. Но я вовсе не хочу сказать, будто кабинет вызвал у меня отвращение. Он был красив своеобразной красотой, здесь пахло розами и свежескошенным сеном. Пол устилал ковер густого лилового цвета, испещренный серебристыми искорками. Стены поражали многоцветьем и плавными переходами красок. Из большого окна, если, конечно, то было окно, открывался замечательный вид на лунные горы: вдали маячил кратер, в черном небе сверкала почти полная Земля. Я не мог отвести взгляда от бело-голубого шара родной планеты. Две тысячи лет назад на ней умерла Йорит.

– Ну, агент Фарнесс, – спросила наконец Мендоса на темпоральном, языке Патруля, – как вы себя чувствуете?

– Нормально, – пробормотал я. – Нет. Как убийца.

– Вам следовало оставить ту девочку в покое.

Сделав над собой усилие, я отвернулся от окна.

– Для своих соплеменников она была взрослой женщиной. Наша связь помогла мне завоевать доверие ее родичей, а значит, содействовала успеху моей миссии. Но пожалуйста, не считайте меня бессердечным злодеем. Мы любили друг друга.

– А что думает по этому поводу ваша жена? Или она не знает?

Я был слишком утомлен, чтобы возмутиться подобной назойливостью.

– Знает. Я спрашивал у нее… Поразмыслив, она решила, что для нее ничего страшного не произошло. Не забывайте, наша с ней молодость пришлась на шестидесятые-семидесятые годы двадцатого века. Впрочем, вам вряд ли что-либо известно об этом периоде. То было время сексуальной революции.

Мендоса угрюмо усмехнулась.

– Мода приходит и уходит.

– Мы с женой одобряем единобрачие, но не из принципа, а скорее из-за того, что удовлетворены нашими отношениями. Я постоянно навещаю ее, я люблю ее, в самом деле люблю.

– А она, как видно, сочла за лучшее не вмешиваться в вашу средневековую интрижку! – бросила Мендоса.

Меня словно полоснули ножом по сердцу.

– То была никакая не интрижка! Говорю вам, я любил Йорит, ту готскую девушку, я любил ее! – Я сглотнул, стараясь избавиться от вставшего в горле кома. – Вы правда не могли ее спасти?

Мендоса покачала головой. Голос ее заметно смягчился:

– Нет. Если хотите, я объясню вам все в подробностях. Приборы – не важно, как они работают, – показали аневризм передней церебральной артерии. Само по себе это не очень опасно, однако напряжение, вызванное долгими и трудными родами, привело к разрыву сосуда. Оживить девушку означало бы обречь ее на тяжкие муки.

– И не было способа, чтобы?…

– Разумеется, мы могли бы перенести ее в будущее, то есть сюда; сердце и легкие заработали бы снова, а мы, применив процедуру нейронного клонирования, создали бы человека, который внешне походил бы на вашу возлюбленную, но ничего не знал ни о себе, ни об окружающем мире. Моя служба не делает таких операций, агент Фарнесс. Не то чтобы мы не сочувствовали, но мы завалены вызовами от патрульных и от их… настоящих семей. Если мы начнем выполнять просьбы вроде вашей, работы у нас будет просто невпроворот. И потом, поймите: она не боролась за жизнь.

Я стиснул зубы.

– Предположим, мы отправимся к началу ее беременности, – сказал я, – заберем ее сюда, вылечим, сотрем воспоминания о путешествии и возвратим обратно, целую и невредимую?

– Мой ответ известен вам заранее. Патруль не изменяет прошлое, он оберегает и сохраняет его.

Я вжался в кресло, которое, подстраиваясь под очертания моего тела, тщетно пыталось успокоить меня.

– Не судите себя чересчур строго, – сжалилась надо мной Мендоса. – Вы же не могли предвидеть этого. Ну вышла бы девушка за кого-нибудь другого – наверняка все кончилось бы тем же самым. По совести говоря, мне показалось, что с вами она была счастливее большинства женщин той эпохи. – Мендоса повысила голос: – Но себе вы нанесли рану, которая зарубцуется отнюдь не скоро. Вернее, она не затянется никогда, если вы не сумеете противостоять искушению вернуться в годы жизни девушки, чтобы каждодневно видеть ее и быть с ней. Как вы знаете, подобные поступки запрещены уставом, и не только из-за риска, которому при этом подвергается пространственно-временной континуум. Вы погубите свою душу, разрушите свой мозг. А вы нужны нам; нужны, помимо всех остальных, вашей жене.

– Да, – выдавил я.

– С вас достаточно будет наблюдения за вашими потомками. Правильнее было бы вообще отстранить вас от этого задания.

– Не надо, прошу вас, не надо.

– Почему? – спросила она, будто хлестнула бичом.

– Потому что я… не могу бросить их… тогда получится, что Йорит жила и умерла ни за что.

– Ну, решать не вам и не мне, а вашему начальству. В любом случае готовьтесь к серьезному наказанию. Быть может, они ограничат свободу ваших действий. – Мендоса отвернулась и потерла подбородок. – Если, естественно, не потребуется определенного вмешательства, чтобы восстановить равновесие… Ладно, это меня не касается.

Она вновь взглянула на меня, неожиданно перегнулась через стол и сказала:

– Слушайте, Карл Фарнесс. Меня попросят высказать мое мнение о случившемся. Вот почему я привезла вас сюда, вот почему я намерена продержать вас тут недельку-другую – чтобы понять вас. Однако кое в чем я уже разобралась, ибо таких, как вы, в миллионолетней истории Патруля, уж поверьте мне, хватает: да, вы совершили проступок, но вас извиняет ваша неопытность.

Это происходило, происходит и будет происходить. Чувство оторванности от людей, несмотря на отпуска и на контакты с коллегами вроде меня. Ошеломление, несмотря на подготовку, культурный и прочие шоки. Вы видели то, что было для вас несчастьем, бедностью, запустением, невежеством, неоправданной трагичностью – хуже того, бездушием, жестокостью, несправедливостью, зверством. Вы не могли не испытать боли. Вы должны были убедить себя, что ваши готы – такие же люди, что отличия между вами и ними – исключительно поверхностные; вы захотели помочь им, и вдруг перед вами отворилась дверь, за которой таилось нечто прекрасное.

Да, путешественники во времени, в том числе – патрульные, часто поступают как вы. Обычно их действия не представляют угрозы, ибо важны не предки той или иной конкретной исторической фигуры, а она сама. Если пределы растяжения континуума не превышены, тогда не важно, изменилось ли прошлое в каких-то мелочах или эти мелочи «всегда» присутствовали в нем.

Не вините себя, Фарнесс, – закончила она тихо. – Чем скорее вы оправитесь, тем лучше для вас и для всех. Вы – агент Патруля Времени, а потому не думайте, будто скорбите в последний раз.

302–330 гг.

Карл сдержал свое слово. В молчании опершись на копье, он смотрел, как родичи Йорит кладут ее тело в могилу и насыпают сверху курган. Потом они с Виннитаром устроили поминки по усопшей, на которые созвали соседей со всей округи и которые длились целых три дня. Во время поминок Карл держался особняком, хотя, если к нему обращались, отвечал в своей обычной, вежливой манере. Нельзя сказать, чтобы он косо поглядывал на веселившихся, но в его присутствии никто не отваживался шуметь или петь удалые песни.

Когда гости разошлись и Карл остался наедине с Виннитаром, он промолвил:

– Завтра я тоже уйду. Скоро меня не жди.

– Ты исполнил то, зачем приходил?

– Нет, еще нет.

Других вопросов Виннитар задавать не стал. Карл вздохнул и прибавил:

– Если будет на то воля Вирд, я не покину твой род. Но пока судьба против меня.

На рассвете он попрощался и исчез за пеленой густого, холодного тумана.

Последующие годы породили немало слухов. Кое-кто уверял, что видел, как Карл в сумерках проникал, словно через дверь, в курган Йорит. Иные утверждали, что он ночами выводит умершую возлюбленную на прогулки. Постепенно в воспоминаниях людей он утрачивал человеческие черты.

Дед с бабкой подыскали Дагоберту кормилицу и воспитывали его как собственного сына. Все знали о том, кто был его отцом, но не сторонились мальчика, а, наоборот, стремились завести с ним дружбу, ибо ему, если верить молве, предстояло совершить великие подвиги. Именно поэтому его обучали как искусству воина, охотника и землепашца, так и умению пристойно вести себя. Отпрыски богов были не такой уж редкостью. Мужчины становились героями, а женщины славились мудростью и красотой, но они были смертными, как обыкновенные люди.

Появившись три года спустя, Карл, глядя на своего сына, пробормотал:

– Как он похож на мать!

– Да, лицом, – согласился Виннитар, – но видишь сам, Карл, мужества ему тоже не занимать.

Кроме старого вождя, никто не осмеливался называть Скитальца по имени – или так, как, по мнению готов, было бы правильнее всего. На пирах они, по его просьбе, рассказывали недавно услышанные легенды и стихи. Вызнав, какие барды сочинили заинтересовавшие его сказания, он пообещал навестить их и впоследствии выполнил свое обещание, чем весьма польстил самолюбию поэтов. А от того, о чем повествовал он сам, как и прежде, захватывало дух. Впрочем, он пробыл у Виннитара недолго и снова пропал.

Тем временем Дагоберт вырос в статного, пригожего, веселого паренька. Ему исполнилось лишь двенадцать зим, когда он вместе со своими сводными братьями, старшими сыновьями Виннитара, отправился на юг, сопровождая караван торговцев. Они перезимовали на чужбине и вернулись домой по весне, изумленные и потрясенные увиденным. Да, на юг отсюда лежат свободные земли, богатые, плодородные, омываемые Днепром, по сравнению с которыми Висла – не более чем ручеек. Северные долины заросли лесами, но дальше на юг простираются бескрайние пастбища, и земля, словно невеста, ожидает плуга пахаря. К тому же тот, кто завладеет ею, будет держать в своих руках торговлю через порты Черного моря.

Готов там немного. Западные племена переселились на Дунай, по которому проходит граница Римской империи. Они вовсю торгуют с римлянами, однако, если вдруг разгорится война, им не позавидуешь: ведь отвага и выучка римских легионеров известны всему свету.

Днепр же протекает достаточно далеко от пределов империи. Правда, побережье Азовского моря заняли герулы, дикие племена, с которыми наверняка не обойдется без стычек. Но поскольку они презирают доспехи и сражения в строю, с ними справиться будет легче, нежели с вандалами. К северу и востоку от герулских земель обитают гунны, кочевники, схожие с троллями своим уродством и кровожадностью. По слухам, грознее их воинов нет. Однако тем сладостнее будет победа над ними, если они нападут; готы одолеют их, ибо те разбиты на племена и кланы, которые скорее затеют свару друг с другом, чем объединятся, чтобы грабить хозяйства и жечь поселения.

Дагоберт не находил себе от нетерпения места, братья поддерживали его, но Виннитар призвал к осмотрительности. Прежде чем трогаться в путь, из которого не будет возврата, нужно как следует все разузнать. Кроме того, двигаться надо не по отдельности, а всем вместе, иначе переселенцы и их скарб станут добычей разбойников.

В ту пору восточные готы сплотились в единый союз под властью Геберика, вождя племени гройтунгов. Одних он принудил к повиновению силой, других склонил на свою сторону угрозами или посулами. Среди последних были и тойринги, которые в год пятнадцатилетия Дагоберта провозгласили Геберика своим королем.

Это означало, что они платили ему не слишком обременительную дань, давали ему, когда он того требовал, воинов, если только не нужно было в это время сеять или собирать урожай, и исполняли законы, принятые на большом вече для всего королевства. Зато теперь можно было не опасаться нападения соседних племен, которые тоже признали Геберика своим властелином. Торговля процветала, и представители тойрингов – неслыханное дело! – каждый год отправлялись на большое вече, где их слушали наравне с остальными.

Дагоберт отважно сражался за короля, а в промежутках между войнами сопровождал ходившие на юг торговые караваны. Он многое узнал в тех краях и многому научился.

Как ни странно, редкие появления отца всегда совпадали с его пребыванием дома. Скиталец наделял Дагоберта богатыми дарами и мудрыми советами, но разговора у них обычно не получалось, ибо что мог сказать юнец такому человеку, как Карл?

В тот год Дагоберт принес жертвы в святилище, выстроенное Виннитаром на месте, где стоял когда-то дом, в котором родился мальчик. Похоронив дочь, Виннитар велел сжечь этот дом, где она провела так мало дней. Скиталец запретил кровавые жертвоприношения и дозволил помянуть Йорит лишь первыми плодами земли. Позднее кто-то пустил слух, что яблоки, брошенные в огонь перед каменным алтарем, превратились в яблоки жизни.

Когда Дагоберт вступил в пору зрелости, Виннитар подыскал ему жену – Валубург, сильную и пригожую девушку, дочь Оптариса из Долины Оленьих Рогов, второго по могуществу человека среди тойрингов. Скиталец почтил свадьбу сына своим присутствием.

Он был среди готов и тогда, когда Валубург родила первенца, которого родители назвали Тарасмундом. В тот же год у короля Геберика тоже родился сын, Эрманарих.

Валубург рожала мужу одно дитя за другим, но не могла привязать его к дому. Дагоберт не ведал покоя. Люди говорили, что в его жилах течет отцовская кровь, что он слышит зов ветра, доносящийся с края света. Возвратившись из очередного похода на юг, он принес нежданную весть: правитель Рима, по имени Константин, победил всех своих соперников и сделался единоличным владыкой.

Может быть, именно это известие подстегнуло Геберика, хотя он и без того не спешил вкладывать меч в ножны. Потратив несколько лет на приготовления, король повел свое войско на вандалов.

Дагоберт между тем окончательно решил переселяться на юг. Скиталец одобрил его решение, сказав, что те земли предназначены готам судьбой и что, очутившись там первым, он сможет выбрать себе удел по собственному желанию. Дагоберт принялся созывать в дорогу соседей, понимая, что дед прав: в одиночку он туда не доберется. Но отказать королю, не откликнувшись на его призыв, значило покрыть себя бесчестьем, а потому, получив стрелу войны, он двинулся на соединение с Гебериком во главе отряда в сотню с лишним воинов.

Битва завершилась кровавым сражением, задавшим роскошный пир волкам и воронью со всей округи. В ней пал король вандалов Визимар. Погибли и старшие сыновья Виннитара, помышлявшие о переселении на юг заодно с Дагобертом. Сам Дагоберт уцелел, не был даже сколь-нибудь серьезно ранен, и все восхваляли его за проявленную доблесть. Нашлись, правда, такие, которые говорили, что на поле боя его оберегал от вражеских копий Скиталец, но Дагоберт возражал клеветникам: «Отец пришел ко мне лишь в ночь перед решающей схваткой. Мы долго сидели, и я попросил, чтобы он не умалял моей славы, сражаясь за меня, а он ответил, что на то нет воли Вирд».

Наголову разбитые вандалы вынуждены были спасаться бегством. Помыкавшись какое-то время по берегам Дуная, они испросили у императора Константина разрешения поселиться на его землях. Император, никогда не пренебрегавший добрыми воинами, позволил вандалам обосноваться в Паннонии.

Дагоберт, благодаря своему происхождению, женитьбе и завоеванной в боях славе, стал предводителем тойрингов и, дав им достаточно передохнуть после войны, повел их на юг.

Будущее рисовалось в радужном свете, а потому мало кто остался на насиженном месте, но среди этих немногих были старый Виннитар и Салвалиндис. Когда повозки переселенцев скрылись из глаз, старикам в последний раз явился Скиталец. Он был добр с ними, ибо помнил все, что связывало их, и ту, что спала вечным сном на берегу Вислы.

1980 г.

Меня распекали на все лады за нарушение устава и только лишь по настоянию Герберта Ганца, уверявшего, что ему некем меня заменить, позволили продолжать выполнение задания. Но распекал меня вовсе не Мэнс Эверард. У того были свои причины держаться в тени. Постепенно они выяснились – как и то, что Эверард изучал мои отчеты.

В промежутке с четвертого по двадцатый век прошло около двух лет моей настоящей жизни с тех пор, как я потерял Йорит. Горе сменилось глухой тоской – ах, если бы она пожила хоть чуть-чуть подольше! – но иногда обрушивалось на меня всей своей тяжестью. Лори, как могла, помогала мне свыкнуться с мыслью о потере. Признаться, я и не подозревал, какая замечательная у меня жена.

Я был в отпуске в Нью-Йорке 1932 года, когда Эверард вновь позвонил мне и предложил встретиться.

– Надо бы обсудить кое-какие вопросы, – сказал он. – Побеседуем часок-другой, а потом погуляете по городу. Разумеется, с женой. Вы когда-нибудь видели Лолу Монтес в зените славы? Я взял билеты. Париж, тысяча восемьсот сорок третий год.

Наступила зима. За окнами квартиры Эверарда шел снег; мы будто очутились в невообразимых размеров белой пещере. Подавая мне стакан с пуншем, Эверард справился относительно моих музыкальных пристрастий. Мы довольно быстро установили, что нам обоим нравятся мелодии кото, инструмента, на котором играл позабытый ныне, но, безусловно, гениальный средневековый японский музыкант. Что ж, путешествия во времени, помимо недостатков, связаны с определенными преимуществами.

Эверард тщательно набил трубку табаком и разжег ее.

– В отчетах вы ни словом не обмолвились о своих взаимоотношениях с Йорит, – заметил он как бы мимоходом. – Все открылось лишь после того, как вы обратились к Мендосе. Почему?

– Это касалось только меня, – проговорил я. – И потом, в Академии нас предостерегали насчет подобных вещей, но, насколько мне известно, как такового запрета не существует.

Эверард склонил голову. Глядя на него, я почему-то подумал, что он, должно быть, прочел все, что мне предстоит написать. Он знал мое будущее так, как я узнаю его, прожив отведенные мне годы, и ни минутой раньше. Правило, согласно которому агенты оставались в неведении относительно своего жизненного пути, соблюдалось в Патруле неукоснительно и нарушалось лишь в исключительных случаях.

– Не волнуйтесь, я не собираюсь бранить вас, – сказал Эверард. – Между нами, мне кажется, что координатор Абдулла слегка погорячился. Чтобы справиться с заданием, агенту нужна известная свобода. Многие попадали в переделки гораздо неприятнее вашей.

Выпустив изо рта клуб голубоватого дымка, он продолжил:

– Мне хотелось бы кое-что уточнить. Меня интересуют не столько философские обоснования, сколько сами ваши поступки. Я задам вам пару-тройку вопросов… э… научного толка. Как вы понимаете, я не ученый, но достаточно усердно копался в анналах истории, предыстории и даже постистории.

– Не сомневаюсь, – поспешил заверить я.

– Начнем с очевидного. Вы вмешались в войну между готами и вандалами. С какой целью?

– Я уже отвечал на этот вопрос, сэр… то есть Мэнс. Убивать я никого не убивал, поскольку моя собственная жизнь находилась вне опасности. Я помогал в разработке стратегии, ходил в разведку, вселял страх в сердца врагов, летая над их головами на антиграве, наводя иллюзии, стреляя ультразвуковыми лучами. Да одним тем, что напугал их, я спас десятки жизней! Но главная причина заключалась в том, что я, патрульный, затратил немалые усилия на создание базы в обществе, которое должен был изучать, а набег вандалов грозил свести их на нет.

– Вы не боялись, что ваши действия изменят будущее?

– Нет. Пожалуй, мне надо было как следует все обдумать, однако с первого взгляда у меня сложилось впечатление, что этот случай – чуть ли не пример из практического пособия. Вандалы замыслили самый обыкновенный набег. Исторических свидетельств о нем нет, значит исход его в значительной степени безразличен для обеих сторон, если не принимать в расчет конкретных людей, а ведь некоторым из них мой план отводит важные роли. Что касается их и что касается того рода, основателем которого я явился, то здесь мы имеем дело с заурядными статистическими колебаниями, которые скоро сгладятся.

Эверард нахмурился.

– Карл, вы кормите меня теми же отговорками, какими пытались убедить координаторов. С ними у вас получилось, но меня вы не проведете. Постарайтесь усвоить раз и навсегда: действительность крайне редко совпадает с примерами из учебников и практических пособий.

– По-моему, я потихоньку это усваиваю. – Мое раскаяние было вполне искренним. – Мы не имеем права обманывать людей.

Эверард улыбнулся. Я ощутил облегчение и поднес к губам стакан с пуншем.

– Ладно, давайте перейдем от общих рассуждений к частностям. Ну, например, без вашей помощи готы во многом остались бы на уровне дикарей. Я говорю не про материальные предметы: ибо они рассыплются в прах, или сгниют, или затеряются. Но вы рассказывали им о мире, существование которого до вас было для них тайной за семью печатями.

– Мне же надо было как-то привлечь к себе внимание. Иначе с какой стати им было припоминать для меня их собственные, давно набившие оскомину предания?

– Н-да, пожалуй. Но не попадет ли то, что вы им наговорили, в готский фольклор и не сольется ли с тем циклом, который вас так занимает?

Я позволил себе усмехнуться.

– Нет. Я заранее произвел психосоциальные вычисления и пользовался ими как руководством. Общества подобного типа обладают весьма избирательной коллективной памятью. Люди необразованные и живут в мире, где чудеса считаются вполне обыденными явлениями. То, что я поведал им, скажем, о римлянах, лишь дополняет подробностями сведения, которые они получили от бродячих торговцев, а эти подробности быстро растворятся в их расплывчатых представлениях о Риме. Что же до более экзотического материала, то Кухулин для готов всего-навсего еще один обреченный герой, похожий на тех, о ком повествуют их сказания. Империя Хань – еще одна легендарная держава где-то за горизонтом. На своих слушателей я произвел впечатление, но при последующей передаче мои рассказы постепенно начнут восприниматься как волшебные сказки.

Эверард кивнул.

– Мм. – Пыхнув трубкой, он вдруг спросил: – А вы сами? Вас трудно причислить к позабытым легендам. Вы – человек из плоти и крови, таинственный незнакомец, который время от времени появляется среди готов. Вы намерены сотворить из себя бога?

Я ждал этого вопроса и загодя приготовился к нему. Снова пригубив пунш, я ответил, взвешивая каждое слово:

– Роль божества меня не прельщает, но, боюсь, обстоятельства складываются не в мою пользу.

Эверард не шелохнулся.

– И вы утверждаете, что история останется неизменной? – протянул он с нарочитой ленцой в голосе.

– Совершенно верно. Сейчас я все объясню. Я не изображал из себя бога, не требовал поклонения и не собираюсь его требовать. Все вышло как бы само собой. Я пришел к Виннитару один, одетый как путник, но не как бродяга. С собой у меня было копье, обычное оружие пешего. Будучи рожденным в двадцатом веке, ростом я выше людей из четвертого тысячелетия, даже если они нордического типа. Волосы и борода у меня, как видите, седые. Я рассказывал о неведомых краях, летал по воздуху и наводил ужас на врагов. При всем при том меня не воспринимали как нового бога, ибо внешним обликом и действиями я походил на того, кому готы молились с незапамятных времен. С течением времени, где-то через поколение или через два, мы с ним, я думаю, станем единым целым.

– Как его звали?

– Готы именовали его Воланом, западные германцы – Вотаном, англичане – Воденом, фризы – Вонсом, и так далее. Наиболее известна поздняя скандинавская версия его имени – Один.

Удивление Эверарда было неожиданным для меня. Впрочем, отчеты для Патруля были куда менее подробными, чем те, которые я составлял для Ганца.

– Один? Но он же был одноглазым и начальником над остальными, тогда как вы… Или я ошибаюсь?

– Нет, не ошибаетесь. – Как приятно было вновь ощутить себя лектором перед студенческой аудиторией. – Вы говорите об эддическом Одине, Одине викингов. Однако он принадлежит другой эпохе, которая наступит гораздо позже; кроме того, обитает он намного севернее.

Для моих готов начальником, как вы выразились, над остальными богами был Тивас, чей образ восходит к древнему индоевропейскому пантеону. Там он присутствует наравне с образами прочих, если воспользоваться скандинавским названием, асов, которые противопоставлены хтоническим божествам – ванам. Римляне отождествляли Тиваса с Марсом, поскольку оба они были богами войны.

Те же римляне считали Донара, которого скандинавы называли Тором, германским двойником Юпитера, ибо он повелевал громами и молниями. Однако для готов Донар был сыном Тиваса, подобно Водану, которого римляне приравнивали к Меркурию.

– Значит, мифология тоже эволюционирует? – справился Эверард.

– Конечно, – отозвался я. – Постепенно Тивас превратился в асгардского Тюра. Люди продолжали помнить о нем лишь то, что он потерял руку, обуздывая чудовищного волка, который впоследствии уничтожит мир. Что касается Тюра, то это слово на древненорвежском означает «бог».

Водан же, или Один, приобретал тем временем все большее значение и сделался наконец отцом богов. Мне думается – хотя, разумеется, надежнее всего было бы проверить догадку на практике, – это случилось из-за того, что скандинавы были чрезвычайно воинственным народом. Психопомп[47], приобретший к тому же через финское влияние черты шамана, был для них сущей находкой: он препровождал их души в Вальгаллу. Кстати говоря, Один был очень популярен в Дании, ну, может быть, в Швеции. В Норвегии же и в Исландии больше поклонялись Тору.

– Замечательно. – Эверард вздохнул. – Сколь многого, оказывается, мы не знаем и не успеем узнать до конца своих дней… Но давайте вернемся к вашему Водану в Восточной Европе четвертого века.

– Оба глаза у него пока в целости, – сказал я, – зато уже появилась шляпа, плащ и копье, которое на деле является посохом. Он – путешественник, Скиталец. Вот почему римляне отождествляли его с Меркурием, наподобие греческого Гермеса. Все, о чем я вам рассказываю, восходит к ранней индоевропейской традиции. Ее следы можно отыскать в Индии, Персии, в кельтских и славянских мифах; последние, к сожалению, весьма скудно отражены в источниках. Мои действия… Впрочем, неважно. Водана-Меркурия-Гермеса называют Скитальцем, поскольку он – бог ветра. Отсюда становится понятным, почему его возвели в покровители путников и торговцев. Странствуя по свету, он должен был многому научиться, поэтому его наделяли особой мудростью, а также считалось, что ему подвластны поэзия и магия. Сюда же примешалось представление о мертвецах, которые мчатся на ночном ветре. То есть мы возвратились к образу Психопомпа.

Эверард выпустил изо рта кольцо дыма и проводил его взглядом, словно оно было неким символом.

– Похоже, вы рисуете весьма любопытную фигуру, – проговорил он.

– Да, – согласился я. – Повторяю, меня подтолкнули к этому обстоятельства. Признаться, моя миссия бесконечно осложнилась. Я буду осторожен. Однако… миф-то существует. Упоминаний о появлениях Водана среди людей – бесчисленное множество. Большинство из них – легенды, но некоторые, сдается, имеют под собой реальную основу. Что вы думаете по этому поводу?

Эверард пыхнул трубкой.

– Не знаю. Не могу вам ничего посоветовать. Скажу лишь, что приучился не доверять архетипам. В них таится до сих пор не познанное могущество. Именно поэтому я и расспрашивал вас столь подробно о, казалось бы, очевидных вещах. Не такие уж они и очевидные.

Он не столько пожал, сколько передернул плечами.

– Что ж, метафизика метафизикой, а нам надо решить кое-какие практические вопросы. Потом захватим вашу жену и мою даму и отправимся развлекаться.

337 г.

Битва бушевала весь день напролет. Раз за разом гунны накатывались на ряды готов, словно штормовые волны, что бьются о подножие берегового утеса. Стрелы, пики, развевающиеся знамена затемнили солнце; земля содрогалась от топота конских копыт. Пешие готы уверенно отражали натиск гуннов. Они кололи пиками, рубили мечами и топорами, стреляли из луков, метали камни из пращи. Звуки рогов и зычные крики ратников перекрывали пронзительные боевые кличи гуннов.

Люди валились как снопы. Человеческие ноги и копыта коней давили упавших, ломали им ребра, втаптывали в кровавое месиво. Над полем битвы стоял неумолчный звон: то звенела сталь оружия, обрушиваясь на шлемы, отскакивая от кольчуг, рассекая деревянные щиты и кожаные нагрудники. Лошади, испуская предсмертное ржание, падали навзничь со стрелой в горле или с перерезанными поджилками. Раненые воины, оскалив зубы, сражались, покуда хватало сил. Противники крушили направо и налево, не разбирая, где свой, где чужой, безумие схватки застилало им глаза черной пеленой.

Гуннам наконец удалось прорвать строй готов. Ликуя, они поворотили коней, чтобы напасть на врагов со спины. Но тут откуда ни возьмись появился свежий отряд готов, и гунны очутились в западне. Вырваться сумели лишь немногие. Видя, что атака захлебнулась, гуннские военачальники приказали трубить отступление. С дисциплиной у степняков все было в порядке: они подчинились сигналу и поскакали прочь. Наступила долгожданная передышка; можно было утолить жажду, перевязать раны, издали обменяться с врагом обидным словом или свирепым взглядом.

Кроваво-красное солнце на зеленоватом небе клонилось к закату. Его лучи обагрили воды реки и выхватили из надвигающихся сумерек черные силуэты кружащих над полем стервятников. По истоптанной траве пролегли длинные тени, превратив разбросанные тут и там группки деревьев в нечто бесформенно-грозное. Прохладный ветерок носился над землей, шевелил волосы убитых, тихонько насвистывал, будто призывая мертвецов пробудиться.

Но вот зарокотали барабаны. Построившись в отряды, гунны под звуки труб снова устремились вперед, чтобы схлестнуться с противником в решающей схватке.

Усталые до изнеможения, готы все же выстояли. Смерть пожинала богатый урожай. Что ж, Дагоберт ловко и умело раскинул свою ловушку. Услышав о набеге гуннов – об убийствах, насилии, пожарах и грабежах, – он кинул клич, созывая соплеменников под свое знамя. Отозвались не только тойринги, но и их соседи. Дагоберт заманил гуннов в лощину на берегу Днепра, в которой негде было развернуться коннице, разместил основную часть своего войска на склонах, а тем, кого поставил в долину, запретил отступать.

От его круглого щита остались одни щепки, шлем был весь во вмятинах, кольчуга порвалась, меч затупился, болела каждая косточка и каждая мышца, однако он стоял в первом ряду готской дружины, а над ним гордо реяло его собственное знамя.

Перед ним вздыбилась громадная лошадь. Дагоберт мельком увидел всадника: низкорослый, но широкоплечий, в вонючих одеждах из шкур под слабым подобием доспехов, лысая голова с длинным чубом, жидкая раздвоенная бороденка, многочисленные шрамы на носатом лице. Гунн замахнулся на него топором. Дагоберт отскочил в сторону, чтобы не попасть под копыта, и отразил удар. Зазвенела сталь, в сумерках ярко засверкали искры. Клинок Дагоберта пропорол всаднику бедро. Если бы его лезвие было таким же острым, как в начале битвы, гунн наверняка отправился бы к праотцам, а так он, обливаясь кровью и вереща, ударил снова, на этот раз – по шлему вождя готов. Дагоберт пошатнулся, но устоял на ногах. Мгновение – и противника простыл и след: его унес куда-то водоворот сражения.

Зато появился другой, который швырнул копье, и оно вошло Дагоберту между плечом и шеей. Гунн рванулся было в образовавшуюся в готском строю брешь, однако Дагоберт, падая, успел взмахнуть мечом и ранил гунна в руку, а его товарищ раскроил вражескому воину голову своей алебардой. Конь гунна помчался прочь, волоча за собой мертвое тело.

Битва прекратилась внезапно. Уцелевшие враги в страхе бежали. Удирали они не скопом, а поодиночке, утратив, как видно, всякую веру в дисциплину.

– За ними, – прохрипел Дагоберт. – Не дайте им уйти, отомстите за наших…

Он хлопнул по ноге своего знаменосца, гот наклонил стяг вперед, и готы бросились преследовать гуннов. Те, кто ускользнул, могли считать себя счастливцами, ибо готы не ведали пощады.

Дагоберт ощупал шею. Кровь хлестала из раны струей. Шум схватки отдалялся, становились слышны стоны раненых и крики стервятников. Слух Дагоберта постепенно слабел. Он поискал взглядом солнце, чтобы посмотреть на него в последний раз.

Воздух рядом с вождем задрожал – из ниоткуда возник Скиталец.

Он соскочил со своего колдовского скакуна, упал на колени прямо в грязь, положил руку на грудь сыну.

– Отец, – прошептал Дагоберт; в горле его клокотала кровь.

Лицо человека, которого он помнил суровым и сдержанным в проявлении чувств, было искажено мукой.

– Я не мог… нельзя… они не позволили… – пробормотал Скиталец.

– Мы… победили?…

– Да. Мы избавились от гуннов на многие годы. Ты молодец.

Дагоберт улыбнулся.

– Хорошо. Забери меня к себе, отец…

Карл обнимал Дагоберта, пока за тем не пришла смерть, да и потом он долго еще сидел у тела вождя готов.

1933 г.

– О, Лори!

– Успокойся, милый. Это должно было случиться.

– Сын, мой сын!

– Иди сюда, поплачь, не стесняйся слез.

– Он был так молод, Лори!

– Он был взрослый мужчина. Ты ведь не покинешь его детей, не оставишь своих внуков?

– Нет, никогда. Хотя что я могу сделать? Скажи мне, что я могу сделать для них? Они обречены. Потомки Йорит погибнут, как им суждено. Чем я помогу им?

– Мы подумаем вместе, милый, но не сейчас. Тебе нужно отдохнуть. Закрой глаза, вот так, и постарайся заснуть.

337–344 гг.

В тот год, когда пал в сражении его отец Дагоберт, Тарасмунду исполнилось тринадцать зим. Похоронив вождя под высоким курганом, тойринги единодушно провозгласили мальчика своим новым предводителем. Пускай он был еще мал, но от него ожидали многого, и потом, тойринги не желали, чтобы ими правил какой-либо другой род.

Вдобавок после битвы на берегу Днепра у них не осталось врагов, которых следовало бы опасаться. Ведь они разгромили союз нескольких гуннских племен, устрашив тем самым остальных гуннов, а заодно и герулов. В будущем же если и придется воевать, то не обороняясь, а нападая. Иными словами, у Тарасмунда будет время вырасти и набраться мудрости. И разве не поможет ему советами Водан?

Его мать Валубург вышла замуж за человека по имени Ансгар. Он был ниже ее по положению, но имел в достатке всякого добра и не рвался к власти. Вдвоем они правили тойрингами, пока Тарасмунд не вступил в зрелый возраст и не стал мужчиной. Он к тому же попросил их не спешить складывать с себя тяжкое бремя, ибо ему, как это, похоже, было заведено в их роду, не сиделось на месте и он хотел повидать свет.

Тойринги одобрили его желание, ибо мир менялся на глазах и вождь должен был знать, с чем ему предстоит столкнуться в грядущем.

В Риме все было спокойно, хотя Константин, умирая, разделил империю на Западную и Восточную. Столицей Восточной он избрал город Виза`нтий, назвав его собственным именем. Константинополь быстро разросся и прославился на весь свет своими богатствами. После множества стычек, в которых им задали хорошую трепку, визиготы заключили мир с Римом, и торговля через Дунай заметно оживилась.

Константин объявил, что отныне в империи признают одного-единственного Бога – Христа. Проповедники веры в него проникали все дальше и дальше, и все больше и больше западных готов прислушивалось к их речам. Те, кто поклонялся Тивасу и Фрийе, угрюмо ворчали. Древние боги могут разгневаться и причинить зло неблагодарным людям, да и новая вера опять же покоряет для Константинополя, не обнажая меча, некогда свободные земли. Христиане уверяли, что спасение души важнее свободы; притом, если вдуматься, лучше жить в пределах империи, чем вне их. Год от года расхождения во взглядах делались все более очевидными.

Остготы же в своем далеке жили по старым, дедовским обычаям. Христиан среди них было наперечет, да и то большей частью – рабов из западных земель. В Олбии имелась церковь, которую посещали римские торговцы, – деревянная, невзрачная и совсем крохотная по сравнению с древними, пускай даже ныне опустевшими, мраморными храмами. Однако время шло, число христиан понемногу возрастало; священники обращали в свою веру незамужних женщин и некоторых мужчин.

Тойринги же, подобно остальным восточным готам, не изменяли богам предков. Они собирали с полей богатый урожай, вовсю торговали с Севером и Югом, получали свою долю дани с тех, кого покорял готский король.

Валубург и Ансгар выстроили на правом берегу Днепра новый дом, достойный сына Дагоберта. Он встал на холме, что вознесся над рекой, над пойменными лугами и полями, над лесом, в котором не счесть было птичьих гнезд. Над щипецами дома парили резные драконы, над дверью сверкали позолотой рога зубров и сохатых; колоннам в зале придано было сходство с божествами – со всеми, кроме Водана, поскольку тому было отстроено святилище неподалеку. Вокруг дома, по сути – настоящего дворца, поднялись прочие строения, и вскоре хутор превратился в целое селение, в котором кипела жизнь: мужчины, женщины, дети, кони, собаки, повозки, оружие, разговоры, смех, песни, топот копыт, скрип колес, визг пилы, перестук кузнечных молотов и молоточков, огни, клятвы, брань, иногда плач. У берега, когда не уходил в плавание, покачивался на волнах корабль; к пристани часто причаливали ладьи, что несли по реке чудесные грузы.

Дворец назвали Хеоротом, ибо Скиталец сказал с кривой усмешкой, что так назывался знаменитый чертог в северных краях[48]. Сам он по-прежнему появлялся раз в несколько лет, на пару-тройку дней, чтобы услышать то, о чем стоило узнать.

Русоволосый Тарасмунд был шире своего отца в кости, смуглее кожей, грубее лицом и мрачнее духом. Тойрингов это не пугало. Пускай утолит жажду приключений в юности, думали они, наберется знаний, а потом, образумившись, станет править, как и подобает вождю. Они словно чувствовали, что им понадобится мудрый и отважный правитель. Среди остготов ходили слухи о некоем короле, который объединил гуннов, как когда-то Геберик – их самих. Молва же уверяла, что сын и предполагаемый наследник Геберика, Эрманарих, человек жестокий и властолюбивый. К тому же королевский род, вслед за большинством подданных, вроде бы собирался покинуть северные топи ради солнечных южных земель. Поэтому тойрингам нужен был предводитель, способный отстоять их права.

В свое последнее путешествие Тарасмунд ушел, когда ему исполнилось семнадцать зим, и пробыл в отлучке три года. Он переплыл Черное море и добрался до Константинополя, где и остался, а корабль отправил домой. Родичи, впрочем, не боялись за него, ибо Скиталец пообещал охранять внука на протяжении всего пути.

Что ж, Тарасмунд и его воины повидали столько, что им теперь было о чем рассказывать соплеменникам едва ли не до конца жизни. Проведя какое-то время в Новом Риме, где каждый день случались немыслимые чудеса, они по суше пересекли провинцию Моэзию и достигли Дуная. Переправившись через него, они оказались у визиготов, среди которых прожили около года – по настоянию Скитальца, сказавшего, что Тарасмунд должен завязать с ними дружбу.

Именно там юноша встретил Ульрику, дочь короля Атанарика, до сих пор поклонявшегося древним богам и, как выяснилось, порой привечавшего у себя Скитальца. Он рад был союзу с вождем с востока. Молодые пришлись друг другу по душе. Ульрика, правда, уже тогда была высокомерной и крутонравной, но обещала стать хорошей хозяйкой и принести своему мужу здоровых, крепких сыновей. Договорились так: Тарасмунд возвратится домой, потом состоится обмен дарами и залогами, а где-нибудь через год он соединится со своей нареченной.

Переночевав в Хеороте, Скиталец попрощался с Тарасмундом и исчез. Люди не решались обсуждать его поступки: он, как и встарь, оставался для них загадкой.

Но однажды, годы спустя, Тарасмунд сказал лежавшей рядом Эреливе: «Я раскрыл перед ним свое сердце, как он того просил, и мне почудилось, будто во взгляде его были любовь и печаль».

1858 г.

В отличие от большинства агентов Патруля, Герберт Ганц сохранил связь со своим временем. Завербованный в зрелом возрасте, убежденный холостяк, он удивил меня тем, что ему нравилось быть «господином профессором» в Берлинском университете Фридриха-Вильгельма. Как правило, он возвращался из очередной командировки минут через пять после того, как исчезал, и снова обретал слегка, быть может, напыщенный ученый вид. Поэтому он предпочитал отправляться в будущее с его прекрасно оборудованными станциями и крайне редко посещал эпоху варварства, которую тем не менее изучал.

– Она не подходит для мирного старика вроде меня, – ответил он, когда я поинтересовался как-то о причинах подобного отношения. – Равно как и я для нее. Я выставлю себя на посмешище, заслужу презрение, вызову подозрение; может статься, меня даже убьют. Нет, мое дело – наука: организация, анализ, выдвижение гипотез. Я наслаждаюсь жизнью в том времени, которое меня устраивает. К сожалению, моему покою скоро придет конец. Разумеется, прежде чем западная цивилизация всерьез приступит к самоуничтожению, я приму необходимые меры и симулирую собственную смерть… Что потом? Кто знает? Быть может, начну все сначала в другом месте – например, в постнаполеоновском Бонне или Гейдельберге.

Он считал своей обязанностью радушно принимать оперативников, если те являлись, так сказать, лично. Уже в пятый раз за время нашего знакомства он потчевал меня поистине раблезианским обедом, за которым последовали сон и прогулка по Унтер-ден-Линден. В дом Ганца мы вернулись к вечеру. Деревья источали сладкий аромат, по мостовой цокали копыта запряженных в экипажи лошадей, мужчины, приподнимая цилиндры, раскланивались со встречными дамами, из садика, где цвели розы, доносилось пение соловья. Иногда по дороге нам попадались прусские офицеры в мундирах: будущего они на плечах пока не несли.

Профессорский особняк был довольно просторным, хотя множество книг и антикварных вещиц создавало ощущение тесноты. Ганц провел меня в библиотеку и позвонил, вызывая служанку. На той было черное платье, белый фартук и крахмальная наколка.

– Принесите нам кофе с пирожными, – распорядился он. – Да, захватите еще бутылку коньяка и бокалы. Никто не должен нас беспокоить.

Служанка вышла, а Ганц чинно уселся на софу.

– Эмма – хорошая девушка, – заметил он, протирая пенсне. Медики Патруля в два счета ликвидировали бы его близорукость, однако он отказался от операции, заявив, что не желает объяснять всем и каждому, как ему удалось исправить зрение. – Она из бедной крестьянской семьи. Знаете, плодятся они быстро, но жизнь так к ним сурова! Я заинтересовался ею, разумеется, с платонической точки зрения. Она уволится в ближайшие три года, ибо выйдет замуж за приятного молодого человека. Я в качестве свадебного подарка обеспечу ее скромным приданым и буду крестным отцом ее первенца. – Красноватое лицо профессора помрачнело. – Она умрет в сорок один год от туберкулеза. – Он погладил ладонью лысину. – Мне разрешено лишь немного облегчить ее страдания. Мы, патрульные, не вправе предаваться скорби, тем более – заранее. Я приберегу жалость и чувство вины для моих несчастных друзей и коллег братьев Гримм. Жизнь же Эммы куда светлее, чем у миллионов других людей.

Я промолчал. Мне прямо-таки не терпелось – раз никто нам не помешает – приняться за настройку аппарата, который привез с собой. В Берлине я выдавал себя за английского ученого, поскольку был не в состоянии справиться с акцентом, а американца засыпали бы вопросами о краснокожих и о рабстве. Ну так вот, будучи с Тарасмундом у визиготов, я встретился с Ульфилой и записал нашу встречу, как и все остальное, что представляло интерес для профессионала. Естественно, Ганцу захочется посмотреть на главного константинопольского миссионера, апостола готов, чей перевод Библии был до недавних пор единственным источником сведений о готском языке.

С появлением голограммы обстановка комнаты – подсвечники, книжные шкафы, современная для той эпохи мебель в стиле ампир, бюсты, гравюры и картины в рамах, обои с китайским рисунком, темно-бордовые портьеры – словно исчезла, превратилась в мрак вокруг костра. Я перестал быть собой, ибо глядел на самого себя, то бишь на Скитальца.

Крошечное записывающее устройство действовало на молекулярном уровне, оно впитывало в себя окружающее. Мой рекордер помещался в наконечнике копья, которое я прислонил к дереву. Желая побеседовать с Ульфилой, скажем так, неофициально, я решил перехватить его на пути через римскую провинцию Дакию, которая в мои дни стала называться Румынией. Поклявшись друг другу в том, что не имеют враждебных намерений, мои остготы и его византийцы разбили лагерь и разделили друг с другом ужин.

Мы расположились на лесной поляне. Дым от костров поднимался к верхушкам деревьев и заволакивал звезды. Где-то поблизости ухала сова. Ночь была теплой, но на траве уже выступила холодная роса. Люди, скрестив ноги, сидели у огня; стояли только мы с Ульфилой. Он, как видно, в подвижническом рвении не считал нужным садиться, а я не мог допустить, чтобы он хоть в чем-то превзошел меня в глазах воинов. Те поглядывали на нас, прислушивались, исподволь крестились или делали в воздухе знак Топора.

Ульфила – вернее, Вульфила – был мал ростом, но коренаст, мясистый нос выдавал в нем каппадокийца. Его родители были захвачены готами во время набега 264 года. По договору от 332 года он отправился в Константинополь – как заложник и как посланник. Оттуда он возвратился к визиготам уже в качестве миссионера. Вера, которую он проповедовал, была не та, что получила одобрение Никейского собора; нет, Ульфила держался суровой доктрины Ария, которую собор заклеймил как еретическую. Тем не менее он был одним из провозвестников христианского завтра.

– Как можно просто рассказывать о своих странствиях? – проговорил он. – Как можно забывать о вере? – Голос его был негромким и будто отстраненным, но взгляд словно норовил проникнуть мне в душу. – Ты не обычный человек, Карл. Это я вижу и по тебе, и по глазам тех, кто следует за тобой. Не обижайся, однако я не ведаю, человек ли ты.

– Я не злой дух, – отозвался я.

Неужели это и вправду я – высокий, худой, закутанный в плащ, седой, обреченный на знание будущего? В ночь полторы тысячи лет спустя мне показалось, будто там – не я, а кто-то еще, может статься, сам Водан, вечный бродяга, лишенный пристанища.

– Тогда ты не побоишься поспорить со мной, – пылко воскликнул Ульфила.

– Ради чего, священник? Тебе известно, что готы не почитают Книгу. Они могут и приносят жертвы Христу в его землях, а ты, находясь на земле Тиваса, ни разу не поклонился нашему богу.

– Верно, ибо Господь запретил нам искать иных богов, кроме себя. Следует почитать лишь Бога Отца, потому что Христос, хотя Он и Сын Божий… – Ульфила пустился проповедовать.

Его никак нельзя было отнести к пустословам. Он говорил спокойно и разумно, порой даже шутил, без малейшего сомнения обращался к языческим образам, излагал свои мысли толково и убедительно. Мои люди задумчиво внимали ему. Арианство лучше подходило под их обычаи и нравы, чем католицизм, о котором они, впрочем, не имели никакого понятия. Оно будет той формой христианства, какую в конце концов примут все готы, из-за чего впоследствии возникнет немало трудностей.

Похоже, я выглядел бледновато. Но с другой стороны, каково мне было защищать язычество, в которое я не верил и которое, как я знал, постепенно отмирало? Если следовать логике, то по той же причине я не мог защищать и Христа.

Я из 1858 года поискал взглядом Тарасмунда. В его лице явственно проступали милые черты Йорит…

– А как идут литературные исследования? – спросил Ганц, когда изображение погасло.

– Неплохо, – ответил я. – Нашел новые стихотворения со строками, из которых, по всей видимости, родились строфы «Видсида» и «Вальтхере». Говоря конкретнее, с той битвы на берегу Днепра… – Проглотив комок в горле, я извлек свои записи и продолжил рассказ.

344–347 гг.

В тот самый год, когда Тарасмунд вернулся в Хеорот и сделался вождем тойрингов, король Геберик почил во дворце своих предков в Верхних Татрах и повелителем остготов стал его сын Эрманарих.

В конце следующего года к Тарасмунду во главе многочисленного отряда явилась его нареченная Ульрика, дочь визигота Атанарика. Свадьба запомнилась людям надолго: гуляли целую неделю, сотни гостей ели, пили, принимали подарки, развлекались и веселились. По просьбе внука молодых благословил Скиталец; он же при свете факелов отвел Ульрику в помещение, где ее ожидал жених.

Пришлые, не из тойрингов, болтали, будто Тарасмунд вел себя чересчур самоуверенно, словно позабыл о том, что он – всего лишь подданный короля.

Вскоре после свадьбы ему пришлось расстаться с женой. На готов напали герулы; чтобы отогнать их и примерно наказать, потребовалось провести в сражениях всю зиму. Едва с герулами было покончено, как пришла весть, что Эрманарих созывает к себе вождей всех остготских племен.

Встреча оказалась весьма полезной. Были обговорены разнообразные замыслы, которые нуждались в обсуждении. Эрманарих вместе со своим двором переехал на юг, где проживало большинство готов. С ним, помимо гройтунгов, отправилось много вождей, которых сопровождали их воины. Такой переезд заслуживал того, чтобы быть упомянутым в песнях. Барды взялись за дело, и Скиталец вскоре смог пополнить свое собрание.

Неудивительно поэтому, что Ульрика понесла не сразу. Однако, возвратившись, Тарасмунд восполнил упущенное. Ульрика уверяла своих женщин, что у нее наверняка будет мальчик, который прославится не меньше, чем его предки.

Она родила сына студеной зимней ночью. Одни говорили, что роды прошли легко, другие утверждали, что Ульрика сумела скрыть, как ей было больно. Весь Хеорот преисполнился радости. Счастливый отец разослал гонцов, приглашая соседей на пир.

Те поспешили откликнуться на зов, ибо с праздника середины зимы не имели никаких развлечений. Среди гостей нашлись такие, которым надо было переговорить с Тарасмундом наедине. Они таили злобу на короля Эрманариха.

Зала дворца была украшена ветками вечнозеленых растений, тканями, римским стеклом; хотя снаружи был еще день, горели лампы, свет которых отражался от блестящих металлических поверхностей. Облаченные в свои лучшие наряды, богатейшие и храбрейшие тойринги и их жены окружили трон, на котором стояла колыбель с младенцем. Прочие взрослые, дети и собаки сгрудились чуть поодаль. В зале пахло соснами и медом.

Тарасмунд сделал шаг вперед. В руке он сжимал священный топор, который собирался держать над сыном, испрашивая для него благословения у Донара. Ульрика несла кувшин с водой из источника Фрийи. Подобные обряды прежде происходили разве что при рождении первенца в семье короля.

– Мы здесь… – Тарасмунд запнулся. Взгляды обратились к двери, по толпе пробежал ропот. – О, я надеялся! Привет тебе!

Стуча копьем об пол, Скиталец медленно приблизился к трону и нагнулся над младенцем.

– Надели его именем, господин, – попросил Тарасмунд.

– Каким?

– Тем, которое принято в роду его матери и крепче свяжет нас с западными готами. Нареки его Хатавульфом.

Скиталец замер, словно вдруг окаменел, потом поднял голову. Тень от шляпы легла ему на лицо.

– Теперь я понимаю, – пробормотал он. – Хатавульф. Что ж, такова воля Вирд, значит, так тому и быть. Я нареку его этим именем.

1934 г.

Я вышел с нью-йоркской базы Патруля в холодный декабрьский вечер и решил пройтись до дома пешком. Витрины магазинов соблазняли рождественскими подарками, но покупателей было немного. Иллюминация поражала воображение. На перекрестках услаждали слух прохожих музыканты Армии спасения, звонили в свои колокольчики Санта-Клаусы, грустные продавцы предлагали вам то одно, то другое. У готов, подумалось мне, не было депрессии. Ну, с материальной точки зрения, им попросту почти нечего было терять. В духовном же отношении – кому судить? Во всяком случае, не мне, хотя повидал я предостаточно и увижу еще больше.

Услышав мои шаги на лестничной клетке, Лори открыла дверь, не дожидаясь звонка. Мы заранее договорились встретиться в этот день, после того как она вернется с выставки в Чикаго.

Она крепко обняла меня. Мы прошли в гостиную и остановились посреди комнаты. Я заметил, что Лори обеспокоена. Взяв меня за руки, она взглянула мне в глаза и тихо спросила:

– Что стряслось на этот раз?…

– Ничего такого, чего бы я не предвидел. – Мои слова прозвучали на редкость мрачно. – Как твоя выставка?

– Чудесно, – отозвалась она. – Продала две картины за кругленькую сумму. Ну садись же, я принесу тебе выпить. По правде говоря, ты выглядишь так, словно ввязался в уличную драку.

– Я в порядке. Не тревожься за меня.

– А может быть, мне хочется проявить заботу. Такая мысль тебя не посещала? – Лори усадила меня в мое любимое кресло. Я откинулся на спинку и уставился в окно. На подоконник, отражаясь и дробясь в стекле, падал свет фонарей. По радио передавали рождественские гимны. «О, дивный город Вифлеем…»

– Снимай ботинки, – крикнула Лори с кухни. Я последовал ее совету и тут только ощутил, что действительно вернулся домой, как будто был готом и расстегнул пояс, на котором висел меч.

Лори поставила передо мной стакан шотландского виски с лимоном, прикоснулась губами к моему лбу и уселась на стул напротив.

– Добро пожаловать, – сказала она, – добро пожаловать всегда.

Мы выпили. Она терпеливо ждала.

– Хамдир родился, – выпалил я.

– Кто?

– Хамдир. Он и его брат Серли погибнут, пытаясь отомстить за сестру.

– Я поняла, – прошептала Лори. – Карл, милый…

– Первенец Тарасмунда и Ульрики. Вообще-то, его зовут Хатавульфом, но на севере его переделают в Хамдира. Второго сына они хотят назвать Солберном. Время тоже совпадает. Они – те самые, кто будет… когда… – Я не мог продолжать.

Лори подалась вперед и погладила меня по голове, а потом решительно спросила:

– Тебе ведь не обязательно переживать все это, Карл?

– Что? – Я опешил и даже забыл на мгновение о терзавших меня муках. – Конечно обязательно. Это моя работа, мой долг.

– Твоя работа – установить источник песен и легенд, а никак не следить за судьбами людей. Прыгни в будущее. Пусть, когда ты появишься в следующий раз, Хатавульф давно уже будет мертв.

– Нет!

Сообразив, что сорвался на крик, я единым глотком осушил стакан и, глядя на Лори в упор, сказал:

– Мне приходило на ум нечто похожее. Честное слово, приходило. Но поверь мне: я не могу, не могу бросить их.

– Помочь им ты тоже не можешь. Исход предрешен.

– Мы не знаем, как именно все случится… то есть случилось. А вдруг мне… Лори, ради всего святого, давай закончим этот разговор!

– Ну разумеется, – вздохнула она. – Ты был с ними поколение за поколением, при тебе они рождались, жили, страдали и умирали, а для тебя самого время шло гораздо медленнее. Поступай, как считаешь нужным, Карл, пока ты должен как-то поступать.

Я молчал, чувствуя, что ей по-настоящему больно, и был благодарен ей за то, что она не стала напоминать мне о Йорит. Она грустно улыбнулась.

– Однако ты в отпуске, – проговорила она. – Отложи свою работу. Я купила елку. Надеюсь, ты не против, чтобы мы вместе нарядили ее, как только я приготовлю праздничный ужин?

Мир на земле, всем людям мир

Нам дарит Он с небес…

348–366 гг.

Король западных готов Атанарик ненавидел Христа. Он хранил верность богам предков и опасался церкви, в которой видел лазутчика империи. Дайте срок, твердил он, и сами не заметите, как начнете служить римским правителям. Поэтому он натравливал людей на церковников, прогонял родственников убитых христиан, если те являлись требовать виру, и убедил большое вече принять закон, по которому в случае религиозных беспорядков ревнителей новой веры можно было убивать совершенно безнаказанно. Крещеные же готы, которых теперь насчитывалось не так уж мало, уповали на Господа и говорили, что все в воле Божьей.

Епископ Ульфила упрекнул их в неразумии. Да, согласился он, мученики становятся святыми, однако лишь тела праведников разносят благую весть из края в край. Он добился от императора Констанция позволения своей пастве переселиться в Моэзию. Переправив их через Дунай, он помог им обосноваться у подножия Гаэмийских гор, где они со временем сделались мирными пастухами и землепашцами.

Когда новость о переселении достигла Хеорота, Ульрика громко рассмеялась.

– Значит, мой отец наконец-то избавился от них!

Но радость ее была преждевременной. Тридцать с лишним лет возделывал Ульфила свой виноградник. За ним на юг последовали отнюдь не все христиане из визиготов. Были такие, которые остались, и в их числе – вожди, имевшие достаточно сил, чтобы защитить себя и домочадцев. Они принимали проповедников, и те старались как могли отплатить хозяевам за гостеприимство. Преследования со стороны Атанарика вынудили христиан избрать себе собственного вождя. Их выбор пал на Фритигерна, происходившего из королевского рода. До открытого столкновения дело пока не доходило, но мелкие стычки между враждующими возникали постоянно. Моложе своего противника годами и богаче его, ибо римские торговцы предпочитали единоверца язычнику, Фритигерн обратил в Христову веру многих западных готов – просто потому, что это сулило удачу в грядущем.

Остготы не обращали на передряги у соседей почти никакого внимания. Христиан хватало и у них, но увеличение их числа происходило медленно и не сопровождалось никому не нужными волнениями. А королю Эрманариху было чихать как на богов, так и на загробный мир. Он стремился насладиться жизнью в этом и захватывал любые земли, какие подворачивались под руку.

Войны, развязанные им, сотрясали Восточную Европу. За несколько лет он сломил и покорил герулов; те из них, кто не пожелал сдаться, бежали на запад, где обитали племена, носившие то же название. Затем Эрманарих напал на эстов и вендов: они были для него легкой добычей. Ненасытный, он двинул свое войско на север, за пределы тех краев, которые обложил данью его отец. В конечном итоге его власть признали все народы от берегов Эльбы до устья Днепра.

Тарасмунд в этих походах завоевал себе славу и немалые богатства. Однако ему не нравилась лютость короля. На вече он часто говорил не только за свое племя, но и за других и напоминал королю о древних правах готов. Эрманариху всякий раз приходилось уступать, ибо тойринги были слишком могущественны – вернее, он был еще недостаточно силен, – чтобы затевать с ними свару. К тому же готы в большинстве своем отказывались обнажать клинок против рода, основатель которого время от времени навещал потомков.

Так, Скиталец присутствовал на пире в честь третьего сына Тарасмунда и Ульрики, Солберна. Второй ребенок умер в колыбели, но Солберн, как и его старший брат, рос здоровым, крепким и пригожим. Четвертой родилась девочка, которую назвали Сванхильд. Тогда Скиталец явился снова, а потом исчез на долгие годы. Сванхильд выросла красавицей с добрым и веселым нравом.

Ульрика принесла мужу семерых детей, но трое последних, рождавшихся раз в два-три года, не зажились на этом свете. Тарасмунд бывал дома лишь наездами: он то сражался, то торговал, то советовался с мудрыми людьми – словом, правил тойрингами, как и подобает вождю. А возвращаясь, чаще всего проводил ночи с Эреливой, наложницей, которую взял себе вскоре после рождения Сванхильд.

Она не была ни рабыней, ни плебейкой, ибо приходилась дочерью зажиточному землепашцу. Кроме того, ее семья состояла в отдаленном родстве с теми, кто происходил от Виннитара и Салвалиндис. Тарасмунд повстречался с ней, когда объезжал селения соплеменников, как то вошло у него в обычай, узнавая, что радует и что беспокоит его людей. Он загостился в доме отца Эреливы, и их часто видели вдвоем. Позже он прислал гонцов, наказав им передать, что зовет ее к себе. Гонцы привезли с собой подарки родителям девушки и обещания Тарасмунда окружить Эреливу заботой и любить ее. От таких предложений обычно не отказываются, да и сама девушка как будто не возражала, поэтому, когда гонцы Тарасмунда собрались в обратный путь, она поскакала вместе с ними.

Тарасмунд сдержал свое слово. Он всячески заботился об Эреливе, а когда она родила ему сына, Алавина, устроил пир, ничуть не уступавший в изобилии тем, которыми было отмечено рождение Хатавульфа и Солберна. Всех других детей Эреливы, кроме первенца, свела в могилу болезнь, но Тарасмунд отнюдь не охладел к ней и не перестал опекать ее.

Ульрика страдала, но не оттого, что ее муж завел наложницу, – для мужчины, который мог позволить себе такое, это было в порядке вещей; ее огорчало и злило то, что Тарасмунд сделал Эреливу второй после нее по старшинству в доме и отдал крестьянке свое сердце. Она была слишком горда, чтобы затевать ссору, тем более что победа наверняка досталась бы не ей, но и не скрывала своих чувств. С Тарасмундом она держалась намеренно холодно, даже когда он ложился с ней в постель. Вполне естественно, что он начал избегать ее как женщину и вспоминал о ней лишь тогда, когда думал о том, что у него маловато детей.

Во время его продолжительных отлучек Ульрика измывалась над Эреливой и поносила ее. Та краснела, но терпеливо сносила все придирки дочери Атанарика. У нее появлялись новые друзья, а высокомерная Ульрика постепенно оставалась в одиночестве и потому уделяла все больше внимания своим сыновьям, которые росли, все больше привязываясь к ней.

Впрочем, им не занимать было храбрости, они быстро учились всему тому, что пристало знать и уметь мужчине. Где бы они ни появлялись, везде их принимали с искренним радушием. Нетерпеливый Хатавульф и задумчивый Солберн пользовались среди тойрингов всеобщей любовью, как и их сестра Сванхильд, красота которой восхищала и Алавина с матерью Эреливой.

Скиталец навещал готов довольно редко и обычно не задерживался. Люди благоговели перед ним и относились к нему как к божеству. Стоило кому-нибудь заметить вдалеке его высокую фигуру, как в Хеороте трубил рог и конники мчались к холмам, чтобы приветствовать его и проводить к вождю. С годами он сделался еще более мрачным. Казалось, его гнетет тайное горе. Ему сочувствовали, но никто не смел подступать к нему с расспросами. Сильнее всего его печаль выражалась в присутствии Сванхильд, проходила ли та мимо, или, гордая доверием, подносила гостю кубок с вином, или сидела, наравне с другими подростками, у его ног и слушала рассказы о неведомых землях и заморских диковинках. Однажды Скиталец сказал со вздохом ее отцу: «Она похожа на свою прабабку». Закаленный в битвах воин, Тарасмунд вздрогнул, припомнив, сколько лет прошло со дня смерти той женщины.

Эрелива пришла в Хеорот и родила сына в отсутствие Скитальца. Ей велено было поднести ребенка гостю, чтобы тот посмотрел на него; она повиновалась, но не сумела скрыть страх. Скиталец долго молчал, потом наконец спросил:

– Как его зовут?

– Алавин, господин, – ответила Эрелива.

– Алавин! – Скиталец провел рукой по лбу. – Алавин? – Судя по всему, его удивление было непритворным. Он добавил шепотом: – А ты Эрелива. Эрелива… Эрп… Да, может статься, таково будет твое имя, милая.

Никто не понял, что значили его слова.

Годы летели чередой. Могущество короля Эрманариха все крепло, а попутно возрастали его жадность и жестокость.

Скиталец в очередной раз пришел к остготам в сороковую зиму от рождения короля и Тарасмунда. Те, кто встретил его, были угрюмы и немногословны. Хеорот кишел вооруженными людьми. Тарасмунд откровенно обрадовался Скитальцу.

– Мой предок и господин, ты когда-то изгнал вандалов из нашей древней отчизны. Скажи, на этот раз ты поможешь нам?

Скиталец застыл как вкопанный.

– Объясни мне лучше, что тут происходит, – сказал он.

– Чтобы мы сами это уяснили? А стоит ли? Но если на то твоя воля… – Тарасмунд призадумался. – Разреши, я кое за кем пошлю.

На его зов явилась весьма странная пара. Лиудерис, коренастый и седой, был доверенным человеком Тарасмунда. Он управлял землями вождя и командовал воинами в отсутствие своего повелителя. Рядом с ним стоял рыжеволосый юнец лет пятнадцати, безбородый, но крепкий на вид; в его глазах сверкала ярость взрослого мужчины. Тарасмунд назвал его Рандваром, сыном Тугрика. Он принадлежал не к тойрингам, а к гройтунгам.

Вчетвером они уединились в помещении, где могли разговаривать, не опасаясь быть подслушанными. Короткий зимний день заканчивался, и на дворе смеркалось, но внутри было светло от ламп. От жаровен исходило тепло, но люди кутались в меха, а изо ртов у них вырывался белый пар. Помещение поражало богатством обстановки: римские стулья, стол с жемчужной инкрустацией, шпалеры на стенах, резные ставни на окнах. Слуги принесли кувшин с вином и стеклянные стаканы. Снизу, через дубовый пол, доносились шум и веселые крики. Сын и внук Скитальца потрудились на славу, приумножая богатства своего рода.

Тарасмунд, хмурясь, провел пятерней по нечесаным русым кудрям, погладил коротко остриженную бороду и повернулся к гостю.

– Нас пятьсот человек, и мы хотим посчитаться с королем, – проронил он, ерзая на стуле. – Его последняя выходка переполнила чашу терпения. Мы потребуем справедливости. Если он откажется, над крышей его дворца взовьется красный петух.

Он, разумеется, имел в виду пожар, восстание, войну готов против готов, кровавую бойню и смерть.

В полумраке, который царил в комнате, выражение лица Скитальца разглядеть было отнюдь не просто.

– Расскажите мне, что он сделал, – проговорил гость.

Тарасмунд отрывисто кивнул Рандвару.

– Давай, паренек, и ничего не утаивай.

Тот судорожно сглотнул, но ярость, которая бушевала в его душе, помогла ему справиться со смущением. Стуча себя кулаком по колену, он повел свой рассказ.

– Знай, господин – хотя, сдается мне, тебе это давно известно, – что у короля Эрманариха есть два племянника, Эмбрика и Фритла. Они – сыновья его брата Айульфа, который погиб в сражении с англами далеко на севере. Когда Эмбрика и Фритла подросли, они стали славными воинами и два года назад повели отряд на аланов, которые заключили союз с гуннами. Возвратились они с богатой добычей, ибо разыскали место, где гунны прятали дань. Эрманарих объявил, что по праву короля забирает всю добычу себе. Племянники не соглашались; ведь с аланами бился не король, а они сами. Тогда он позвал их к себе, чтобы переговорить обо всем еще раз. Братья поехали к нему, однако, не доверяя королю, укрыли сокровища там, где ему их было не найти. Эрманарих обещал, что не тронет их и пальцем, но, едва они приехали, тотчас приказал схватить их. Когда же племянники отказались поведать, где схоронили сокровища, он сперва велел пытать их, а потом убил и послал на розыски своих воинов. Те вернулись ни с чем, но сожгли дома сыновей Айульфа и зарубили тех, кто в них был. Эрманарих заявил, что заставит слушаться себя. Господин, – воскликнул Рандвар, – где тут правда?

– Так уж заведено у королей. – Голос у Скитальца был такой, словно его устами говорило железо, обретшее вдруг дар речи. – А как ты оказался в этом замешан?

– Мой… мой отец, который умер молодым, тоже был сыном Айульфа. Меня воспитали мой дядя Эмбрика и его жена. Я отправился на охоту, а когда пришел обратно, от дома осталась лишь куча пепла. Люди поведали мне, как воины Эрманариха обошлись с моей мачехой, прежде чем убить ее. Она… была в родстве с Тарасмундом. Вот я и пришел сюда.

Он скорчился на стуле, стараясь не разрыдаться, и одним глотком выпил вино.

– Да, – произнес Тарасмунд, – Матасвента приходилась мне двоюродной сестрой. Ты знаешь, в семьях вождей приняты браки между родственниками. Рандвар – мой дальний родич, однако и в его, и в моих жилах течет частичка той крови, которая была пролита. Так случилось, что ему известно, где находятся сокровища. Они утоплены в Днепре. Нам нужно благодарить Вирд, что она отослала его из дома и уберегла от гибели. Завладев тем золотом, король окончательно распоясался бы, и на него совсем не стало бы управы.

Лиудерис покачал головой.

– Не понимаю, – пробормотал он, – все равно не понимаю. Почему Эрманарих повел себя так? Может, он одержим демоном? Или просто безумен?

– Думаю, ни то ни другое, – отозвался Тарасмунд. – По-моему, он слишком уж прислушивается к тому, что нашептывает ему на ухо Сибихо, который даже не гот, а вандал. Но – слышит тот, кто хочет слышать. – Он повернулся к Скитальцу. – Ему все время мало той дани, какую мы платим, он затаскивает в свою постель незамужних женщин, желают они того или нет, – в общем, всячески издевается над людьми. Сдается мне, он намеревается сломить волю тех вождей, которые осмеливаются перечить ему. Если этот поступок сойдет ему с рук, значит он одолел нас.

Скиталец кивнул.

– Ты, без сомнения, прав. Я добавил бы только, что Эрманарих завидует власти римского императора и мечтает о подобной для себя. А еще он слышал о распре между Фритигерном и Атанариком, поэтому, должно быть, решил заранее покончить со всеми возможными соперниками.

– Мы требуем справедливости, – повторил Тарасмунд. – Он должен будет заплатить двойную виру и поклясться на Камне Тиваса перед большим вечем, что будет править по древним обычаям. Иначе я подниму против него весь народ.

– У него много сторонников, – предостерег Скиталец. – Поклявшиеся в верности, те, кто поддерживает его из зависти или страха, те, кто считает, что готам нужен сильный король, особенно теперь, когда гунны шныряют вдоль границ и вот-вот перейдут их.

– Да, но на Эрманарихе ведь свет клином не сошелся, – вырвалось у Рандвара.

Тарасмунд, похоже, загорелся надеждой.

– Господин, – обратился он к Скитальцу, – ты победил вандалов. Покинешь ли ты свою родню в канун предстоящей битвы?

– Я… не могу сражаться в ваших войнах, – ответил Скиталец с запинкой. – На то нет воли Вирд.

Помолчав, Тарасмунд спросил:

– Но ты хотя бы поедешь с нами? Король наверняка послушает тебя.

Скиталец откликнулся не сразу.

– Хорошо, – промолвил он. – Но я ничего не обещаю. Слышишь? Я ничего не обещаю.

Так он оказался, с Тарасмундом и другими, во главе многочисленного отряда.

Эрманарих не имел постоянного места проживания. Вместе со своими дружинниками, советниками и слугами он ездил от дворца ко дворцу. Молва уверяла, что после убийства племянников он направился в пристанище, которое находилось в трех днях пути от Хеорота.

Те три дня весельем не отличались. Укрывший землю снег хрустел под копытами коней. Небо было низким и пепельно-серым, а сырой воздух застыл в неподвижности. Дома под соломенными крышами, голые деревья, непроглядный мрак ельников – разговоров было мало, а песен не слышалось вообще, даже вечерами у костров.

Но когда отряд приблизился к цели, Тарасмунд протрубил в рог и всадники пустили коней в галоп.

Под топот копыт и конское ржание тойринги въехали во двор королевского пристанища. Их встретили дружинники Эрманариха, вряд ли уступавшие им числом; они выстроились перед дворцом и наставили на незваных гостей копья.

– Мы хотим говорить с вашим хозяином! – крикнул Тарасмунд.

Это было намеренное оскорбление: вождь тойрингов приравнивал королевских дружинников к собакам или римлянам. Один из людей Эрманариха, покраснев от гнева, ответил:

– Всех мы не пропустим. Выберите нескольких, а остальные будут ждать тут.

– Согласны, – сказал Тарасмунд, отдавая приказ Лиудерису.

– Ладно, ладно, – громко пробормотал старый воин, – раз вы так перепугались. Но учтите, вам не поздоровится, если с нашими вождями случится что-нибудь этакое, вроде того, что произошло с племянниками короля.

– Мы пришли с миром, – торопливо вмешался Скиталец.

Он спешился следом за Тарасмундом и Рандваром. Их троих пропустили во дворец. Внутри воинов было еще больше, чем снаружи. Вопреки обычаю, все они были вооружены. У восточной стены залы, окруженный придворными, сидел Эрманарих.

Король был крупным мужчиной и держался с подобающим его сану величием. Черные кудри и борода «лопатой» обрамляли суровое лицо с резкими чертами. Облачен он был в роскошные одежды из заморских крашеных тканей, отороченные мехом куницы и горностая. На запястьях Эрманариха сверкали тяжелые золотые браслеты, на челе переливался отраженным светом пламени золотой же обруч. В руке король сжимал кубок из граненого хрусталя, а на его пальцах поблескивали алые рубины.

Когда утомленные трехдневной скачкой, с головы до ног в грязи, путники приблизились к его трону, он смерил их свирепым взглядом и буркнул:

– Странные у тебя друзья, Тарасмунд.

– Ты знаешь их, – ответил вождь тойрингов, – и тебе известно, зачем мы пришли.

Костлявый человек с бледным лицом – вандал Сибихо – шепнул что-то на ухо королю. Эрманарих кивнул.

– Садитесь, – сказал он, – будем пить и есть.

– Нет, – возразил Тарасмунд, – мы не примем от тебя ни соли, ни вина, пока ты не помиришься с нами.

– Придержи-ка язык, ты!

Скиталец взмахнул копьем. В зале установилась тишина, только дрова в очагах как будто затрещали громче.

– Прояви свою мудрость, король, и выслушай его, – проговорил он. – Твоя земля истекает кровью. Промой рану, наложи на нее целебные травы, пока она не загноилась.

– Я не выношу насмешек, старик, – отозвался Эрманарих, глядя Скитальцу в глаза. – Пускай он думает, что говорит, и тогда я выслушаю его. Скажи мне в двух словах, Тарасмунд, что тебе нужно.

Тойринг словно получил пощечину. Он судорожно сглотнул, овладел собой и перечислил все свои требования.

– Я догадывался, что ты явишься с чем-нибудь подобным, – сказал Эрманарих. – Ведай же, что Эмбрика и Фритла понесли заслуженное наказание. Они лишили короля того, что принадлежало ему по праву. А воры и клятвопреступники у нас вне закона. Впрочем, мне жаль их. Я готов заплатить виру за их семьи и дома – после того, как мне доставят сокровища.

– Что? – воскликнул Рандвар. – Да как ты смеешь, убийца?!

Королевские дружинники заворчали. Тарасмунд положил руку на плечо юноши и сказал, обращаясь к Эрманариху:

– Мы требуем двойной виры за то зло, которое ты учинил. Принять меньше нам не позволит честь. А что до сокровищ, их владельца изберет большое вече, и, каким бы ни было его решение, все мы должны будем подчиниться ему.

– Я не собираюсь торговаться с тобой, – произнес ледяным тоном Эрманарих. – Согласен ты с моим предложением или нет, все одно – убирайся, пока не пожалел о своей дерзости!

Скиталец, выступив вперед, снова воздел копье над головой, призывая к молчанию. Лицо его пряталось в тени шляпы, складки синего плаща походили на два огромных крыла.

– Слушайте меня, – провозгласил он. – Боги справедливы. Они карают смертью тех, кто нарушает законы и глумится над беспомощными. Слушай меня, Эрманарих. Твой час близок. Слушай меня, если не хочешь потерять королевство!

По зале пронесся ропот. Воины боязливо переглядывались, делали в воздухе охранительные знаки, крепче стискивали древки копий и рукояти клинков. В дымном полумраке все-таки было видно, что у многих в глазах появился страх: ведь прорицал не кто иной, как Скиталец.

Потянув короля за рукав, Сибихо вновь что-то шепнул ему, и Эрманарих вновь кивнул. Протянув в сторону Скитальца указательный палец, он произнес так громко, что от стропил отразилось эхо:

– Бывали времена, старик, когда ты гостил в моем доме, а потому не пристало тебе угрожать мне. Вдобавок ты глуп, что бы ни болтали о тебе дети, женщины и выжившие из ума деды, – ты глуп, если думаешь запугать меня. Говорят, будто ты на деле – Водан. Ну и что? Я верю не в каких-то там богов, а только в собственную силу.

Он вскочил и выхватил из ножен меч.

– Давай сразимся в честном бою, старый плут! – крикнул он. – Ну? Сразись со мной один на один, и я разрублю пополам твое копье и пинками прогоню тебя прочь!

Скиталец не шелохнулся, лишь дрогнуло копье в его руке.

– На то нет воли Вирд, – прошептал он. – Но я предупреждаю тебя в последний раз: ради благополучия готов – помирись с теми, кого ты оскорбил.

– Я помирюсь с ними, если они того захотят, – усмехнулся Эрманарих. – Ты слышал меня, Тарасмунд? Что скажешь?

Тойринг огляделся. Рандвар напоминал затравленного собаками волка, Скиталец словно превратился в каменного идола, Сибихо нагло ухмылялся со своей скамьи.

– Я отказываюсь, – хрипло проговорил Тарасмунд.

– Тогда вон отсюда, вы все. Или ждете, чтобы вас вытолкали взашей?

Рандвар обнажил клинок, Тарасмунд потянулся за своим. Дружинники короля подступили ближе. Скиталец воскликнул:

– Мы уйдем, потому что желаем готам добра. Подумай, король, подумай хорошенько, пока ты еще король.

Он направился к двери. Эрманарих расхохотался. Его раскатистый смех долго отдавался в ушах троих миротворцев.

1935 г.

Мы с Лори гуляли в Центральном парке. Природа с нетерпением ожидала весну. Кое-где по-прежнему лежал снег, но во многих местах из земли уже пробивалась зеленая трава. На деревьях и кустах набухали почки. Высотные здания сверкали, точно свежевымытые, а разрозненные облачка на голубом небе устроили своеобразную регату. Легкий мартовский морозец румянил щеки и покалывал кожу.

Но мыслями я находился не здесь, а в той, давно минувшей зиме.

Лори сжала мою руку.

– Не надо, Карл.

Я понимал, что она старается, как может, разделить со мной мою боль.

– А что мне было делать? – отозвался я. – Я же говорил тебе, Тарасмунд попросил меня отправиться вместе с ними. Ответив отказом, как бы я мог потом спокойно спать?

– А сейчас ты спишь спокойно? О’кей, может, ничего страшного и не случилось. Но ты вмешался, ты пытался предотвратить конфликт.

– Блаженны несущие мир, как учили меня в воскресной школе.

– Столкновения не избежать. Оно описывается в доброй половине тех поэм и преданий, которые ты изучаешь.

Я пожал плечами.

– Поэмы, предания, – как отличить, где в них истина, а где вымысел? Да, истории известно, чем кончил Эрманарих. Но впрямь ли Сванхильд, Хатавульф и Солберн умерли той смертью, о которой повествует сага? Если что-либо подобное и произошло в действительности, а не является продуктом романтического воображения более поздней эпохи, впоследствии добросовестно записанным хронистом, то где доказательства того, что это произошло именно с ними? – Я прокашлялся. – Патруль охраняет время, а я устанавливаю подлинность событий, которые нуждаются в охране.

– Милый, милый, – вздохнула Лори, – ты принимаешь все слишком близко к сердцу, а потому чувства одерживают в тебе верх над здравым смыслом. Я думала – и думаю… Конечно, я не была там, но, быть может, благодаря такому стечению обстоятельств, вижу то, что ты… предпочитаешь не видеть. Все, о чем ты сообщал в своих докладах, свидетельствует: поступки людей определяются их неосознанным стремлением к одной-единственной, общей цели. Если бы тебе, как богу, суждено было убедить короля, ты бы убедил его. А так континуум воспротивился твоему вмешательству.

– Континуум – штука гибкая; какое значение имеют для него жизни нескольких варваров?

– Не притворяйся, Карл, ты все понимаешь. Меня мучает бессонница, я боюсь за тебя и не могу от страха заснуть. Ты совсем рядом с запретным. Может статься, ты уже перешагнул порог.

– Ерунда, временные линии подстроятся под изменение.

– Если бы было так, кому понадобился бы Патруль? Ты отдаешь себе отчет в том, чем рискуешь?

Отдаю ли? Да. Ключевые точки, или узлы, расположены там, где становится важным, какой гранью упадет игральная кость. И разглядеть их зачастую отнюдь не просто.

В памяти моей, словно утопленник на поверхность, всплыл подходящий пример, который приводил кадетам из моей эпохи инструктор в Академии.

Вторая мировая война имела серьезнейшие последствия. Прежде всего она позволила Советам подчинить себе половину Европы. Ядерное оружие было не в счет, поскольку оно не было связано с войной напрямую и все равно появилось бы где-то в те же годы. Военно-политическая ситуация породила события, которые оказали влияние на последующее развитие человечества в течение сотен и сотен лет, а из-за того что будущие столетия, естественно, обладали собственными ключевыми точками, влияние Второй мировой распространялось как бы волнообразно и бесконечно.

Тем не менее Уинстон Черчилль был прав, называя сражения 1939–1945 годов «ненужной войной». Да, к ее возникновению привела слабость западных демократий. Однако они продолжали бы мирно существовать, если бы к власти в Германии не пришли нацисты. А это политическое движение, поначалу малочисленное и презираемое, потом какое-то время преследовавшееся правительством Веймарской республики, не добилось бы успеха, не победило бы в стране Баха и Гете без Адольфа Гитлера. Отцом же Гитлера был Алоис Шикльгрубер, незаконнорожденный сын австрийского буржуа и его служанки…

Но если предотвратить их интрижку, что не представляет никакой сложности, то ход истории изменится коренным образом. Мир к 1935 году будет совершенно иным. Вполне возможно, в некотором отношении он будет лучше настоящего. Я могу вообразить, что люди так и не вышли в космос; впрочем, и в нашем мире до этого еще далеко. Но я не в силах поверить в то, что это изменение поможет осуществить какую-нибудь из множества романтических и социалистических утопий.

Ну да ладно. Если я как-то повлиял на римскую эпоху, то в ней я по-прежнему буду существовать, но, возвратившись в этот год, могу обнаружить, что моя цивилизация словно испарилась. И Лори со мной не будет…

– Я не рискую, – возразил я, возвратившись мысленно к разговору с Лори. – Начальство читает мои доклады, в которых все описано в подробностях, и наверняка одернет меня, если я вдруг сверну в сторону.

В подробностях? А разве нет? В докладах описываются все мои наблюдения и действия; я ничего не утаиваю, лишь избегаю проявлять свои чувства. Но по-моему, в Патруле не приветствуется публичное битье себя кулаком в грудь. К тому же никто не требовал от меня схоластической скрупулезности.

Я вздохнул.

– Послушай, – сказал я, – мне прекрасно известно, что я – обыкновенный филолог. Но там, где я могу помочь – не подвергая никого опасности, – я должен это сделать. Ты согласна?

– Ты верен себе, Карл.

Минуту-другую мы молчали. Потом она воскликнула:

– Ты хоть помнишь, что у тебя отпуск? А в отпуске людям положено отдыхать и наслаждаться жизнью. Я кое-что придумала. Сейчас расскажу, а ты не перебивай.

Я увидел в глазах Лори слезы и принялся смешить ее, надеясь вернуть то радостное возбуждение, которое зачем-то уступило место печали.

366–372 гг.

Тарасмунд привел свой отряд к Хеороту и распустил людей по домам. Скиталец тоже не стал задерживаться.

– Действуй осмотрительно, – посоветовал он на прощание. – Выжидай. Кто знает, что случится завтра?

– Сдается мне, ты, – сказал Тарасмунд.

– Я не бог.

– Ты говорил мне это не один раз. Кто же ты тогда?

– Я не могу открыться тебе. Но если твой род чем-то мне обязан, уплаты долга я потребую с тебя: поклянись, что будешь осторожен.

Тарасмунд кивнул.

– Иного мне все равно не остается. Понадобится немало времени, чтобы настроить всех готов против Эрманариха. Ведь большинство пока отсиживается в своих домах, уповая на то, что беда обойдет их кров стороной. Король, должно быть, не отважится бросить мне вызов, ибо еще недостаточно силен. Мне нужно опередить его, но не тревожься: мне ведомо, что шагом можно уйти дальше, чем убежать бегом.

Скиталец стиснул его ладонь, раскрыл рот, словно собираясь что-то сказать, моргнул, отвернулся и пошел прочь. Тарасмунд долго глядел ему вслед.

Рандвар поселился в Хеороте и на первых порах был ходячим укором вождю тойрингов. Но молодость взяла свое, и скоро они с Хатавульфом и Солберном сделались закадычными друзьями и вместе проводили дни в охотничьих забавах, состязаниях и веселье. Как и сыновья Тарасмунда, Рандвар часто виделся со Сванхильд.

Равноденствие принесло с собой ледоход на реке, подснежники на земле и почки на деревьях. Зимой Тарасмунд почти не бывал дома: он навещал знатных тойрингов и вождей соседних племен и вел с ними тайные разговоры. Но по весне он занялся хозяйством и каждую ночь дарил радость Эреливе.

Настал день, когда он радостно воскликнул:

– Мы пахали и сеяли, чистили и строили, заботились о скоте и выгоняли его на пастбища. Теперь можно и отдохнуть! Завтра отправляемся на охоту!

На рассвете, на глазах у людей, он поцеловал Эреливу, вскочил в седло и под лай собак, ржание лошадей и хриплые звуки рогов пустил коня вскачь. Достигнув поворота, он обернулся и помахал возлюбленной.

Вечером она увидела его снова, но он был холоден и недвижен.

Воины, которые принесли его на носилках из двух копий, покрытых сверху плащом, угрюмо поведали Эреливе, как все произошло. Отыскав на опушке леса след дикого кабана, охотники устремились в погоню. Когда они наконец настигли зверя, то сразу поняли, что гнались за ним не зря. Им попался могучий вепрь с серебристой щетиной и изогнутыми, острыми как нож клыками. Тарасмунд возликовал. Но кабан не стал дожидаться, пока его прикончат, и напал сам. Он распорол брюхо лошади Тарасмунда, и та повалилась на землю, увлекая за собой вождя. Тарасмунд оказался придавленным и не сумел увернуться от кабаньих клыков.

Охотники убили вепря, но многие из них бормотали себе под нос, что, верно, Эрманарих, по совету лукавого Сибихо, наслал на них демона из преисподней. Раны Тарасмунда были слишком глубоки, чтобы пытаться остановить кровотечение. Смерть наступила быстро; вождь едва успел попрощаться с сыновьями.

Женщины разразились плачем. Эрелива укрылась у себя, чтобы никто не видел ее слез; глаза Ульрики были сухи, но она словно окаменела от горя.

Дочь Атанарика, как и подобало супруге вождя, омыла мертвое тело и приготовила его к погребению, а друзья Эреливы тем временем поспешно увезли молодую женщину из Хеорота и вскоре выдали ее замуж за вдовца-крестьянина, детям которого нужна была мать и который жил достаточно далеко от дворца. Однако ее десятилетний сын Алавин выказал редкое для его возраста мужество и остался в Хеороте. Хатавульф, Солберн и Сванхильд оберегали его от гнева Ульрики и тем завоевали искреннюю любовь мальчика.

Весть о гибели Тарасмунда разлетелась по всей округе. В зале дворца, куда принесли из льдохранилища тело вождя, собралось великое множество людей. Воины, которыми командовал Лиудерис, положили Тарасмунда в могилу, опустили туда его меч, копье, щит, шлем и кольчугу, насыпали груды золота, серебра, янтаря, стекла и римских монет. Старший сын погибшего, Хатавульф, заколол коня и собаку, которые будут теперь сопровождать отца в его загробных странствиях. В святилище Водана ярко вспыхнул жертвенный огонь, а над могилой Тарасмунда вознесся высокий земляной курган. Тойринги несколько раз проскакали вокруг него, стуча клинками о щиты и завывая по-волчьи.

Поминки продолжались три дня. В последний день появился Скиталец.

Хатавульф уступил ему трон, Ульрика поднесла чашу с вином. В сумрачной зале установилось почтительное молчание, и Скиталец выпил за погибшего, за матерь Фрийю и за благополучие дома. Посидев немного, он поманил к себе Ульрику, что-то прошептал ей, и они вдвоем покинули залу и уединились на женской половине.

Снаружи смеркалось, а в комнате уже было почти совсем темно. Ветерок, задувавший в открытые окна, доносил запахи листвы и сырой земли, слышны были трели соловья, но Ульрика воспринимала их будто во сне. Она взглянула на ткацкий станок, на котором белел кусок полотна.

– Что еще уготовила нам Вирд? – спросила она тихо.

– Ты будешь ткать саван за саваном, – откликнулся Скиталец, – если не переставишь челнок.

Она повернулась к нему.

– Я? – В ее голосе слышалась горькая насмешка. – Я всего лишь женщина. Тойрингами правит мой сын Хатавульф.

– Вот именно. Твой сын. Он молод и видел куда меньше, чем в его годы отец. Но ты, Ульрика, дочь Атанарика и жена Тарасмунда, мудра и сильна, у тебя есть терпение, которому приходится учиться всем женщинам. Если захочешь, ты можешь помогать Хатавульфу советами. Он… привык прислушиваться к твоим словам.

– А если я снова выйду замуж? Его гордость тогда воздвигнет между нами стену.

– Мне кажется, ты сохранишь верность мужу и за могилой.

Ульрика поглядела в окно.

– Но я не хочу, я сыта всем этим по горло… Ты просишь меня помочь Хатавульфу и его брату. Что мне сказать им, Скиталец?

– Удерживай их от неразумных поступков. Я знаю, тебе нелегко будет отказаться от мысли отомстить Эрманариху, Хатавульфу же – гораздо труднее. Но ты ведь понимаешь, Ульрика, что без Тарасмунда вы обречены на поражение. Убеди сыновей, что, если не ищут собственной смерти, они должны помириться с королем.

Ульрика долго молчала.

– Ты прав, – произнесла она наконец, – я попытаюсь. – Она взглянула ему в глаза. – Но тебе ведомо, чего я желаю на самом деле. Если нам представится возможность причинить Эрманариху зло, я буду первой, кто призовет людей к оружию. Мы никогда не склонимся перед ним и не станем покорно сносить новые обиды. – Слова ее падали точно камни. – Тебе это известно, ибо в жилах моих сыновей течет твоя кровь.

– Я сказал то, что должен был сказать – Скиталец вздохнул. – Отныне поступай как знаешь.

Они возвратились в залу, а поутру Скиталец ушел из Хеорота.

Ульрика вняла его совету, хотя сердце ее переполняла злоба. Ей пришлось помучиться, прежде чем она сумела доказать Хатавульфу и Солберну правоту Скитальца. Братья твердили о бесчестье и о своих добрых именах, но услышали от матери, что смелость вовсе не то же самое, что безрассудство. У них, молодых и неопытных, не получится убедить большинство готов примкнуть к заговору против короля. Лиудерис, которого позвала Ульрика, с неохотой, но поддержал ее.

Ульрика заявила сыновьям, что они не посмеют своим сумасбродством погубить отцовский род. Надо заключить с королем сделку, уговаривала она. Пусть противников рассудит большое вече; если Эрманарих согласится с его решением, значит они могут жить более-менее спокойно. Те, кто погиб, приходятся им дальними родственниками; вира, какую обещал заплатить король, не такая уж и маленькая; многие вожди и землепашцы будут рады, что сыновья Тарасмунда не стали затевать междоусобную войну, и начнут уважать их самих по себе, а не только из-за принадлежности к славном роду.

– Но ты помнишь, чего боялся отец? – спросил Хатавульф. – Эрманарих не уймется, пока не подчинит нас своей воле.

Ульрика плотно сжала губы.

– Разве я утверждала, что вы должны беспрекословно повиноваться ему? – проговорила она чуть погодя. – Клянусь волком, которого обуздал Тивас: пусть только попробует подступиться к нам! Однако ему не откажешь в сообразительности. Думаю, он будет избегать стычек.

– А когда соберется с силами?

– Ну, на это ему понадобится время, да и мы не будем сидеть сложа руки. Помните, вы молоды. Если даже ничего не случится, вы просто-напросто переживете его. Но, может статься, столь долго ждать не потребуется. Он постареет…

День за днем, неделю за неделей увещевала Ульрика своих сыновей, пока те не согласились исполнить ее просьбу.

Рандвар обвинил их в предательстве. Разгорелась ссора, и в ход едва не пошли кулаки. Сванхильд бросилась между юношами.

– Вы же друзья! – закричала она.

Ворча, меряя друг друга свирепыми взглядами, драчуны постепенно утихомирились.

Позднее Сванхильд увела Рандвара гулять. Они шли по лесной тропинке, вдоль которой росла ежевика. Деревья, шелестя листвой, ловили солнечный свет, звонко пели птицы. Золотоволосая, с большими небесно-голубыми глазами на прелестном личике, Сванхильд двигалась легкой поступью лани.

– Почему ты такой печальный? – спросила она. – Смотри, какой сегодня чудесный день!

– Но те, кто воспитал меня, лежат неотмщенные, – пробормотал Рандвар.

– Они знают, что рано или поздно ты отомстишь за них, а потому могут ждать хоть до скончания времен. Ты хочешь, чтобы люди, произнося твое имя, вспоминали и о них. Так потерпи… Смотри! Ой, какие бабочки! Словно закат сошел с небес!

Былой приязни в отношении Рандвара к Хатавульфу с Солберном уже не было, но в общем и целом он неплохо уживался с ними. В конце концов, они были братьями Сванхильд.

Из Хеорота к королевскому двору отправили посланцев, у которых хорошо подвешены были языки. На удивление всем, Эрманарих пошел на уступки, как будто почувствовал, что после гибели Тарасмунда может действовать помягче прежнего. От уплаты двойной виры он отказался: это означало бы признать свою вину. Однако, сказал он, если те, кому известно, где находятся сокровища, привезут его на большое вече, король покорится воле народа.

Ведя с Эрманарихом переговоры о мире, Хатавульф, подстрекаемый Ульрикой, деятельно готовился к возможному столкновению. Так продолжалось до самого веча, которое собралось после осеннего равноденствия.

Король потребовал сокровища себе. Существует древний обычай, напомнил он, по которому все, что добыл, сражаясь за своего господина, тот или иной человек, доставалось господину, а уж он потом разбирается, кого и как наградить. Иначе войско распадется, ибо каждый ратник будет думать о добыче, а не о славе на поле брани, начнутся свары и поединки. Эмбрика и Фритла знали об этом обычае, однако решили повести дело по-своему.

Когда Эрманарих закончил, поднялись люди Ульрики. Король изумился: он никак не предполагал, что их будет так много. Один за другим они разными словами говорили об одном и том же. Да, гунны и их союзники аланы были врагами готов. Но в том году сражался с ними не Эрманарих, а Эмбрика с Фритлой, которые с тем же успехом могли уйти не в военный, а в торговый поход. Они честно завоевали сокровища, и те принадлежат им по праву.

Долгим и жарким был спор, который велся то у Камня Тиваса, то в шатрах племенных вождей. Речь шла не просто о соблюдении закона предков, а о том, чья возьмет. Ульрика устами своих сыновей и их посланцев сумела убедить немало готов в том, что, хотя Тарасмунд погиб – именно потому, что он погиб, – для них будет лучше, если верх одержит не король. Тем не менее разногласий было не перечесть. В итоге вече разделило сокровища на три равные доли: Эрманариху и сыновьям Эмбрики и Фритлы. А раз те пали под мечами королевских дружинников, их доли переходят к приемному сыну Эмбрики Рандвару. Так Рандвар за одну ночь сделался богачом.

Эрманарих покинул вече в весьма мрачном расположении духа. Люди боялись заговаривать с ним. Первым набрался храбрости Сибихо. Он попросил у короля дозволения побеседовать с ним наедине. Что они обсуждали, никто не знал, но после разговора с вандалом Эрманарих заметно повеселел.

Узнав об этом, Рандвар пробормотал, что, когда ласка довольна, птицам надо остерегаться. Однако год завершился мирно.

Летом следующего случилась странная вещь. На дороге, которая бежала от Хеорота на запад, показался Скиталец. Лиудерис выехал ему навстречу, чтобы приветствовать и проводить во дворец.

– Как поживают Тарасмунд и его родня? – справился гость.

– Что? – Лиудерис опешил. – Тарасмунд мертв, господин. Разве ты забыл? Ты ведь был на его поминках.

Седобородый старик тяжело оперся на копье. Окружавшим его людям почудилось вдруг, что день стал не таким теплым и светлым, каким был с утра.

– И правда, – прошептал Скиталец еле слышно, – совсем забыл.

Он передернул плечами, взглянул на всадников Лиудериса и сказал вслух:

– Запамятовал, с кем не бывает. Простите меня, но, похоже, я должен буду попрощаться с вами. Увидимся в другой раз. – Он круто развернулся и зашагал в ту сторону, откуда пришел.

Глядя ему вслед, люди делали в воздухе охранительные знаки. Немного спустя в Хеорот прибежал пастух, который рассказал, что встретился на выпасе со Скитальцем и что тот принялся расспрашивать его про гибель Тарасмунда. Никто не мог догадаться, что все это предвещает; работница-христианка, впрочем, сказала, что теперь, дескать, всяк видел – древние боги слабеют и умирают.

Как бы то ни было, сыновья Тарасмунда с почетом приняли Скитальца, когда он появился вновь, уже осенью. Они не осмелились спросить у него, почему он не навестил их раньше. Скиталец держался дружелюбнее обычного и вместо дня-двух провел в Хеороте целых две недели, уделяя особое внимание Сванхильд и Алавину.

Но с ними он смеялся и шутил, а о серьезном разговаривал, разумеется, с Хатавульфом и Солберном. Он побуждал братьев отправиться на запад, как поступил в молодые годы их отец.

– Пребывание в римских провинциях пойдет вам только на пользу, а заодно вы возобновите дружбу со своей родней среди визиготов, – увещевал он. – Если хотите, я буду сопровождать вас, чтобы вы нигде не попали впросак.

– Боюсь, ничего не выйдет, – ответил Хатавульф. – Во всяком случае, не в этом году. Гунны становятся все сильнее и нахальнее и снова подбираются к нашим поселениям. Знаешь сам, как мы относимся к королю, но Эрманарих прав: пришла пора опять взяться за меч. А мы с Солберном не из тех, кто может прохлаждаться, когда другие сражаются.

– Да уж, – подтвердил его брат, – и потом, до сих пор король сидел смирно, однако любви он к нам не питает. Если нас ославят как трусов или лентяев и если ему вздумается однажды посчитаться с нами, кто тогда встанет на нашу защиту?

Скиталец явно опечалился.

– Что ж, – сказал он наконец, – Алавину исполняется двенадцать. Чтобы отправиться с вами, он еще молод, а вот в компанию мне годится как раз. Отпустите его со мной.

Братья согласились, а Алавин запрыгал от радости. Наблюдая, как он кувыркается, Скиталец покачал головой и пробормотал:

– Как он похож на Йорит! Ну да, он родня ей по отцу и по матери. Вы с Солберном ладите с ним? – неожиданно спросил он Хатавульфа.

– Конечно, – отозвался изумленный вождь. – Он славный паренек.

– И вы никогда с ним не ссорились?

– Почему, ссорились, по всяким пустякам. – Хатавульф погладил светлую бородку. – Наша мать недолюбливает его. Но пускай себе тешится старыми обидами; глупцы могут болтать что угодно, однако мы слушаем ее лишь тогда, когда ее советы кажутся нам разумными.

– Храните вашу дружбу. – Скиталец скорее молил, нежели советовал или приказывал. – На свете мало найдется сокровищ дороже ее.

Он сдержал свое слово и возвратился по весне. Хатавульф снарядил Алавина в дальний путь, дал ему коней, сопровождающих, золото и меха для продажи. Скиталец показал драгоценные дары, которые взял с собой, сказав, что они помогут завязать знакомства в чужих краях. Прощаясь, он крепко обнял обоих братьев и привлек к себе Сванхильд.

Они долго смотрели вслед уходящему каравану. Рядом с седоголовым стариком в синем плаще Алавин выглядел совсем юным. И всех троих посетила одна и та же мысль: по вере предков, Водан был богом, который забирает на тот свет души умерших.

Но миновал год, и Алавин вернулся домой в целости и сохранности. Он вытянулся, стал шире в плечах, голос его погрубел; он то и дело принимался рассказывать о том, что видел, слышал и испытал на чужбине.

Новости Хатавульфа и Солберна были не слишком радостными. Война с гуннами пошла вовсе не так, как ожидалось. Ловкие наездники, издавна пользовавшиеся шпорами, гунны научились сражаться в едином строю и подчиняться приказам. Им не удалось одолеть готов ни в одном из многочисленных сражений, но они нанесли противнику немалый урон, и говорить о том, что они потерпели поражение, было бы преждевременно. Измученные непрекращавшимися набегами кочевников, голодные, оставшиеся без добычи воины Эрманариха вынуждены были уйти восвояси. Иными словами, война закончилась ничем.

А потому люди вечер за вечером с восторгом внимали Алавину. Его рассказы о Риме казались грезами наяву. Порой, однако, Хатавульф и Солберн хмурились, Рандвар и Сванхильд обменивались недоуменными взглядами, а Ульрика сердито фыркала. В самом деле, почему Скиталец избрал именно такой путь?

Когда они путешествовали с Тарасмундом, то поплыли прямиком в Константинополь. А сейчас он начал с того, что привел караван к визиготам, где тойринги задержались на несколько месяцев. Они засвидетельствовали свое почтение язычнику Атанарику, но чаще их видели при дворе христианина Фритигерна. Последний был, как уже говорилось, не только моложе своего соперника, но и превосходил его по числу подданных; Атанарик же, как и в былые года, ревностно искоренял христианство в своих землях.

Получив наконец разрешение пересечь границы империи и переправившись через Дунай, Скиталец направился в Моэзию, где свел Алавина с готскими приверженцами Ульфилы. Потом они все-таки, но ненадолго, заглянули в Константинополь. Попутно Скиталец растолковал юноше обычаи и нравы римлян. Поздней осенью они возвратились ко двору Фритигерна, там и перезимовали. Визигот хотел окрестить их, и Алавин чуть было не поддался на его уговоры, находясь под впечатлением величественных соборов и прочих чудес, какие ему довелось узреть на берегах Золотого Рога, но в конечном счете отказался под тем предлогом, что не желает ссоры с братьями. Фритигерн не обиделся на его отказ и сказал лишь: «Наступит день, когда для тебя все переменится».

По весне, дождавшись, пока высохнет грязь на дорогах, Скиталец привел караван обратно в Хеорот – и исчез.

Тем летом Хатавульф женился на Анслауг, дочери вождя тайфалов. Эрманарих тщетно старался расстроить их брак.

А вскоре Рандвар попросил Хатавульфа о разговоре наедине. Они оседлали коней и поскакали туда, где бродил по пастбищам скот. День выдался ветреный, и по рыжевато-коричневой луговой траве будто пробегали волны. По небу проносились снежно-белые облака, отбрасывая мимолетные тени на землю внизу. Из-под конских копыт взлетали птицы, высоко в поднебесье кружил, высматривая добычу, ястреб. Прохладный ветер нес на своих крыльях запах прогретой солнцем почвы.

– Сдается мне, я знаю, чего ты хочешь, – прервал молчание Хатавульф.

Рандвар провел пятерней по копне рыжих волос.

– Сванхильд в жены, – пробормотал он.

– Хм… Она вроде бы всегда рада тебе.

– Мы с ней… – Рандвар запнулся. – Ты не прогадаешь. Я богат, а у гройтунгов меня ожидают поля и пашни.

Хатавульф нахмурился.

– Гройтунги далеко, а тут мы все вместе.

– Многие люди пойдут за мной. Ты потеряешь товарища, но приобретешь союзника.

Хатавульф продолжал размышлять. Тогда Рандвар воскликнул:

– Не обессудь, но ты не волен разлучить наши сердца. Так что лучше будь заодно с Вирд.

– До чего же ты опрометчив, – проговорил вождь не без приязни, к которой, впрочем, примешивался укор. – Эта вера в то, что для крепкого супружества достаточно одних только чувств мужчины и женщины, выдает твое безрассудство. Предоставленный сам себе, каких дел ты можешь натворить?

Рандвар побледнел. Останавливая поток резких слов, готовых сорваться у юноши с языка, Хатавульф положил руку ему на плечо и сказал:

– Не обижайся. Я всего лишь хотел, чтобы ты все как следует обдумал. – Он улыбнулся печальной улыбкой. – Да, это не в твоих привычках, но все же попытайся – ради Сванхильд.

Смолчав, Рандвар доказал, что умеет сдерживаться.

Когда они вернулись, им навстречу выбежала Сванхильд. Она припала к колену брата и заглянула ему в лицо.

– О, Хатавульф, ты дал согласие? Я знала, знала! Ты доставил мне такую радость!

Свадьбу сыграли осенью в Хеороте. Сванхильд немного расстроило отсутствие Скитальца. Она заранее решила, что их с мужем благословит не кто иной, как он. Ибо разве не он был хранителем рода?

Рандвар отправил своих людей на восток, и они выстроили новый дом на месте сожженного жилища Эмбрики и обставили его так, как подобало вождю. Молодые приехали туда в сопровождении многочисленных спутников. Сванхильд перешагнула порог, держа в руках еловые ветки – ими она призывала на дом благословение Фрийи. Рандвар задал пир для всех, кто жил по соседству. Постепенно они начали свыкаться со своим изменившимся положением.

Рандвар горячо любил красавицу-жену, но вынужден был частенько покидать ее. Он разъезжал по округе, знакомился поближе с соседями; если человек казался ему подходящим, он заводил с ним разговор о том, что его всего сильнее волновало, и речь у них шла не о скоте, не о торговле, даже не о гуннах.

В один пасмурный день накануне солнцестояния, когда с неба на стылую землю сыпались редкие снежинки, во дворе залаяли собаки. Взяв копье, Рандвар вышел посмотреть, кого принесла нелегкая; его сопровождали двое плотно сбитых крестьянских парней, тоже с копьями в руках. Увидев около дома высокую фигуру в плаще, Рандвар опустил оружие.

– Привет тебе! – воскликнул он. – Добро пожаловать!

На голос мужа выбежала Сванхильд, спеша узнать, чему так обрадовался Рандвар. Ее глаза, волосы, что выбивались из-под платка, и белое платье, облегавшее гибкий стан, словно разогнали немного серый сумрак дня.

– Ой, Скиталец, милый Скиталец, добро пожаловать в наш дом!

Когда он приблизился, Сванхильд смогла разглядеть его лицо, все время остававшееся в тени шляпы, и испуганно прижала руку к губам.

– Ты исполнен печали, – выдохнула она. – Что случилось?

– Прости меня, – ответил он; его слова падали, как камни, – но не обо всем я могу говорить с вами. Я не пришел к вам на свадьбу, чтобы не омрачать ее своей грустью. Теперь же… Рандвар, я добирался к тебе по нетореной дороге. Позволь мне передохнуть. Давай просто посидим, выпьем чего-нибудь горячего и повспоминаем прошлое.

Вечером, когда кто-то запел песню о последнем набеге на гуннов, Скиталец вроде бы слегка оживился. Сам он, как обычно, повествовал о заморских краях, но слушателям порой казалось, что он принуждает себя говорить.

– Я жду не дождусь, чтобы тебя услышали мои дети, – вздохнула Сванхильд, забыв, похоже, о том, что еще даже не в тягости. Скиталец почему-то вздрогнул, и на миг ей стало страшно.

На следующий день он уединился с Рандваром и проговорил с ним чуть ли не до вечера. Гройтунг потом сказал жене так:

– Он снова и снова предостерегал меня насчет Эрманариха. Мол, здесь мы – на королевских землях, сил у нас мало, а богатство привлекает завистливые взгляды. Он хочет, чтобы мы бросили дом и переселились к западным готам. В общем, ерунда. Скиталец Скитальцем, но доброе имя важнее. Он знает о том, что я подбиваю людей против короля, уговариваю их держаться друг за друга и, если понадобится, сражаться. Он считает, что я спятил, потому что рано или поздно о моих замыслах станет известно королю.

– Что ты ему ответил? – спросила Сванхильд.

– Ну, я сказал, что готы – свободные люди, а потому могут говорить о чем угодно, и добавил, что мои приемные родители до сих пор не отомщены. Если богам не до справедливости, то за них воздадут убийце по заслугам люди.

– Ты бы послушал его, Рандвар. Ему ведь ведомо то, чего мы никогда не узнаем.

– Но я же не собираюсь действовать сгоряча! Я подожду; может, все решится само собой. Люди часто уходят из жизни безвременно; если умирают такие, как Тарасмунд, то почему бы не сдохнуть Эрманариху? Нет, милая, мы не покинем землю, которая принадлежит нашим не рожденным пока сыновьям. Значит, мы должны быть готовы защищать ее. – Рандвар привлек Сванхильд к себе. – Кстати, – усмехнулся он, – не пора ли нам подумать о детях?

Потратив на бесплодные увещевания несколько дней, Скиталец в конце концов распрощался с Рандваром.

– Когда мы увидим тебя снова? – спросила у него Сванхильд с порога.

– Я… – Он запнулся. – Я… О девушка, похожая на Йорит! – Он обнял ее, поцеловал и торопливо пошел прочь. Передавали потом, что он плакал.

Но к тойрингам он прибыл прежним, несгибаемым и непреклонным Скитальцем. Он провел среди них не месяц и не два, то появляясь в Хеороте, то навещая простых крестьян, коробейников или моряков.

Надо признать, что его слова с трудом находили отклик в сердцах тойрингов. Скиталец хотел, чтобы они крепили связи с Западом. Он говорил, что, помимо выгод от торговли, у них всегда будет место, куда переселиться, если, паче чаяния, на них нападут хотя бы те же гунны. Он убеждал их послать к Фритигерну людей и припасы – так, на всякий случай; настаивал на том, чтобы под рукой всегда имелись снаряженные в путь корабли и повозки; рассказывал всем, кто согласен был его слушать, о землях, через которые пролегает дорога к визиготам.

Остготы удивлялись и терялись в догадках. Они сомневались, что торговля со столь отдаленным племенем окажется выгодной, а потому не желали рисковать своими богатствами. О том же, чтобы куда-то переезжать, нечего было и думать. Бросить дома, поверив какому-то Скитальцу? Да кто он такой, чтобы ему верить? Его часто называют богом; по слухам, он явился к тойрингам давным-давно, в незапамятные времена, но кто он? Может, тролль или чернокнижник? Или – как утверждали некоторые христиане – дьявол, посланный обольщать людей и сбивать их с толку? Или обыкновенный выживший из ума старик?

Однако кое-кто, внимая его речам, все же задумывался; нашлись и такие – молодые парни, – кого он сумел заразить своим безумием. Первым среди них был Алавин. Хатавульфа тоже обуяла жажда странствий; Солберн пока сохранял здравый рассудок.

Скиталец убеждал, улещивал, угрожал. К осеннему равноденствию он уже мог пожинать плоды своих трудов. Золото и припасы были переправлены к Фритигерну; на следующий год к нему же отправится Алавин, чтобы договориться о расширении торговли; если вдруг возникнет необходимость, готы могли сняться с насиженных мест, почти не теряя времени на сборы.

– Ты положил на нас столько сил, – сказал как-то Скитальцу Хатавульф. – Если ты из богов, значит они устают не меньше нашего.

– Да, – вздохнул Скиталец, – и они погибнут вместе с миром.

– Ну, это произойдет наверняка не завтра.

– Минувшее засыпано осколками уничтоженных миров. Они гибнут из столетия в столетие. Я сделал для вас все, что мог.

В залу, чтобы попрощаться, вошла жена Хатавульфа Анслауг. Она держала у груди своего первенца. Скиталец долго глядел на малыша.

– Вот оно, будущее, – прошептал он. Никто не понял, что он разумел. Вскоре он ушел, опираясь на копье, по дороге, которую устилала гонимая ветром листва.

А какое-то время спустя по округе разнеслась весть, которая как громом поразила тех, кто обитал в Хеороте.

Эрманарих готовится к набегу на гуннов, именно к набегу, а не к войне с ними; поэтому его войско состояло лишь из королевских дружинников, нескольких сотен славных воинов, преданных своему господину. Он намеревался наказать гуннов за то, что они вновь затеяли возню на границах готских земель, ударить неожиданно, перебить скот и, если выйдет, спалить два-три становища. Прослышав о замысле короля, готы одобрительно кивали головами. Пора, давно пора проучить этих вшивых кочевников, чтобы они не зарились на чужой кусок!

Но поход Эрманариха завершился неожиданно быстро. Пройдясь огнем и мечом по землям гройтунгов, королевский отряд внезапно очутился у дома Рандвара.

Силы были явно неравными, и схватка не затянулась. Связав Рандвару руки за спиной и угощая его пинками, дружинники короля выгнали юношу на двор. Лицо его было залито кровью. Он убил троих из тех, кто напал на него, но у них был приказ взять его живым, а потому они не обнажали клинков и действовали дубинками и древками копий.

День клонился к вечеру. Задувал пронизывающий ветер, поднимались к небесам, заволакивая багровое солнце, клубы дыма. Посреди двора валялись тела погибших. Рядом с Эрманарихом, который гордо восседал на своем коне, стояла ошеломленная Сванхильд; ее стерегли двое королевских ратников. Она как будто не понимала, что происходит; должно быть, ей казалось, что она грезит, грезит наяву.

Рандвара швырнули наземь перед королем. Тот усмехнулся.

– Ну, что скажешь в свое оправдание?

Рандвар вскинул голову.

– Что не нападал тайком на того, кто не причинил мне никакого зла.

– Да? – Пальцы короля – он поглаживал бороду – побелели. – А разве пристало слуге злоумышлять на господина? Разве пристало ему подстрекать к неповиновению?

– Я ничего такого не делал, – пробормотал Рандвар с запинкой. Слова вставали колом в его пересохшем горле. – Я всего лишь оберегал честь и свободу готов…

– Изменник! – воскликнул Эрманарих и разразился напыщенной речью. Понурый Рандвар, похоже, и не пытался прислушаться к ней.

Заметив его безразличие, Эрманарих замолчал.

– Ладно, – сказал он чуть погодя. – Повесить его, как вора, и оставить на потеху воронью.

Сванхильд вскрикнула. Бросив на нее опечаленный взгляд, Рандвар ответил королю так:

– Если ты повесишь меня, я отправлюсь к моему предку Водану. Он отомстит за меня…

Эрманарих пнул его в лицо.

– Кончайте! – распорядился он.

Дружинники перекинули веревку через выдававшееся из-под крыши амбара стропило, надели на шею Рандвару петлю – и дернули. Он долго бился в петле, но наконец затих.

– Скиталец посчитается с тобой, Эрманарих! – крикнула Сванхильд. – Я проклинаю тебя проклятием вдовы и призываю на тебя, убийца, месть Водана! Скиталец, уготовь ему самую холодную пещеру в преисподней!

Гройтунги вздрогнули, схватились за талисманы, принялись чертить в воздухе охранительные знаки. Эрманариху тоже как будто стало не по себе, но тут подал голос Сибихо:

– Она зовет своего бесовского праотца? Так убейте ее! Полейте землю кровью, какая течет у нее в жилах!

– Верно, – согласился Эрманарих и отдал приказ.

Страх вынудил воинов поторопиться. Те, кто держал Сванхильд, повалили ее и оттащили на середину двора. Она мешком упала на камни. Понукаемые всадниками, издавая громкое ржание, к ней приблизились кони. Мгновение-другое – и по камням расплылось кровавое месиво, из которого торчали обломки костей.

Наступила ночь. Воины Эрманариха, празднуя победу, пировали во дворце Рандвара до утра; с рассветом они отыскали сокровище и забрали его с собой. Мертвый Рандвар глядел им вслед, покачиваясь на веревке над обезображенным телом Сванхильд.

Люди поспешно похоронили молодого вождя и его жену. Большинство гройтунгов дрожало от ужаса, но были среди них и такие, кто поклялся отомстить, а узнав о случившемся, к ним присоединились все до единого тойринги.

Братья Сванхильд не помнили себя от горя и ярости. Ульрика внешне сохраняла спокойствие, но сделалась молчаливей прежнего. Однако, когда нужно было сделать выбор и принять решение, она отозвала сыновей в сторонку и принялась в чем-то убеждать их.

Ближе к вечеру они втроем вошли в залу Хеорота.

– Мы решились, – сказал Хатавульф, – нашему терпению настал конец. Да, король будет ждать нападения, но, если верить очевидцам, его отряд едва ли превосходит численностью тех, кто собрался ныне в доме правителя тойрингов. Затаиться же означает дать Эрманариху время, на которое тот, без сомнения, рассчитывает, – время, чтобы покончить с любым возжелавшим свободы остготом.

Воины отозвались на слова Хатавульфа радостными криками. Юный Алавин кричал чуть ли не громче всех. Вдруг распахнулась дверь, и на пороге появился Скиталец. Велев последнему из сыновей Тарасмунда оставаться в Хеороте, он развернулся и скрылся в ветреной ночи.

Ничуть не устрашенные, Хатавульф и Солберн в сопровождении своих людей на рассвете выступили в путь.

1935 г.

Я бежал домой, к Лори. На следующий день, когда я возвратился с продолжительной прогулки, мне навстречу поднялся из моего кресла Мэнс Эверард. От дыма, исходившего от его трубки, першило в горле и щипало глаза.

– Вы? – искренне изумился я.

Примерно одного со мной роста, но шире в плечах, он буквально нависал надо мной – черный силуэт на фоне окна за спиной. Лицо его ничего не выражало.

– С Лори все в порядке, – успокоил он меня. – Я просто попросил ее поотсутствовать. Вам и без того несладко, чтобы еще переживать за нее. – Он взял меня за локоть. – Садитесь, Карл. Я так понимаю: из вас выжали все соки. Не хотите ли пойти в отпуск?

Рухнув в кресло, я уставился на ковер под ногами.

– Надо бы. Конечно, я с удовольствием, но сначала… Господи, до чего же мерзко!..

– Нет.

– Что? – Я недоуменно посмотрел на Эверарда. Он возвышался надо мной, расставив ноги и уперев руки в бока. – Говорю вам, я не могу.

– Можете и пойдете, – проворчал он. – Прямо отсюда вы отправитесь со мной на базу, как следует выспитесь, но безо всяких транквилизаторов, потому что должны почувствовать то, что произойдет. Вам понадобится обостренное до предела восприятие. Учтите, от вас требуется усвоить урок. Если вы подкачаете, если не пропустите эту боль через себя, то никогда не избавитесь от нее. Вы превратитесь в одержимого. Но, ради Патруля, Лори и себя самого, вы заслуживаете лучшей участи.

– О чем вы говорите? – спросил я, стараясь справиться с охватившей меня паникой.

– Вам придется закончить то, что вы начали. И чем раньше, тем лучше. Что у вас будет за отпуск, если над вами будет висеть незаконченное дело? Вы сойдете с ума, и все. Так что за работу; развяжитесь с ней как можно скорее, и тогда вы сможете полноценно отдохнуть.

Я помотал головой – не отрицательно, а озадаченно.

– Я где-то ошибся? Где? Я же регулярно представлял свои отчеты. Если меня повело в сторону, почему никто не указал мне на это?

– Именно затем я и явился к вам, Карл. – На лице Эверарда мелькнула тень сочувствия. Он уселся напротив и принялся вертеть в руках трубку.

– Случайные временные петли зачастую представляют собой весьма и весьма хитрое сплетение обстоятельств, – проговорил он. Голос его прозвучал мягко, но смысл фразы заставил меня встрепенуться. Эверард кивнул. – Да, мы имеем как раз такой случай. Путешественник во времени стал причиной тех самых событий, которые послан был изучать.

– Но… каким образом, Мэнс? – пробормотал я. – Уверяю вас, я не забыл о правилах, я помню о них постоянно. Разумеется, я сделался частичкой прошлого, но той, которая вполне вписывается в его очертания. Мы же выясняли все это на следствии, и я исправил те ошибки, которые допустил.

Эверард сердито щелкнул зажигалкой.

– Хитросплетение обстоятельств, – повторил он. – Знаете, меня не отпускало ощущение того, что с вами что-то не так, поэтому я принялся внимательно наблюдать за вами. Я перечитал ваши отчеты: они удовлетворительны, но страдают неполнотой. Винить вас не в чем, ибо, даже обладая солидным опытом, вы, оказавшись в положении, подобном вашему нынешнему, наверняка упустили бы значительную долю подробностей. Что касается меня, я вынужден был основательно углубиться в ту эпоху, прежде чем сумел разобраться, что к чему.

Он выпустил очередной клуб дыма.

– Технические детали можно опустить, – продолжал он. – Главное заключается в том, что вы не заметили, как ваш Скиталец перерос свой образ. Среди многочисленных поэм, преданий и легенд, которые передавались из уст в уста на протяжении столетий, записывались, изменялись, скрещивались, есть немало таких, которые обязаны своим возникновением ему – не мифическому Водану, а существу из плоти и крови, то бишь вам.

Заранее поняв, к чему он клонит, я приготовил убедительный, на мой взгляд, ответ.

– Это был оправданный риск. Такое случается, и не то чтобы редко. Подобного рода обратная связь – отнюдь не катастрофа. Моя группа отслеживает устные и письменные литературные произведения, но не интересуется тем, что их породило. И потом, какая разница для последующих событий, существовал или не существовал реально человек, которого кое-кто принимал за бога, если тот человек не злоупотреблял своим влиянием? – Я на мгновение умолк.

Эверард развеял мои слабые упования.

– Не всегда, – отозвался он. – По крайней мере, не в вашем случае. Вам известно, что петля у истока времен несет в себе угрозу, поскольку может получиться резонанс, который способен перевернуть историю вверх тормашками. Единственный выход – замкнуть петлю. Кусая свой собственный хвост, Червь Всепобеждающий[49] бессилен проглотить что-либо другое.

– Но… Мэнс, я же отпустил Солберна с Хатавульфом на смерть! Да, я пытался отговорить их, ни капельки не думая о том, чем может обернуться мое безрассудство. Но они не послушались. Континуум неподатлив даже в таких мелочах.

– Откуда вы знаете, что ваша затея провалилась? Водан, что появлялся среди ваших готов из поколения в поколение, подвигнул тех, кто происходит от вас, искать себе славы и вершить великие деяния. В решающей схватке с Эрманарихом они, веря в то, что с ними Водан, вполне могут добиться своего.

– Вы хотите сказать… О, Мэнс!

– Они не должны, – проронил Эверард.

Боль захлестнула меня, накатила, как волна.

– Но почему? Кому будет дело до какого-то короля уже через несколько десятилетий, не говоря о полутора тысячах лет?

– Вам. Вам и вашим товарищам, – ответил Эверард; во взгляде его сквозила жалость. – Помните, первоначально вы намеревались установить источник предания о Хамдире и Серли. А как быть с эддическими сказителями, с теми, кто складывал саги, и с прочими безвестными поэтами? Главное, впрочем, то, что Эрманарих – историческая личность, заметная фигура своей эпохи. То есть дата его смерти и то, как он окончил дни, историкам известны. События, которые последовали за его кончиной, потрясли мир. Поэтому ваш поступок – отнюдь не легкая рябь на поверхности потока времени, а скорее могучий водоворот. Единственный способ совладать с ним – замкнуть петлю.

С моих губ сорвалось бессмысленное, ненужное:

– Как?

Эверард произнес приговор:

– Поверьте, Карл, я разделяю ваше горе. В «Саге о Вольсунгах» говорится, что Хамдир и Серли почти победили, но их предал появившийся ниоткуда Один. Это были вы, Карл, вы, и никто иной.

372 г.

Ночь наступила совсем недавно, и луна еще не взошла. Над холмами и лесами, где притаились тени, бледно сверкали звезды. На камнях потихоньку выступала роса. В холодном, неподвижном воздухе топот множества конских копыт разносился далеко окрест. В полумраке, вздымаясь и опадая, подобно морским волнам, поблескивали шлемы и наконечники копий.

Король Эрманарих пировал в самом большом из своих дворцов вместе с сыновьями и дружинниками. В очагах жарко полыхало пламя. Свет ламп с трудом пробивался сквозь дымовую завесу; на стенах колыхались, словно ожившие, шпалеры, подрагивали оленьи рога, будто шевелились резные изображения на колоннах. Сияли золотые запястья и ожерелья, стукались друг о друга кубки, горланили и распевали песни хриплые голоса. Вокруг столов сновали рабы. Над головами пирующих нависали окутанные мраком стропила.

Эрманариху мешал веселиться Сибихо.

– Господин, нам рано радоваться, – говорил вандал. – Пускай мы не можем пока погубить вождя тойрингов, но нужно хотя бы опорочить его в глазах простых людей.

– Завтра, завтра, – отмахнулся король. – Неужто тебе никогда не надоедает строить каверзы? Сегодняшнюю ночку я припас для той рабыни, которую купил…

Снаружи затрубили рога. В залу ввалился воин из караульни. По лицу его текла кровь.

– Враги… там… – Многоголосый вопль заглушил его слова.

– В такой час? – воскликнул Сибихо. – Они, должно быть, загнали коней, поспешая сюда, и убивали всякого, кто мог предупредить нас.

Вскочив со скамей, ратники устремились в караульню, где лежали кольчуги и оружие. В дверях образовался неожиданный затор. Послышалась брань, пошли в ход кулаки. Те дружинники, которые были вооружены – король всегда держал под рукой дюжину-другую воинов при оружии, – окружили Эрманариха и тех, кто находился рядом с ним.

А на дворе между тем кипела битва. Нападавшие медленно, но верно пробивали себе дорогу внутрь. Звенели клинки и топоры, погружались в плоть ножи и копья. В возникшей сутолоке мертвые падали не сразу, а раненые, рухнув навзничь, уже не поднимались.

Впереди всех бился молодой воин, меч которого сеял смерть.

– Водан с нами! – кричал он. – Водан! Водан! Хей!

Защитники дворца сгрудились у двери. Юноша налетел на них первым, а следом, круша направо и налево, подступили его сподвижники. Они прорвали строй оборонявшихся и ринулись в залу.

Королевские дружинники, не успевшие облачиться в доспехи, отхлынули назад. Нападавшие остановились.

– Подождем остальных, – раздался голос их предводителя.

Противники, тяжело дыша, глядели друг на друга, прислушиваясь к звукам сражения, которые доносились снаружи.

Эрманарих взобрался на трон и выглянул из-за шлемов своих воинов. Сумрак был ему не помеха: он узнал того, кто стоял у двери.

– Хатавульф Тарасмундссон, какое зло ты задумал? – спросил король.

Тойринг взмахнул окровавленным клинком.

– Мы пришли покончить с тобой, – бросил он.

– Берегись. Боги карают изменников.

– Верно, – вмешался в разговор Солберн. – Этой ночью, клятвопреступник, тебя заберет Водан, и ты о многом пожалеешь, увидев, какую обитель он тебе уготовил!

В залу ворвался во главе отряда ратников Лиудерис.

– Вперед! – рявкнул Хатавульф.

Эрманарих отдал приказ своим. Захваченные врасплох, его дружинники по большей части не успели ни надеть кольчуги со шлемами, ни взять щиты и копья. Однако у каждого из них был при себе нож. К тому же войско тойрингов состояло в основном из крестьян, которые могли позволить себе из доспехов разве что кожаный нагрудник да металлическую каску и которые шли сражаться лишь тогда, когда король объявлял всеобщий сбор. А дружинники Эрманариха были прежде всего воинами: они могли владеть кораблями или хозяйствами, но жизнь их была посвящена ратному труду.

Встав плечом к плечу, они закрылись столешницами; те, у кого были топоры, рубили колонны, раскалывали их на куски и подавали товарищам, которые размахивали ими, как дубинками. Годилось все – сорванные со стены оленьи рога, острый конец рога для питья, римский стеклянный кубок с отбитым верхом, выхваченная из пламени пылающая ветка. В рукопашной схватке, когда тебя со всех сторон стискивают друзья и враги, глаза заливает пот, а ноги скользят по мокрому от крови полу, от мечей и топоров толку мало; копья же могли пускать в ход только дружинники у трона: вспрыгивая на скамьи, они кололи тойрингов сверху вниз.

В зале бушевала слепая ярость, подобная ярости вырвавшегося на волю волка.

Хатавульф, Солберн и лучшие из их воинов шаг за шагом продвигались к трону, прокладывая дорогу остальным среди криков, стонов и скрежета стали о сталь. Но вот перед ними выросла преграда из щитов и копий. Эрманарих стоял на троне, чтобы все его видели, и потрясал пикой. Он то и дело поглядывал на сыновей Тарасмунда и криво улыбался, а те усмехались ему в ответ.

Строй королевских дружинников прорвал старый Лиудерис. Раненный в бедро и руку, он добрался-таки до скамьи и ударом топора раскроил череп Сибихо.

– Одной змеей меньше, – прошептал он, умирая.

Хатавульф и Солберн переступили через его тело. Эрманариха заслонил сын. Солберн зарубил паренька, а Хатавульф выбил из рук короля пику. Еще выпад – и правая рука Эрманариха безвольно повисла вдоль тела. Меч Солберна поразил короля в левую ногу. Братья занесли клинки для последнего удара. Их сподвижники сомкнули ряды, оберегая вождей от копий дружинников. Эрманарих оскалил зубы.

И тут случилось нечто неожиданное.

Если бросить в пруд камень, по воде пойдут круги; подобно тому, как они распространяются, достигая самых берегов, по зале прокатилось изумление. Люди замерли и пооткрывали рты. В полумраке, который как будто стал с началом схватки гуще, над троном появился из воздуха диковинный скакун; металлические ребра его не обтягивала никакая кожа. На нем восседал высокий седобородый старик. Он кутался в плащ, лица его невозможно было разглядеть из-за низко надвинутой широкополой шляпы. В правой руке он сжимал копье. Наконечник оружия вдруг поймал блик пламени в очаге. Знамение? Предвестие бед?

Хатавульф и Солберн опустили мечи.

– Праотец, – выдохнул старший брат, нарушая мертвую тишину, – ты пришел помочь нам?

Скиталец воскликнул громовым, не по-человечески зычным голосом:

– Братья, примите то, что суждено, и вас не забудут. Эрманарих, твоя пора еще не приспела. Пошли людей, пускай они обойдут тойрингов сзади. И да будет с вами со всеми воля Вирд!

Он исчез.

Хатавульф и Солберн застыли как вкопанные, не веря собственным ушам.

Истекая кровью, Эрманарих прохрипел:

– Слышали? Кто может, живо в заднюю дверь! Внемлите слову Водана!

Первыми от изумления оправились королевские телохранители. Издав боевой клич, они обрушились на врагов. Те отступили, и схватка закипела с новой силой. На полу, в луже крови под троном Эрманариха, распростерся мертвый Солберн.

Большинство тойрингов находилось во дворце, поэтому гройтунги, выбежав через заднюю дверь наружу, в два счета расправились с теми, кто оставался на дворе. Вскоре залитый лунным светом двор был, как ковром, устлан телами погибших.

Битва переместилась в караульню, где тойринги, едва отразив натиск спереди, вынуждены были тут же разворачиваться, чтобы не получить нож в спину.

Зная, что смерть неизбежна, они сражались до последнего. Хатавульф окружил себя стеной из убитых недругов. Когда он наконец пал, тому смогла порадоваться лишь горстка уцелевших гройтунгов.

Короля же, наспех перевязав, на руках вынесли из залы, и он, впадая временами в беспамятство, навсегда покинул дворец, в котором с тех пор обитали одни только призраки.

1935 г.

Лори, Лори!

372 г.

Утром пошел дождь. Под завывания ветра он хлестал по земле, застилая окрестности непроглядной пеленой и барабаня по крыше опустевшего Хеорота.

Несмотря на то что в зале зажжены были лампы и полыхало пламя в очагах, обычный полумрак как будто сгустился; от проникавшей снаружи сырости воздух был непривычно промозглым.

Посреди залы стояли трое – стояли, ибо о таких вещах сидя не говорят. С губ их срывались белые облачка пара.

– Погибли? – в смятении переспросил Алавин. – Все до одного?

Скиталец кивнул.

– Да. Но в домах гройтунгов тоже слышен плач. Эрманарих выжил, однако стал калекой и обеднел на двоих сыновей.

Ульрика искоса поглядела на него.

– Если это случилось прошлой ночью, то ты прискакал к нам не на смертном коне.

– Ты ведь знаешь, кто я такой, – ответил он.

– Знаю? – Она согнула пальцы на руках, словно намеревалась выцарапать Скитальцу глаза. Голос ее пронзительно зазвенел: – Если ты и впрямь Водан, так он – двуличный бог, который не захотел помочь моим сыновьям.

– Тише, тише, – проговорил Алавин, смущенно взглянув на Скитальца.

– Я скорблю вместе с вами, – промолвил тот. – Но мы не властны изменить волю Вирд. Молва, может статься, будет утверждать, что я сам присутствовал там и даже спас Эрманариха, однако помните: ни люди, ни боги не могут противостоять ходу времени. Я сделал то, что было мне предназначено. Встретив гибель так, как они ее встретили, Хатавульф и Солберн прославили свой род, и, пока не умрет последний гот, их имена не будут забыты.

– А Эрманарих здравствует по-прежнему, – откликнулась Ульрика. – Алавин, теперь ты становишься мстителем.

– Нет! – возразил Скиталец. – Ему предстоит совершить нечто большее. Он возродит то, что едва не было погублено. Поэтому я и пришел к вам. – Он повернулся к юноше, который внимал ему, широко раскрыв глаза. – Мне ведомо будущее, Алавин, и даже врагу не пожелаю я такой участи. Но порой знание выручает меня. Слушай же и запоминай, ибо сегодня мы говорим в последний раз.

– Скиталец! – вырвалось у Алавина. Ульрика шумно выдохнула сквозь сжатые зубы.

Седой старик поднял ту руку, в которой не было копья.

– Скоро придет зима, – сказал он, – но за ней последуют весна и лето. С дерева твоего рода облетела листва, но в стволе его дремлет скрытая сила, и оно снова зазеленеет – если его не срубит топор. Поспеши! Пускай ранен Эрманарих, он не уймется, пока не изведет все ваше семейство. Воинов у него гораздо больше, чем наберется у тебя. Если ты останешься здесь, то погибнешь.

Подумай! Ты собирался на Запад, у визиготов тебя ожидает радушный прием, тем более что в этом году Атанарик потерпел от гуннов поражение на Днестре и ему нужны люди. Он наверняка отдаст под твое начало отряд. Слуги же Эрманариха, явившись сюда, найдут лишь пепелище, ибо ты подожжешь Хеорот, чтобы он не достался королю, помянув заодно сраженных братьев.

Это вовсе не будет бегство, ибо на чужбине ты выкуешь для своих соплеменников светлое завтра. Ныне кровь твоих предков течет в тебе одном. Береги ее, Алавин.

Лицо Ульрики исказилось от гнева.

– Твой язык всегда был без костей, – прошипела она. – Не слушай его, Алавин, прошу тебя. Отомсти за моих сыновей – сыновей Тарасмунда…

Юноша сглотнул.

– Ты и вправду хочешь, чтобы я пощадил убийцу Сванхильд, Рандвара, Хатавульфа и Солберна? – пробормотал он.

– Тебе нельзя оставаться тут, – сурово ответил Скиталец. – Иначе твоя жизнь достанется королю заодно с жизнями сына и жены Хатавульфа и твоей собственной матери. Когда тебя превосходят числом, отступить не зазорно.

– Д-да… Я наберу войско из визиготов…

– Ты никого не станешь набирать. Через три года до тебя дойдут вести об Эрманарихе. Ты обрадуешься им. Боги покарают короля. Я клянусь тебе в этом.

– Ну и что? – фыркнула Ульрика.

Алавин набрал в грудь воздуха, расправил плечи, постоял так миг-другой, а потом сказал:

– Успокойся, мачеха. Решать мне, ибо глава дома – я. Мы примем совет Скитальца. – Но зрелость слетела с него в мгновение ока, и он жалобно спросил: – О господин, неужели мы никогда больше не увидим тебя? Не покидай нас!

– Увы, – проговорил Скиталец. – Так будет лучше для вас. Да, прощание длить ни к чему. Мир вам!

Он пересек залу и вышел за дверь под проливной дождь.

1943 г.

Тут и там во времени разбросаны были базы Патруля, на которых агенты могли отдохнуть от забот и треволнений службы. Одним из таких мест служили Гавайские острова до появления на них полинезийцев. Хотя этот курорт существовал на протяжении тысячелетий, мы с Лори посчитали себя счастливчиками, когда нам удалось зарезервировать там коттедж на один-единственный месяц. По правде сказать, мы подозревали, что тут не обошлось без Мэнса Эверарда.

Но когда он, ближе к концу нашего пребывания на Гавайях, навестил нас, мы не стали ни о чем выспрашивать. Держался он дружелюбно, отправился с нами на пляж, а потом отдал должное приготовленному Лори обеду. Лишь только под вечер заговорил он о том, что находилось для нас сейчас одновременно и в прошлом, и в будущем.

Мы сидели на веранде. В саду пролегли прохладные голубые тени; они тянулись до самого папоротникового леса. На востоке берег круто обрывался к серебрящемуся морю; на западе сверкала в небе над Мауна-Кеа вечерняя звезда. Где-то поблизости журчал ручеек. Природа словно источала целительный покой.

– Значит, вы готовы вернуться? – поинтересовался Эверард.

– Да, – ответил я. – К тому же черновая работа вся проделана, базовая информация собрана и обработана. Мне остается только продолжать записывать песни и предания в том виде, в каком они были сложены, и отмечать последующие изменения.

– Всего-то навсего! – воскликнула Лори с добродушной укоризной и накрыла мою ладонь своей. – Что ж, по крайней мере, ты излечился от своего горя.

– Это так, Карл? – спросил Эверард, понизив голос.

– Да, – отозвался я с напускным спокойствием. – Разумеется, от воспоминаний мне никуда не деться, но такова уж наша общая доля. Впрочем, на память чаще приходит хорошее, и это спасает меня от срывов.

– Вы, конечно, понимаете, что к прежнему возврата нет. Многим из нас приходится сталкиваться с чем-то подобным… – (Мне показалось, или голос его, сделавшийся вдруг хрипловатым, действительно дрогнул?) – Когда такое случается, человек должен переболеть и выздороветь.

– Знаю, – хмыкнул я. – Вам ведь известно, что я знаю?

Эверард выпустил изо рта дым.

– До определенной степени. Поскольку дальнейшая ваша карьера не отмечена никакими безрассудствами, не считая тех штучек, какие рано или поздно выкидывает любой агент Патруля, я счел непозволительным для себя тратить собственное время и средства Патруля на продолжение расследования. Я прибыл к вам не в качестве официального лица, а как приятель, которому захотелось узнать, как вы тут поживаете. Поэтому давайте не трогать тех тем, к каким у вас не лежит душа.

– В вас есть что-то от старого добродушного медведя, – рассмеялась Лори.

Мне было не по себе, но глоток коктейля с ромом помог собраться с мыслями.

– Ну почему же? – возразил я. – Спрашивайте. Я убедился, что с Алавином все будет в порядке.

Эверард пошевелился.

– Как? – осведомился он.

– Не тревожьтесь, Мэнс. Я действовал осторожно, в большинстве случаев – не напрямик. Скрывался под разными личинами, и он ни разу не узнал меня. – Я провел ладонью по гладко выбритому подбородку: римская манера, как и коротко остриженные волосы. Если потребуется, мне даже не придется заново отращивать бороду – наклеят точь-в-точь такую, какая у меня была. – Да, Скиталец вышел в отставку.

– Разумно, – одобрил Эверард и откинулся в кресле. – А что стало с тем пареньком?

– С Алавином? Он увел на запад, к Фритигерну, довольно многочисленную компанию готов, в которой была и его мать Эрелива. – Вернее, ему еще предстояло увести их, три столетия спустя. Но мы говорили на английском, система времен в котором в сравнении с темпоральным совершенно не разработана. – Его там хорошо приняли, тем более что он вскоре крестился. Как вы понимаете, уже по этой причине со Скитальцем надо было кончать. Какие могут быть у христианина дела с языческим богом?

– Хм… Интересно было бы узнать о его ощущениях.

– Насколько я могу судить, он не распространялся о своем родстве со мной. Разумеется, если его потомки – он удачно женился, – если его потомки сохранили семейную традицию, они, должно быть, видели во мне призрака, бродившего когда-то по отеческим землям.

– По отеческим землям? А, так Алавин не вернулся на Украину?

– По-моему, нет. Обрисовать вам историческую ситуацию тех лет?

– Если можно. Я изучал ту эпоху, занимаясь расследованием вашего случая, но ограничился весьма узким временным отрезком. К тому же кое-что успело подзабыться.

«Ибо с тех пор с тобой много чего случилось», – подумалось мне. Вслух я сказал:

– В триста семьдесят четвертом году подданные Фритигерна с разрешения императора переправились через Дунай и поселились во Фракии. Со временем так же поступил и Атанарик; он перебрался в Трансильванию. Визиготы устали от непрекращавшихся гуннских набегов.

Несколько лет готы терпеливо сносили правление Рима, но потом решили, что с них хватит, и взбунтовались. Получив от гуннов некоторое представление о кавалерии, они развили его, и в битве под Андрианополем в триста семьдесят восьмом году их тяжелая конница смяла ряды римской пехоты. В том сражении, кстати, отличился и Алавин, и именно оттуда начался его путь к славе. В триста восемьдесят первом году новый император, Феодосий, заключил с готами мир, и многие их воины поступили в римскую армию на правах федератов, то бишь союзников.

Затем сплошной чередой тянутся стычки, битвы, переезды – ведь шло Великое переселение народов. Что касается Алавина, то я буду краток: после богатой событиями, но в общем-то счастливой и долгой жизни он умер на юге Галлии, где находилось в ту пору королевство визиготов. Его потомки были среди основателей испанской нации.

Так что сами видите – я расстался с ними и возобновил свои ученые занятия.

Лори крепко сжала мою руку.

Сумерки незаметно перешли в ночь. На небе замерцали звезды. Алый уголек в трубке Эверарда как будто подмигивал им. Сам Эверард выглядел черной тенью, этакой горой на фоне светящегося моря.

– Да, – пробормотал он, – я вроде бы что-то припоминаю. Но вы рассказывали о визиготах. А родичи Алавина, остготы, – они ведь захватили Италию?

– Со временем, – ответил я. – Сначала им пришлось пережить немало неприятностей. – Я помолчал, ибо слова, что сорвались потом у меня с языка, были солью, попавшей на незажившие раны: – Скиталец не обманул их. Сванхильд была отомщена.

374 г.

Эрманарих сидел в одиночестве под звездным небом. Тоненько поскуливал ветер, издалека доносился волчий вой.

Вскоре после того как прискакали гонцы с вестями, король, будучи не в силах совладать со страхом и не желая слушать болтовню придворных, приказал двоим воинам вынести себя на плоскую крышу дома. Они посадили его на скамью, накинули ему на плечи подбитый мехом плащ.

– Идите, – буркнул он, и они торопливо подчинились.

Эрманарих наблюдал за тем, как на западе догорает закат, а на востоке собираются иссиня-черные грозовые тучи. Теперь они занимали уже добрую четверть неба, то и дело из них вырывались молнии. К рассвету гроза доберется сюда, а пока явился лишь ее предвестник, и сразу, в разгар лета, повеяло зимней стужей. Остальные три четверти небосвода были усыпаны звездами.

Звезды – крохотные, диковинные, безжалостные. Эрманарих попытался отвести взгляд от Колесницы Водана, что кружила вокруг неотрывно глядевшего с севера Ока Тиваса[50], но созвездие Скитальца словно притягивало его к себе.

– Я не слушал вас, боги, – пробормотал король. – Я верил лишь в свои собственные силы. А вы оказались хитрее, чем я думал, хитрее и кровожаднее.

Вот сидит он, могучий властелин, хромой калека, узнавший, что враг переправился через реку и разгромил войско, посланное остановить его. Самое время кликнуть клич, отдать приказ дружине; если людьми правит мудрый вождь, они пойдут за ним в огонь и в воду. Однако на ум королю не приходило ни единой мысли.

Вернее, мысли приходили, но их не пускали под своды костяного дворца мертвые – воины, павшие вместе с Хатавульфом и Солберном, цвет восточных готов. Были бы они живы, гунны бежали бы без оглядки, а остготы, с Эрманарихом впереди, гнали бы их все дальше и дальше. Но Эрманарих тоже погиб в той самой битве; остался лишь беспомощный калека с истерзанным болью рассудком.

Он бессилен что-либо сделать для своего королевства, разве только отречься в пользу старшего сына. Быть может, тот окажется достойнее и сумеет расправиться с гуннами. Эрманарих оскалил зубы. Он слишком хорошо знал тщетность своих надежд. Остготов ждало поражение, бойня, плен и рабство. Если они когда-нибудь и станут снова свободными, это произойдет уже после того, как его кости сгниют в земле.

Он – какое бы то было счастье! – или всего лишь его плоть? Чем встретит его загробный мир?

Эрманарих вытащил нож. Стальное лезвие блеснуло в свете молний и звезд. Рука короля задрожала. Ветер пронзительно свистнул.

– Кончено! – воскликнул Эрманарих и, собрав бороду в кулак, приставил нож к шее. Взгляд его как бы непроизвольно устремился к Колеснице. На небе мелькнуло что-то белое: обрывок облака или то Сванхильд скачет следом за Скитальцем? Набравшись мужества, которого осталось совсем чуть-чуть, король надавил на нож и провел им поперек горла.

Струей хлынула кровь. Эрманарих ничком повалился на крышу. Последнее, что он слышал, был гром. В его раскатах стучали конские копыта, мчавшие на запад гуннскую полночь.

Звезда над морем

Перевод А. Кириченко

Часть I

День за днем Найэрда проводила в обществе созданных ею тюленей, китов и рыб. С ее пальцев соскальзывали и устремлялись на волю ветра чайки и кружева морской пены. А на окраине мира под песнь Найэрды плясали ее дочери. Песнь ее вызывала дождь с небес или свет, дрожащий на волнах. А когда с востока накатывалась тьма, она отдыхала на своем укрытом мраком ложе. Но часто она поднималась рано, задолго до восхода солнца, чтобы наблюдать за своим морем. Свет утренней звезды озарял ее чело.

И вот однажды на морской берег приехал Фрейр.

– Найэрда, отзовись! – закричал он. Ответил ему только прибой. Тогда он поднес к губам рог Гэзерера и подул в него. С криками взлетели со скал бакланы. Затем он вынул меч и ударил плашмя по боку быка Землевержца, на котором сидел. От рева быка забили родники и мертвые властители проснулись в своих курганах.

И тогда Найэрда отозвалась. Во гневе, окутанная туманом, она приплыла на ледяной глыбе, держа в руке сеть, которой ловила корабли.

– Как ты смел меня потревожить? – обрушила она на него холодные, тяжелые, как град, слова.

– Я хочу стать твоим мужем, – ответил он. – Сияющий издали свет твоей груди ослепил меня. Я отослал свою сестру прочь. Земля страдает, и вся растительность сохнет из-за жара моей страсти.

Найэрда рассмеялась.

– Что можешь ты дать мне, чего нет у моего брата?

– Дом под высокой крышей, – сказал он, – богатые приношения, горячее мясо на подносах и жаркую кровь в кубках, власть над посевом и жатвой, над зачатием, рождением и смертью.

– Великолепные дары, – согласилась она. – Но что, если я все-таки их отвергну?

– Тогда на суше прекратится жизнь и все живое, погибая, проклянет тебя, – предостерег он. – Стрелы мои взлетят к коням Колесницы Солнца и сразят их. И тогда она рухнет, объятая пламенем, море вскипит, а потом замерзнет от холода вечной ночи.

– Нет, – сказала она. – Прежде я обрушу волны на твои владения и затоплю их.

И они оба замолчали.

– Силы наши равны, – наконец произнесла она. – Так не будем нарушать мир. Я приду к тебе весной с дождем, моим приданым. И пребудем мы на суше, благословляя ее. А твоим даром мне будет этот бык, на котором ты сидишь.

– Это непомерно великий дар, – возразил Фрейр. – Его скрытая мощь наполняет земное лоно. Он разгоняет врагов, бодает и топчет их, опустошает их поля. Скалы дрожат под его копытами.

– Можешь оставить его на суше и ездить на нем, как и прежде, – ответила Найэрда, – пока он мне не понадобится. Но бык будет моим, и в конце концов я призову его к себе навсегда.

Помолчав немного, она добавила:

– Каждую осень я буду покидать тебя и возвращаться в море. Но весной приходить опять. Так будет в этот раз и каждый грядущий год.

– Я надеялся на большее, – сказал Фрейр, – но думаю, что, если мы не объединимся, боги войны разгуляются еще пуще. Пусть будет по-твоему. Жду тебя, когда солнце повернет на север.

– Я приду к тебе по радуге, – клялась Найэрда.

Так было. И так есть.

1

Вид с крепостных валов Старого Лагеря наводил на мрачные мысли. На востоке узкой лентой поблескивал обмелевший в этом году Рейн. Германцы легко переправились через него, а суда с припасами для укреплений на левом берегу часто садились на мель и порой, не успев сняться с них, попадали в руки врага. Будто бы даже реки, извечные защитницы империи, оставили Рим. В лесах на том берегу, в рощах на этом листья уже бурели и начинали опадать. Хлеб на полях засох – еще до того, как война превратила их не в грязь, а в серую пыль, заносившую черные пепелища.

Теперь эта почва принесла новый урожай: проросли зубы дракона и навалили варварские орды. Рослые светловолосые воины толпились вокруг принесенных из священных рощ – мест кровавых жертвоприношений – тотемов, шестов и носилок с черепами или вырезанными из дерева грубыми изображениями медведей, кабанов, зубров, лосей, оленей, рысей и волков. Закатный свет отражался от наконечников копий и щитов, от редких шлемов и от еще более редких кольчуг или панцирей, снятых с убитых легионеров. Большинство было без оружия – в куртках и узких штанах либо голые по пояс, может, с накинутыми на плечи мохнатыми звериными шкурами. Они ворчали, рычали, огрызались, горланили, вопили, топали, и звуки эти напоминали дальние, но приближающиеся раскаты грома.

Действительно дальние. Скользнув взглядом по теням, протянувшимся к варварам, Муний Луперк разглядел длинные волосы, стянутые в узел на затылке. Так заплетали их свебские[51]племена в центральной части Германии. Однако свебов было немного: должно быть, лишь небольшие отряды последовали сюда за дерзкими вождями, но это показывало, как далеко достиг призыв Цивилиса[52].

Большинство заплетало свои гривы в косы, некоторые красили их в рыжий цвет или умащивали так, что они торчали на галльский манер, – видимо, батавы, каннинефаты, тунгры, фризы, бруктеры[53]. Остальные – местные и потому особо опасные – не столько своей численностью, сколько знанием тактики римлян. Ого, а вон конный отряд тенктеров[54] – вылитые кентавры: копья с вымпелами подняты, топоры приторочены к седлам. Конница восставших!

– Жаркая сегодня будет ночь, – сказал Луперк.

– Откуда ты знаешь, господин? – Голос ординарца звучал не совсем твердо. Совсем еще мальчишка, взятый на это место второпях после гибели опытного Рутилия. Когда пять тысяч солдат (не считая тройного количества рабов и прочего населения лагерей) отступают с поля боя в ближайшее укрепление, хватаешь то, что подвернется под руку.

Луперк пожал плечами.

– Привыкнешь понимать, что у них на уме.

Были и более существенные признаки. Рядом с рекой, позади скопища мужчин на этой стороне, вился дымок походных котлов. Женщины и дети из ближайших районов собрались, чтобы вдохновлять своих мужчин на битву. Сейчас у них возобновились причитания по покойным. Луперк прислушивался. Они звучали все громче и отдавались далеко вокруг, похожие на визг пилы, с подспудным ритмом: ха-ба-да-ха-ба, ха-ба-да-да. В хор вступали новые голоса, и все больший хаос смерчем раскручивался над станом.

– Я не думаю, что Цивилис решится напасть сегодня, – произнес Алет. Луперк освободил ветерана-центуриона[55] от командования остатками его отряда и назначил в свой штаб советником. Алет показал на частокол, торчащий над земляным валом. – Две последние атаки довольно дорого ему обошлись.

Там валялись трупы: вздувшиеся, бесцветные, в мешанине вывалившихся кишок и запекшейся крови, разбитого оружия, обломков примитивных укрытий, под которыми варвары пытались штурмовать ворота. Местами трупы заполнили ров. Из раскрытых ртов вывалились языки, объедаемые муравьями и жуками. У многих вороны уже выклевали глаза. Несколько птиц все еще пировали, насыщаясь перед наступлением ночи. Носы уже притерпелись к запаху и морщились, только когда ветер нес его прямо в лицо, а в приближающейся ночной прохладе запах становился все слабее.

– У него достаточно подкреплений, – ответил Луперк.

– И все-таки, господин, он не дурак, не безрассудная голова, – настаивал центурион. – Он двадцать лет ходил с нами в походы, а то и больше. Я слышал, он отличился в Италии и удостоен был такого высокого звания, какое только возможно для наемника. Он должен знать, что у нас на исходе еда и другие припасы. Одолеть нас с помощью голода умнее, чем губить понапрасну воинов и осадные орудия.

– Верно, – согласился Луперк. – Я уверен, что именно так он и собирался поступить после неудачной попытки. Но он не может командовать этими дикарями, как римлянами, насколько тебе известно. – И сухо добавил: – Наши легионеры в последнее время тоже грешат непослушанием.

Он перевел взгляд в центр пространства, вокруг которого сосредоточились вражеские орды. Там, где люди отдыхали возле штандартов своих соединений, блестел в лучах заходящего солнца металл; лошади на привязи спокойно ели овес; только что сооруженная из сырого дерева, но достаточно прочная осадная башня стояла наготове. Там расположились Клавдий Цивилис, служивший ранее Риму, и предводители племен, его союзники, перенимающие опыт римского военачальника.

– Что-то снова взбудоражило германцев, – продолжал легат[56]. – Какая-то новость. Они воодушевлены, или раздражены, или… что-то другое. Хотел бы я знать, что именно. Но, повторяю, нас ждет горячее сражение. Надо готовиться.

Он спустился с наблюдательной башни – словно погрузился в мир тишины и спокойствия. За десятилетия со времени основания Старый Лагерь разросся, стал чем-то вроде поселения, не во всем соответствующего суровому военному духу. Сейчас он был забит беженцами и остатками наемных сил. Но Луперк навел порядок: воинов разместили как полагается, гражданских приставили к полезной работе или по крайней мере убрали из-под ног.

В тенистых уголках царила тишина; на некоторое время он перестал воспринимать заунывную песнь варваров. Мысли его улетели далеко через годы и расстояния, через Альпы и через голубое южное море к заливу возле величественных гор, где уютно расположился город, а там дом, двор с розами, Юлия, дети… О, Публий, должно быть, здорово уже вымахал, Люперчилла стала юной госпожой; интересно, у Марка по-прежнему проблемы с чтением?… Письма приходят так редко и случайно. Как они, что делают именно в этот час там, в Помпеях?

«Оставь воспоминания. Займись неотложными делами».

И он начал обходить свое хозяйство, проверяя, планируя, отдавая распоряжения.

Опустилась ночь. Вспыхнули огромные костры вокруг крепости. Там за праздничной едой и питьем сидели осаждающие. Они осушали нескончаемые амфоры с вином и затягивали свои хриплые военные песни. В отдалении по-звериному выли женщины.

Один за другим, отряд за отрядом германцы вскакивали, хватали оружие и бросались на стены. В темноте их копья, стрелы, метательные топоры рассекали только воздух. Римляне же могли хорошо разглядеть безумцев на фоне их собственных костров. Дротики, пращи, катапульты выбивали из их рядов в первую очередь самых храбрых и самых отчаянных.

– Избиение младенцев, а не бой, клянусь Геркулесом! – воскликнул Алет.

– Цивилис тоже видит это, – ответил Луперк.

И действительно, часа через два огненные кометы искр взвились в воздух и рассыпались в прах, грабли отодвинули уголья подальше от древесины, а башмаки и одеяла погасили пламя. Такие предосторожности, похоже, еще больше разъярили германцев. Ночь была безлунной, и дымка пригасила звезды. Бой превращался в рукопашную схватку вслепую, когда удары наносят на слух. Легионеры все еще сохраняли дисциплину. Со стен они швыряли камни и окованные металлом колья настолько точно, насколько могли в темноте определить цель. Скрежет подсказывал им, где приставляют лестницы. Защитники стен отталкивали их щитами, затем летели вниз дротики. Тех же, кто взбирался наверх, встречали мечи.

Где-то после полуночи битва затихла. Вокруг крепости наступила почти полная тишина, не слышно было даже стонов умирающих. Германцы разыскивали и уносили своих раненых, не обращая внимания на опасность, а раненые римляне обращались за помощью к своим лекарям. Луперк снова забрался на свой наблюдательный пункт, чтобы послушать, что творится в стане врага. Вскоре до него донеслись звуки возбужденных голосов, потом крики и снова погребальные песнопения.

– Они вернутся, – вздохнул он, покачав головой.

Первое, что он увидел в утреннем свете, была осадная башня, катящаяся к площадке перед воротами.

Она двигалась медленно, толкаемая двумя десятками воинов, в то время как остальные нетерпеливо топтались позади, а отборный отряд Цивилиса ждал в стороне. У Луперка было достаточно времени, чтобы оценить ситуацию, принять решение, расставить своих людей и задействовать оборонительные машины. На их сооружение он в свое время мобилизовал и солдат, и беженцев-мастеровых.

Башня приблизилась к воротам. Германские воины забрались внутрь, прихватив с собой оружие и метательные снаряды, и приготовились к штурму. Легат отдал приказ. Римляне на стенах приготовили шесты с заостренными концами. Под прикрытием щитов и пращников они толкали, тыкали шестами в щели, били по башне и, остановив ее, принялись разрушать. Тем временем их соратники сделали вылазку и с двух сторон напали на ошеломленного врага.

Цивилис бросил в бой своих ветеранов. Римские умельцы выдвинули балку поверх стены. Металлические «челюсти» на цепи метнулись в воздухе и зацепили одного из варваров, сорвав его с верхней площадки осадной башни. Убедившись в успехе, они переместили противовесы. Балка повернулась, «челюсти» разжались, и захваченный упал на землю внутри крепости. Тут его уже ждали.

– Пленные! – выкрикнул Луперк. – Мне нужны пленные!

Примитивный подъемный кран еще и еще раз возвращался за добычей. Механизм был неуклюжий и грубый, но незнакомый варварам, странный и потому действовал устрашающе. Луперк никак не думал, что подобное сооружение может так сильно испугать врага. Да и все остальные вряд ли могли предвидеть такое. Уничтожение башни и атакующего отряда обученными, слаженно действующими римскими солдатами нанесло варварам серьезный урон.

Регулярное войско заняло бы нужную позицию, перегруппировалось и, окружив ограниченное количество участвующих в вылазке легионеров, перебило бы всех. Но никто из многочисленных вождей варварских племен не мог взять на себя командование и действовать четко, никто не имел ни малейшего представления о том, что происходило на других участках битвы. Те, что ввязались в смертоносную схватку, так и не получили подкрепления. Они были обессилены после долгой, бессонной ночи, многие потеряли большое количество крови, но ни товарищи, ни боги не пришли им на помощь. Мужество покинуло их, и они обратились в бегство.

Остальная орда лавиной кинулась вслед за ними.

– Мы не будем их преследовать, господин? – удивленно спросил ординарец.

– Это было бы катастрофой. – В сознании Луперка мелькнуло смутное удивление: почему он объясняет, а не велит мальчишке просто замолчать? – Паника не охватила их по-настоящему. Посмотри, река заставит их остановиться. Вожди смогут управиться с ними, а Цивилис понемногу приведет их в чувство. Однако я не думаю, что он возобновит подобные попытки. Он встанет здесь лагерем и будет держать нас в осаде.

«И попробует склонить к предательству своих соотечественников, находящихся среди нас, – добавил про себя легат. – Но теперь, по крайней мере, я смогу выспаться».

Как он устал! В череп словно песка насыпали, а язык стал шершавым, как подошва.

Но сначала дела. Он спустился вниз по земляной бровке к тому месту, куда кран сбрасывал свою добычу. Двое лежали мертвыми – может быть, из-за того, что слишком отчаянно сопротивлялись, или стражники переусердствовали. Один, с неподвижными ногами, валялся в пыли и стонал. Очевидно, у него сломан позвоночник – лучше сразу перерезать ему горло. Еще трое связанных лежали вповалку под присмотром охраны. Седьмой, со связанными за спиной руками и спутанными ногами, стоял прямо. На могучем теле – военная форма батавийских наемников.

Луперк остановился перед ним.

– Ну, солдат, что скажешь? – тихо спросил он.

Губы в зарослях бороды и усов произносили латинские слова с гортанным акцентом, но дрожи в голосе не чувствовалось.

– Мы ваши пленники. И это все.

Легионер поднял меч. Луперк взмахом руки заставил его отойти в сторону.

– Не забывайся, – посоветовал он. – У меня несколько вопросов к вам, солдаты. Если поможете мне, избежите худшей участи, ожидающей предателей.

– Я не предам своего командира, что бы вы ни делали, – ответил батав. Измождение не дало ему высказать свое презрение с достаточной страстностью. – Уоен, Донар, Тив тому свидетели.

«Меркурий, Геркулес, Марс. Главные их боги, вернее, так мы, римляне, называем их на свой лад. Но не важно. Кажется, он уверен в своих силах, и пытки его не сломят. Надо попробовать, конечно. Может быть, его товарищи будут менее решительны. Хотя не слишком-то я верю, что кто-то из них знает что-нибудь действительно нужное для нас. Сколько понапрасну потраченных сил!»

Хотя… Слабая надежда охватила легата.

«Может быть, об этом он захочет рассказать».

– Скажи мне тогда, какой бес в вас вселился? Надо сойти с ума, чтобы нападать на крепость. Цивилис, должно быть, рвет на себе волосы.

– Он хотел остановить их, – возразил пленник. – Но воины не подчинились, и мы лишь пытались извлечь из этого хоть какую-то пользу. – Волчий оскал. – Наверное, теперь они запомнят урок и лучше подготовятся к делу.

– А защитников лагеря ты в расчет не берешь?

Голос пленника внезапно дрогнул, в глазах погасла ярость.

– В тактике мы ошиблись, да, но мы откликнулись на призыв. Он верен. Мы узнали о нем от бруктеров, что присоединились к нам. Веледа предрекла победу.

– Веледа?

– Пророчица. Она призывает все племена идти на битву. Рим проклят, сказала ей богиня, победа будет за нами. – Батав расправил плечи. – Делай со мной что хочешь, римлянин. Ты пропадешь со всей своей гнилой империей.

2

В последние десятилетия двадцатого века крышей для амстердамской штаб-квартиры Патруля Времени служила небольшая экспортно-импортная фирма. Офис со складом находились в индийском квартале, где экзотическая внешность не привлекала внимания.

Темпороллер Мэнса Эверарда появился в секретной части здания ранним майским утром. Ему пришлось около минуты ждать у выхода, так как дверь просигналила, что кто-то посторонний, кому не положено видеть выход вместо деревянной панели, проходит по коридору с другой стороны – скорей всего, обычный наемный рабочий из обслуживающего персонала. Затем, повинуясь ключу, панель раздвинулась. Не самое гениальное изобретение, но, видимо, в местных условиях оно себя оправдывает.

Эверард нашел управляющего, который одновременно был шефом всех операций Патруля в этом уголке Европы. Сами операции не представляли собой ничего особенного – так, рутинная работа, если, конечно, можно назвать рутинной работу, связанную с путешествиями по времени. Но все-таки контора была не из главных. До сих пор не считалось даже, что под ее наблюдением находится один из важных секторов.

– Мы не ждали вас так скоро, сэр, – удивленно произнес Биллем Тен Бринк. – Вызвать агента Флорис?

– Нет, спасибо, – ответил Эверард. – Я встречусь с ней позже, когда устроюсь. Хотя сначала немного поброжу по городу. Не был здесь с… да, с тысяча девятьсот пятьдесят второго года, когда провел тут несколько дней отпуска. Город мне тогда понравился.

– Ну, надеюсь, скучать вы не будете. Многое изменилось, знаете ли. Нужен вам гид, машина или какая-нибудь помощь? Нет? А как насчет помещения для совещаний?

– Не понадобится, я думаю. Флорис сообщила, что по крайней мере первоначальные сведения ей будет удобнее передать у себя дома. – Несмотря на очевидное разочарование собеседника, Эверард не стал уточнять, о чем идет речь. Дело и без того было довольно деликатное, и ни к чему тем, кого оно не касается непосредственно и кто не работает за пределами эры своего рождения, знать детали. Кроме того, Эверард не был уверен, что угроза действительно существует.

Вооружившись картой, кошельком с гульденами и несколькими практическими советами, он отправился бродить по городу. В табачном киоске Эверард обновил запас табака для своей трубки и купил проездной билет на общественный транспорт. Он не успел пройти гипнопедический курс нидерландского языка, но все, к кому он обращался, отвечали на превосходном английском. Эверард решил просто прогуляться, без всякой цели.

Тридцать четыре года – долгий срок. Хотя на самом деле, в биологическом смысле, он прожил гораздо дольше, успел вступить в Патруль, став агентом-оперативником и вволю попутешествовал из века в век и с планеты на планету. Теперь закоулки Лондона эпохи Елизаветы Первой или Пасаргада Цируса Великого стали ему привычнее улиц, по которым он сейчас шел. Неужели то лето в самом деле было таким золотым? Или просто он был тогда молод и не обременен слишком большим житейским опытом? Что же теперь ждет его здесь?

Следующие несколько часов успокоили Эверарда. Амстердам отнюдь не стал сточной ямой, как утверждают некоторые. Улицы от площади Дам до Центрального вокзала заполонили неряшливые юнцы, но, похоже, они никому особенно не мешали. В аллеях неподалеку от улицы Дамрак можно было прекрасно провести время в кафе или небольших барах с неограниченным выбором пива. Секс-шопы располагались на довольно большом расстоянии друг от друга среди обычных контор и роскошных книжных магазинов. Когда он присоединился к экскурсии по каналу и гид с равнодушным видом указал на розовый квартал[57], Эверард увидел лишь древние здания, облагораживающие всю старую часть города. Его предупредили о карманниках, но грабителей он не опасался. В Нью-Йорке ему приходилось вдыхать смог и погуще, а в парке Грамерси было гораздо больше собачьих отметин, чем в любом жилом районе этого города. Проголодавшись, он забрел в уютное местечко, где довольно сносно готовили блюдо из морского угря. Городской музей его разочаровал – что касается современного искусства, Эверард оставался в рядах непоколебимых консерваторов, – но он забыл обо всем в Рейкс-музеуме и, потеряв счет времени, бродил там до самого закрытия.

Однако пора было идти к Флорис. Время назначил он сам в предварительном телефонном разговоре. Она не возражала. Полевой агент, специалист второго класса, что считалось довольно высоким уровнем, она все-таки не смела перечить агенту-оперативнику. В любом случае выбранное им время дня не считалось слишком не подходящим для визитов. Тем более что в назначенный час можно перескочить. Может быть, она переместилась туда сразу после завтрака.

Что касается Эверарда, вся эта расслабляющая интерлюдия не притупила бдительности. Наоборот. К тому же знакомство с родным городом Флорис немного облегчало ему знакомство с ней самой. Это тоже совсем не лишнее. Вполне возможно, им придется работать вместе.

Пеший маршрут Эверарда пролегал от Музеум-плайн вдоль Сингелграхт, потом через тихий уголок Вонделпарка. Серебрилась вода, листья и трава блестели на солнце. Юноша во взятой напрокат лодке неторопливо работал веслами, глядя на сидящую перед ним девушку, пожилая пара прогуливалась рука об руку по тенистой аллее с вековыми деревьями; с веселыми выкриками и смехом промчалась мимо компания велосипедистов. Эверард мысленно перенесся в церковь Ауде Кирк, к картинам Рембрандта и Ван Гога – какие-то из них он ведь еще даже не видел, – и задумался о жизни, пульсирующей в городе – сейчас, в прошлом, в будущем, – обо всем, что питало эту жизнь. Он-то понимал, что их реальность – не более чем блик, дифракционный всплеск в абстрактном, нестабильном пространстве-времени, яркое разнообразие которого в любое мгновение могло не просто исчезнуть, а кануть бесследно, словно его никогда и не было.

Те башни в шапках облаков, громадные дворцы,

Кичливые империи, громадный шар земной,

Да, все наследие земли исчезнет, пропадет,

Как этот бестелесный маскарад,

Не оставив и обломков.

Нет! Он не должен поддаваться таким настроениям. Они могут поколебать его готовность выполнять свой долг, какими бы скучными, обыденными ни были нескончаемые операции по сохранению существования этого мира. Эверард ускорил шаг.

Многоквартирный дом, который он разыскивал, стоял на одной из тихих улочек, застроенных аккуратными, симпатичными домиками еще в начале века. Табличка у входа подсказала, что Джейн Флорис живет на четвертом этаже. Указывалось также, что она по профессии bestuurder, что-то вроде администратора; для достоверности легенды жалованье ей платили в компании Тена Бринка.

Кроме этого, Эверард знал только, что она проводила исследования во времена римского железного века, в тот период, когда, на радость археологам, в Северной Европе начали появляться письменные свидетельства. Он собирался просмотреть ее личное дело, на что, с некоторыми ограничениями, имел право – не самая ведь легкая эпоха для любой женщины, тем более для исследовательницы из будущего, – но потом передумал. Сначала лучше поговорить с ней самой. Пусть первое впечатление сложится при личной встрече. Может быть, это еще и не кризис. Расследование, возможно, выявит какое-нибудь недоразумение или ошибку, для исправления которой не потребуется его вмешательства.

Эверард нашел квартиру Флорис и нажал кнопку звонка. Она открыла дверь. Некоторое время оба стояли молча.

Была ли она тоже удивлена? Может быть, Флорис ожидала, что агент-оперативник должен иметь более впечатляющую внешность, чем этот верзила с перебитым носом и, несмотря на все пережитое, с нестираемым отпечатком американского провинциализма? Но он-то уж точно не ожидал встретить такую великолепную высокую блондинку в элегантном платье, не скрывавшем физических достоинств его обладательницы.

– Здравствуйте, – начал он на английском. – Я…

Она широко улыбнулась, обнажив крупные зубы. Вздернутый нос, широкие брови… Кроме глаз изменчивого бирюзового цвета, черты ее лица нельзя было назвать особенно красивыми, но они понравились ему, а ее фигуре позавидовала бы и Юнона.

– …агент Эверард, – закончила вместо него женщина. – Какая честь, сэр. – Ее голос звучал приветливо, без формальной любезности. Она поздоровалась с ним за руку, как с равным. – Прошу вас.

Проходя мимо нее, Эверард заметил, что она не так уж и молода. Очевидно, ей довелось немало испытать: в уголках глаз и губ собрались тонкие морщинки. Что же, положения, которого она добилась, нельзя достичь наскоком, за несколько лет, и даже омоложение не смогло уничтожить все следы, оставленные долгими годами работы.

Он внимательно осмотрел гостиную. Обставлена она была со вкусом, уютно, как и его собственная, хотя здесь все было новее и не было никаких исторических сувениров. Может быть, Флорис не хотела объяснять их происхождение обычным гостям – или любовникам? На стенах он узнал копии ландшафтов Кьюпа и астрономические фотографии Сетевой туманности. Среди книг в шкафу обнаружил Диккенса, Марка Твена, Томаса Манна, Толкина. Стыдно, конечно, но имена голландских авторов ни о чем ему не говорили.

– Пожалуйста, присаживайтесь, – предложила Флорис. – Курите, не стесняйтесь. Я приготовила кофе. Если хотите чаю, придется подождать несколько минут.

– Спасибо, кофе был бы очень кстати. – Эверард подвинул себе кресло. Она принесла из кухни кофейник, чашки, сливки, сахар, поставила все это на столик и уселась на диван напротив него.

– На каком предпочитаете говорить, на английском или на темпоральном? – спросила она.

Ему понравился такой подход к делу: решительный, но не фамильярный.

– На английском, для начала, – решил он. Язык патрульных имел специальные грамматические структуры, пригодные для описания темпоральных путешествий, вариантного времяисчисления и сопутствующих парадоксов, но, когда дело касалось человеческих взаимоотношений, он не годился, как и любой искусственный язык. (Так эсперантист, ударивший молотком по пальцу, вряд ли воскликнет в сердцах: «Экскременто!») – Расскажите мне вкратце, что происходит.

– А я думала, что вы прибудете во всеоружии… Здесь у меня только всякие мелочи, фотографии, сувениры. Они не представляют интереса для ученых, но ценны как память. Вы, наверное, тоже храните подобные вещи.

Эверард кивнул.

– Тогда, мне кажется, надо вытащить их из ящика, чтобы вы могли лучше почувствовать атмосферу, а мне будет легче вспомнить обстоятельства, которые могут вас заинтересовать.

Он отхлебнул из чашки. Кофе был как раз такой, какой ему нравится: горячий и крепкий.

– Хорошая мысль. Но мы просмотрим их позднее. Когда это возможно, я предпочитаю услышать о деле из первых уст. Точные детали, научный анализ, широкая панорама – это будет важно потом.

«Другими словами, я не интеллектуал; парень из фермерской семьи, который сначала выбился в инженеры, а после стал „полицейским“».

– Но я еще там не была, – возразила она.

– Знаю. И никто из нашего корпуса, насколько мне известно, еще не был. Тем не менее вас по крайней мере информировали об этой проблеме, и, учитывая ваш специфический опыт, я уверен, вы уже многое обдумали. Так что вы сейчас самая подходящая кандидатура. – Эверард подался вперед и продолжил: – Так вот, я могу сказать вам лишь следующее. Руководство попросило меня проверить кое-какие сведения. Они получили сообщение о несоответствиях в хрониках Тацита. Это их обеспокоило. События касаются, по-видимому, центральной части Нидерландов в первом веке нашей эры. Получается, что это ваше поле деятельности, а мы с вами, более или менее, современники… – («Хотя между нашими датами рождения чуть не целое поколение».) – Так что, я думаю, мы поладим. Потому-то из всех агентов-оперативников они и выбрали меня. – Эверард показал на книгу «Давид Копперфилд». Ему хотелось продемонстрировать, что у них есть общие интересы. – «Баркис не прочь»[58]. Я позвонил Тену Бринку, затем, почти сразу же, вам и прибыл, не откладывая дела в долгий ящик. Наверное, мне следовало сначала изучить Тацита. Я читал его, конечно, но довольно давно и в своей мировой линии, поэтому воспоминания остались довольно смутные. Пришлось снова все просмотреть. Занятно, однако времени было мало, и я ознакомился с материалами очень поверхностно. Так что начинайте с самого начала. Если я что-то уже и знаю, ничего страшного.

Флорис улыбнулась.

– У вас совершенно обезоруживающие манеры, сэр, – проворковала она. – Вы это специально?

На мгновение он подумал, уж не собирается ли она флиртовать с ним. Но Флорис продолжала хорошо поставленным деловым тоном:

– Вы, конечно, понимаете, что и «Анналы» и «Истории» Тацита дошли до нынешних веков не в полном виде. От двенадцати томов самого старого имеющегося в нашем распоряжении экземпляра «Историй» сохранились только четыре и часть пятого. И эта часть обрывается как раз на тех событиях, из-за которых у нас переполох. Естественно, когда отработают детали путешествия во времени, в его эпоху отправят экспедицию и недостающие фрагменты будут восстановлены. Они очень нужны. Тацит не самый надежный летописец, но он замечательный стилист, моралист и, в некотором роде, единственный источник письменных свидетельств такой важности.

Эверард кивнул.

– Согласен. Исследователи читают историков, чтобы знать, что искать и на что обращать внимание, еще до того, как отправиться в путь, с тем чтобы восстановить истинную картину происшедшего. – Он кашлянул. – Впрочем, что это я вам рассказываю? Извините. Не возражаете, если я закурю трубку?

– Пожалуйста, – рассеянно произнесла Флорис и продолжила: – Да, полные «Истории», так же как и «Германия»[59], были моими главными помощниками. Я обнаружила, что бесчисленные детали в нашей мировой линии отличаются от тех, что он описывал. Но этого можно было ожидать. В широком плане, а часто и в деталях, его свидетельствам о ходе великих потрясений с их последствиями можно доверять.

Она помолчала, затем откровенно призналась:

– Я не одна проводила исследования, как вы понимаете. Вовсе нет. Многие работают в столетиях до и после моего периода на территории от России до Ирландии. И есть множество таких, которые делают действительно неоценимую работу, которые сидят там, дома, собирают, классифицируют и анализируют наши доклады. Так уж случилось, что я вовлечена в работу на этой территории, где теперь располагаются Нидерланды и примыкающие районы Германии и Бельгии, в те времена, когда кельтское влияние стало ослабевать – после покорения Римом галлов, народы Германии начали развивать тогда действительно своеобразную культуру. Знаем мы, правда, пока немного, гораздо больше предстоит еще узнать. Но нас слишком мало.

«В самом деле мало. Наблюдать приходится за полумиллионом лет, а то и больше, и у Патруля вечно не хватает людей, приходится напрягаться, идти на компромиссы, выкручиваться. Нам помогают ученые, но большинство из них работают с более поздними цивилизациями; интересы наши часто не совпадают. И все-таки мы умудряемся вскрывать тайны истории, вычисляем критические моменты, когда ход событий легко перевернуть с ног на голову… С точки зрения богов, Джейн Флорис, ты, возможно, стоишь гораздо больше меня в деле защиты нашей реальности».

Ее грустный смех вывел Эверарда из раздумий. Он почувствовал, что благодарен ей: мысли могли привести его к мрачным воспоминаниям.

– Слишком по-научному! – воскликнула она. – И банально. Поверьте, обычно я говорю по существу и лучше. Сегодня я слегка нервничаю. – В ее голосе не осталось ни малейшего намека на юмор. Кажется, она даже вздрогнула. – Я не могу привыкнуть к этому. Встретить смерть – это понятно, но забвение, пустота вместо всего, что когда-то знала… – Губы ее сжались. Она выпрямила спину. – Извините меня.

Эверард чиркнул спичкой и сделал первую затяжку.

– В любом случае вы окажетесь на высоте, – заверил он. – Вы это доказали. Я хочу все же послушать рассказ о вашем полевом опыте.

– Немного позже.

На мгновение она отвела взгляд. Не промелькнула ли в нем тень обреченности? Затем она снова обратилась к нему и продолжила более деловым тоном:

– Три дня назад специальный агент долго консультировался у меня. Исследовательская бригада раздобыла подлинный текст «Историй». Вы слышали?

– Да-да.

Хотя времени было мало, Эверарда проинформировали и об этом. Чистое совпадение… Впрочем, совпадение ли? Причинно-следственные цепочки порой зацикливаются самым невероятным образом. Социологам, изучавшим Рим начала второго века нашей эры, неожиданно понадобилось узнать, как высшие классы общества относились к императору Домитиану, который умер на два десятка лет раньше. Запомнили ли они его как Сталина своей эпохи или все-таки считали, что он совершил какие-то стоящие дела? Последние труды Тацита дают ему отрицательную оценку. Разумеется, социологам легче было позаимствовать труд из какой-нибудь частной библиотеки того времени и тайно скопировать его, чем отправлять кого-то за информацией в будущее.

– Они заметили отличия от первоначальной версии, насколько они ее помнили, – если только ее можно назвать первоначальной, – а последовавшая проверка показала, что различия эти весьма существенны.

– Причем они выходят далеко за рамки ошибок при переписывании авторских редакций или чего-либо вполне объяснимого, – взволнованно добавила Флорис. – Расследование показало, что здесь не подделка, а настоящий манускрипт Тацита. Там есть разночтения – и это вполне естественно, если учесть, что окончания у двух вариантов разные, – но серьезные различия в хрониках, в последовательности излагаемых событий появляются только в пятой книге, как раз в том месте, где обрывался сохранившийся у нас экземпляр. Вы полагаете, это совпадение?

– Не знаю, – ответил Эверард, – и лучше пока оставить этот вопрос. Пугающее, однако, совпадение. – Он заставил себя откинуться назад, закинул ногу на ногу, допил свой кофе и неторопливо выдохнул дым. – Предположим, вы даете мне краткий обзор истории – двух историй. Не бойтесь повторить то, что кажется элементарным для вас. Признаюсь, я помню лишь, что голландцы и кое-кто из галлов восстали против римского правления и здорово досаждали империи, пока их не разбили. После чего они, вернее их потомки, стали мирными римскими подданными и в конце концов гражданами.

Просьба не осталась без внимания.

– Тацит не опускает подробностей, и я готова… мы готовы подтвердить, что в целом его хроники очень хороши. Все началось с батавов, племени, жившем на территории нынешней Южной Голландии, между Рейном и Ваалом. Они и некоторые другие народы на этой территории формально не вошли в подчинение империи, но выплачивать дань их заставили. Всем приходилось поставлять солдат для Рима, во вспомогательные войска, которые отбывали свой срок вместе с легионерами и уходили в отставку с хорошей пенсией, позволяющей осесть там, где их застигло увольнение, или вернуться на родину.

Но при Нероне римское правительство становилось все более требовательным. Например, фризы каждый год должны были поставлять определенное количество кожи для изготовления щитов. Вместо шкур мелкого домашнего скота правительство требовало теперь более плотных и больших по размеру шкур диких быков, поголовье которых уменьшалось, – или все-таки шкур домашнего скота, но в большем количестве. Это было разорительно.

Эверард ухмыльнулся.

– Налогообложение. Знакомо. Но прошу вас, продолжайте.

В голосе Флорис послышалось волнение. Взгляд ее застыл на какой-то точке в пространстве, сжатые кулаки лежали на коленях.

– Вы помните, при свержении Нерона разразилась гражданская война. В тот год три императора – Гальба, Озо, Вителлий, а затем и Веспасиан на Ближнем Востоке – практически разорили империю в процессе борьбы за власть. Каждый собирал все силы, какие только мог, – любого рода, отовсюду, любыми средствами, включая и воинскую повинность. Особенно доставалось батавам: они видели, как бессмысленная война уносит их сыновей. Но и это еще не все. Некоторые римские военачальники питали слабость к миловидным юношам.

– Точно. Стоит уступить правительству мизинец, оно норовит отхватить всю руку. Вот почему отцы-основатели Соединенных Штатов старались ограничить федеральную власть. Жаль, что успех оказался временным. Извините, я не хотел вас перебивать.

– Ну так вот, там была одна батавская семья благородного происхождения – богатая, влиятельная, родословная чуть ли не от самих богов. Семья поставила Риму нескольких воинов. Среди них выделялся человек, принявший латинское имя – Клавдий Цивилис. Раньше его звали Берманд. За свою долгую карьеру он проявил себя во многих походах. Но теперь призвал к оружию племена батавов и их соседей. Как вы понимаете, человек это незаурядный, отнюдь не деревенщина.

– Понятно. В определенной степени цивилизованный и, без сомнения, умный и наблюдательный человек.

– Под видом сторонника Веспасиана он выступил против Виттелия, объявив его соратникам, что Веспасиан гарантирует им правосудие. Это помогло германским войскам легко изменить прежней присяге и пойти за ним. Он одержал несколько значительных побед. Северо-восточную Галлию охватил пожар войны. Под командованием Юлия Классика и Юлия Тутора галлы-наемники перешли к Цивилису, провозгласив, что их территории становятся частью империи под его управлением. В германском племени бруктеров пророчица по имени Веледа предрекла падение Рима. Это вдохновило население на дальнейшую героическую борьбу, целью которой стала независимая конфедерация.

«Более чем знакомые речи для американца. В тысяча семьсот семьдесят пятом году мы начали борьбу за свои права как англичане. Потом все цеплялось одно за другое…» – подумал Эверард, но воздержался от комментариев.

Флорис вздохнула.

– Итак, победа была на стороне Веспасиана. Сам он еще несколько месяцев оставался на Ближнем Востоке – слишком много было дел, – но написал Цивилису, требуя положить конец военным действиям. На приказ, разумеется, не обратили внимания. Тогда он подобрал подходящего генерала, Петилия Цериалиса, командовать войсками на севере. Тем временем галлы и германские племена рассорились, не в состоянии координировать свои действия, и упустили возможность, предоставленную им судьбой. Вы догадываетесь, объединенное командование – это выше их понимания. Римляне разбили их по отдельности. Наконец Цивилис согласился встретиться с Цериалисом, чтобы обсудить положение дел. В драматической сцене у Тацита это описано так: мост через Ессель, в середине которого работники предварительно удалили секцию. Два человека стоят, каждый на своем краю моста, и разговаривают.

– Я помню, – произнес Эверард. – На этом эпизоде рукопись обрывалась, пока не было восстановлено остальное. Как я уже говорил, восставшие получили очень хорошее предложение, и они его приняли.

Флорис кивнула.

– Да. Конец насилию, гарантированное будущее и прощение. Цивилис вернулся к обычной жизни. О Веледе Тацит ничего не сообщает, кроме того, что она, очевидно, помогала заключить перемирие. Хотела бы я знать, какова ее судьба.

– Есть какие-нибудь идеи?

– Только предположения. Если вы зайдете в музеи в Лейдене или в Мидделбурге, что на острове Валхерен, то увидите каменные изделия, относящиеся ко второму-третьему веку: алтари и прочее, блоки с вырезанными латинскими надписями. – Флорис пожала плечами. – Возможно, это не имеет значения, но так или иначе предки голландцев стали провинциальными римлянами и не имели причин жалеть об этом. – Глаза ее расширились. Она вжалась в угол дивана. – Так, во всяком случае, было.

Над ними повисло молчание. Какими хрупкими казались солнечный закат и уличные звуки за окнами.

– Это по Тациту «первому», правильно? – тихо произнес Эверард спустя некоторое время. – На эту версию мы всегда опираемся, ее я и просматривал вчера. Я не совсем понял насчет Тацита «второго». О чем там речь?

Флорис ответила так же негромко:

– О том, что Цивилис не сдался, в основном потому, что Веледа выступила против заключения мира. Война продолжалась еще целый год, пока племена не были полностью порабощены. Цивилис покончил с собой, не пожелав сдаться в плен торжествующим римлянам. Веледа сбежала в свободную Германию. Многие последовали за ней. Тацит «второй» замечает почти в самом конце «Историй», что религия диких германцев изменилась с тех пор, как он написал о них книгу. Верх взяло женское божество. В своей книге «Германия» он рассказывает о Нертус. Он сравнивает ее с Персефоной, Минервой и Беллоной[60].

Эверард потер подбородок.

– Богини смерти, мудрости и войны? Странно. Асы, или как вы там называете небожителей мужского пола, долго продержались, прежде чем стать хтоническими[61] фигурами второго плана. А что он говорит о событиях в самом Риме и его окрестностях?

– В основном то же самое, что и в первой версии. Часто другими фразами. То же самое касается диалогов и ряда эпизодов; но древние и средневековые хронисты нередко грешили этим, как вы знаете, или использовали традиционные сюжеты, которые значительно отличались от реальных событий. Эти два варианта не доказывают наличия действительных перемен.

– Не считая Германии. Не так плохо. Что бы ни происходило там в первые несколько десятилетий, это практически не могло коснуться развитых цивилизаций. Хотя широкомасштабные завоевания…

– Они были незначительны. – Голос Флорис слегка дрогнул. – Мы здесь и никуда не делись.

Эверард глубоко затянулся.

– Пока. И это «пока» бессмысленно в английском, как и в голландском или каком-нибудь другом языке. Не будем сейчас касаться темпорального. На данный момент мы имеем аномалию, которую нужно расследовать. Можно сказать, она выпала из внимания раньше – кстати, «раньше» тоже бессмысленно из-за неясных дат. Почти все внимание направлено не туда.

Шестьдесят девятый и семидесятый годы от Рождества Христова. Это не просто годы восстания северян, годы, когда Гуан У-Ди успешно укреплял династию Поздняя Хань, сатаваханы опустошили Индию, а Вологез Первый сражался с повстанцами и захватчиками в Персии. (Я проверил записи, прежде чем отправиться сюда. Ничего никогда не происходит без связи с другими событиями.) И не просто годы, когда Рим стал распадаться на части, потому что легионеры осознали, что императоров можно возводить на престол не только в Риме. Нет, это был период Иудейской войны. Именно она задержала Веспасиана и его сына Тита после их победы над Вителлием. Восстание иудеев, его кровавое подавление, разрушение Третьего храма – вместе со всем, что это означало для будущего: иудаизм, христианство, империя, Европа, наш мир.

– Значит, это все-таки узловой момент истории? – прошептала Флорис.

Эверард медленно кивнул. Каким-то образом ему удавалось сохранять спокойствие.

– Силы Патруля сосредоточены на охране Палестины. Можете вообразить, какие страсти там бушуют вот уже несколько веков. Фанатики или грабители, которые хотят изменить то, что имело место в Иерусалиме. Толпы исследователей, из-за которых неизмеримо возрастает вероятность фатального промаха. Сама ситуация, бесконечные случаи вмешательства в события и возникающие из-за этого последствия… Я не стану говорить, что понимаю законы физики, но, опираясь на полученные знания, могу с уверенностью сказать, что континуум особенно уязвим в эти моменты истории. Даже в такой глуши, как варварская Германия, реальность нестабильна.

– Но что могло подтолкнуть ком с горы?

– Вот это-то нам и предстоит выяснить. Может быть, кто-то воспользовался преимуществами службы в Патруле. Могла повлиять случайность, могло быть… ну, я не знаю что. Может быть, данеллиане смогут расшифровать все возможные варианты. – Эверард перевел дыхание. – Если ни у кого нет пусть невероятного, но успокаивающего объяснения, такого, как, например, подделка, эти два различных текста являются… предупреждением. Предзнаменование, ветерок перед бурей, нечто такое, что может иметь последствия, заставляющие историю течь по другому руслу, пока наконец и вы, и я, и все вокруг нас не исчезнет без следа – если мы не внемлем предупреждению и не предпримем шагов, чтобы воспрепятствовать этому. О господи, лучше перейти на темпоральный.

Флорис уткнулась взглядом в чашку.

– Может быть, отложим? – спросила она едва слышно. – Мне нужно все хорошо обдумать. До сих пор все это было для меня не больше чем теоретическая задача. Я проводила работу, как… как исследователь девятнадцатого века в самом дремучем уголке Африки. Конечно, я вела себя осторожно, но мне сказали, что общую картину событий нарушить очень трудно и, что бы я ни делала тогда – в пределах разумного, – все «всегда» было – или уже стало – частью прошлого. А сегодня земля словно уходит у меня из-под ног.

– Понимаю. – («Как я все это понимаю. Вторая Пуническая война…»[62]) – Не торопитесь. Соберитесь с мыслями. – Неожиданно для самого себя Эверард искренне улыбнулся. – Мне и самому это не помешает. Послушайте, а что, если нам расслабиться и поболтать на эту тему или какую-нибудь еще в другой обстановке. Давайте выберемся поужинать и выпить, мы сможем отвлечься и лучше узнаем друг друга. А завтра уже примемся за работу всерьез.

– Спасибо.

Она провела рукой по толстым желтым косам, кольцом охватывающим голову. Эверард вспомнил женщин древнегерманских племен, которые носили волосы, не заплетая их в косы. Она словно почувствовала ту магическую силу, которой, по преданиям всех народов, наделены волосы. К ней вернулась бодрость.

– Да, завтра возьмемся всерьез.

3

Зима принесла дожди, снег, потом снова дожди, гонимые порывистым ветром. Природа злилась, прорываясь к весне. Реки вздулись, луга и болота переполнились влагой. Люди понемногу выбирали зерно, которое надо было хранить для сева; забивали последний скот – тощих, дрожащих, жмущихся друг к другу коровенок; выходили на охоту чаще и с меньшим успехом, чем обычно. И все невольно задавались вопросом: не выдохлись ли боги во время прошлогодней засухи?

Ночь, когда бруктеры собрались в своем святилище, стояла ясная, хотя и холодная. Может быть, это был добрый знак. Обрывки облаков мчались по ветру, такие призрачные рядом с полной луной, плывущей среди них. Тускло поблескивали редкие звезды. Деревья в роще казались сплошной черной массой, только на самом верху скребли небо отдельные голые ветви. Их скрип звучал, словно незнакомая речь в ответ на шум и завывание ветра.

С шипением и треском горел костер. Пламя вырывалось из раскаленного добела сердца желтыми и красными языками. Искры взвивались вверх, бросая вызов звездам, и умирали. Неровный свет едва достигал огромных стволов вокруг прогалины, и казалось, они шевелятся, будто тени. Пламя высвечивало копья и зрачки собравшихся мужчин, выхватывало из тьмы их мрачные лица, и тут же свет его терялся в густых бородах и обтрепанных одеждах.

Позади костра вырисовывались изображения богов, грубо вырезанные из целых бревен. Уоен, Тив и Донар стояли серые, в трещинах, заросшие мхом и поганками. Сияла под луной Нерха – поновее и свежевыкрашенная; вырезал ее способный раб из южных земель. В дрожащем свете пламени ее можно было бы принять за саму ожившую богиню. Дикого кабана, жарящегося на углях, убили скорее для нее, чем для других.

Мужчин собралось немного, и большинство были немолоды. Все, кто мог, последовали за своими вождями и пересекли Рейн прошлым летом, чтобы сражаться с батавийцем Бермандом против римлян. Они все еще находились там, и дома их очень ждали. Вел-Эдх призвала глав бруктерских кланов собраться этой ночью на совет и выслушать ее обращение к ним.

Дыхание замерло на губах мужчин, когда она появилась. Ее серебристо-белое одеяние было оторочено темным мехом, на груди горело ожерелье из необработанного янтаря. Ветер волнами колыхал юбку, а плащ развевался, словно огромные крылья. Кто знал, какие мысли скрывались под ее капюшоном? Она подняла руки – блеснули на свету, будто маленькие змейки, золотые кольца. Копья склонились к земле.

Хайдхин, распоряжавшийся приготовлением кабана, стоял у самого костра, отдельно от других. Он вытащил свой нож, поднес лезвие к губам, снова сунул в ножны.

– Рады видеть тебя, госпожа, – приветствовал он Вел-Эдх. – Смотри, сюда пришли, как ты велела, те, кто может говорить от имени своего народа, – чтобы услышать, что боги сообщат им твоими устами. Начинай, прошу тебя.

Эдх опустила руки. Хотя и негромкий, ее голос прорывался сквозь ночные звуки. Что-то слышалось в нем иноземное, даже сильнее, чем у Хайдхина, – может быть, сам голос то поднимался, то опадал, словно прибой, бьющийся о далекий берег. Видимо, от этого все относились к ней с почтением и немного со страхом.

– Слушайте, сыновья Брукта, ибо важны известия, что я принесла. Поднят меч войны, волки и вороны поедают плоть, ведьмы Нерхи летают на воле. Слава героям!

Но сначала напомню… Когда я сзывала вас сюда, моим желанием было лишь вселить в ваши сердца радость. Но много прошло времени, в жилища пришел голод, а враг все еще крепок. Многие из вас удивлены, почему мы объединились с нашими сородичами за рекой. Да, нам нужно было отомстить, но мы должны создать королевство вместе с ними и не сможем этого сделать, если они потерпят поражение.

Да, племена галлов тоже поднялись, но слишком переменчив у них нрав. Да, Берманд разгромил убиев, этих псов Рима, но римляне заполонили земли наших друзей гугернов[63]. Да, мы взяли в осаду Могонтиациум[64] и Кастра-Ветеру[65], но от стен первой крепости пришлось отступить, а вторая месяц за месяцем держит оборону. Да, мы одерживаем победы на поле боя, но бывают поражения и потери, иногда очень тяжелые. И все-таки я снова говорю вам, что Рим будет разбит, кости легионеров усеют наши поля, а красный петух прокукарекает над крышей дома каждого римлянина – то будет месть Нерхи. Нам надо драться.

И еще. Сегодня, по воле богов конечно, прибыл ко мне всадник от самого Берманда. Кастра-Ветера, лагерь врагов, сдается. Легат Вокула, покоритель Могонтиака, мертв, а Новезий, где он умер, тоже окружен. Колония Агриппины[66], чванливый город убиев, спрашивает об условиях сдачи.

Нерха помогает воинам, сыны Брукта. Свое обещание она выполнит полностью. Рим падет!

Кровожадные крики рванулись к небу. Она еще некоторое время говорила с ними и тихо закончила:

– Когда наконец-то воины вернутся домой, Нерха благословит их чресла и они станут отцами детей, которым суждено завладеть миром. Сейчас пируйте в ее честь, а завтра принесите надежду вашим женам.

Она подняла руку. Копья снова склонились перед ней. Вытащив из костра горящую ветвь, чтобы освещать себе путь, она скрылась во мраке.

Хайдхин приказал снять тушу с рашпера, каждый отхватил себе кусок, и они принялись поедать вкусное мясо. Пока шел разговор о чудесных новостях, Хайдхин отмалчивался. На него часто находили приступы молчаливости, и люди привыкли к этому. Достаточно того, что Вел-Эдх считала его своим доверенным лицом. Кроме того, он был сильным и умным вождем. Гибкий, узколицый, с серебряными прядями в черных волосах на голове и в коротко остриженной бороде.

Но вот кости брошены в середину затухающего костра, и он от имени каждого попросил у богов доброй ночи. Мужчины принялись устраиваться поблизости – им надо хорошо отдохнуть, прежде чем утром тронуться в обратный путь. Хайдхин не присоединился к ним. Факел помогал ему двигаться по едва заметной тропе, пока он не вышел из-под деревьев на широкую поляну. Там он бросил факел, и тот погас сам собой. Луна мчалась между лохматыми облаками над западным краем леса.

Впереди появился горб небольшого дома. На тростниковой крыше поблескивала изморозь. Внутри, насколько он знал, с одной стороны спал скот, а у противоположной стены – люди среди своих припасов и домашнего скарба. Обычное дело, но те, кто жил в этом доме, служили Вел-Эдх. Ее башенка возвышалась рядом; из массивных балок, скрепленных сталью, убежище было возведено, чтобы дать ей возможность оставаться наедине со своими грезами. Хайдхин зашагал вперед.

Какой-то человек, выставив копье, преградил ему дорогу и крикнул:

– Стой! – затем, вглядевшись в лунном полумраке, добавил: – О, это вы, господин! Вы ищете место для ночлега?

– Нет, – ответил Хайдхин. – Рассвет уже близок, а мой конь у сторожки, он домчит меня до дому. Но сначала я хочу повидаться с твоей госпожой.

Стражник замялся.

– Вы ведь не станете ее будить?

– Не думаю, что она спит.

Стражник не посмел ему перечить и позволил пройти. Он постучал в дверь башни. Девушка-рабыня проснулась и откинула задвижку. Разглядев его, она поднесла сосновую лучину к глиняному светильнику, а потом от нее зажгла другой – для гостя. Хайдхин поднялся по лестнице на верхний этаж.

Как он и ожидал – поскольку знали они друг друга давно, – Эдх сидела на своем высоком стуле, уставясь на тени, отбрасываемые ее собственным светильником. Тени, огромные и бесформенные, метались среди балок, стропил, кож и шкур, колдовских предметов и вещей, приобретенных во время многочисленных путешествий. Спасаясь от промозглой погоды, она куталась в теплый плащ с капюшоном. Она смотрела, как он приближается, и Хайдхину хорошо было видно ее лицо.

– Привет, – тихо произнесла она. Слабый свет упал на изгиб ее губ.

Хайдхин сел на пол и прислонился спиной к планке постели с пологом.

– Тебе надо отдохнуть, – проговорил он.

– Ты же знаешь, я не могу, сейчас не время.

Он кивнул.

– И все-таки ты должна отдыхать. Иначе загонишь себя.

Ему показалось, что он уловил тень улыбки.

– Сколько лет я веду такую жизнь, однако еще цела.

Хайдхин пожал плечами.

– Постарайся все же выспаться при случае. – Это прозвучало довольно резко. – О чем ты думала?

– Обо всем, конечно, – тихо ответила она. – Что значат все эти победы. Что предпринять дальше.

Он вздохнул.

– Так я и полагал. Но почему? Все ведь ясно.

Капюшон собрался складками, тени метнулись по стенам, когда она покачала головой.

– Не совсем. Я тебя понимаю, Хайдхин. Римские вояки попали к нам в руки, и ты полагаешь, что мы должны действовать по примеру воинов прежних лет. Принести жертву, чтобы умилостивить богов. Перерезать глотки, сломать оружие, разбить телеги, а затем бросить все в болото во славу Тива.

– Великолепное предложение. Оно разогреет кровь наших людей.

– И вызовет ярость римлян.

Хайдхин усмехнулся.

– Я знаю римлян лучше тебя, милая Эдх.

Не вздрогнула ли она? Он продолжил:

– Я имел в виду, что сталкивался с ними и с их подданными, и я – вождь, я – воин. Богиня не много рассказывает тебе об обычных вещах, не так ли? Римляне не то что мы. Они слишком предусмотрительны.

– Следовательно, ты хорошо их понимаешь.

– Люди считают, что я хитер и находчив, – согласился он без лишней скромности. – Так давай извлекать пользу из моей сообразительности. Уверяю тебя, кровавая резня поднимет племена и приведет к нам новых воинов. Много воинов, настолько много, что враг и не посмеет думать о мести. – И прибавил для весомости: – К тому же боги тоже будут рады. Они запомнят.

– Я думала об этом, – ответила она. – Ты знаешь, что Берманд собирается пощадить своих пленников?

Хайдхин напрягся.

– А, этот… – вымолвил он. – Да он же наполовину римлянин.

– Только в том смысле, что знает их намного лучше тебя. Он полагает, что бойня бессмысленна. Она может разъярить римлян так, что они соберут все силы против нас, чего бы это им ни стоило. – Эдх остановила его жестом. – Подожди. Он знает вдобавок, чего могут пожелать боги – и чего, мы считаем, они могут пожелать. Он посылает ко мне плененного военачальника.

Хайдхин выпрямился.

– Вот это уже кое-что!

– В сообщении Берманда говорится, что мы, при желании, можем пожертвовать пленника богам, но он не советует торопиться. Заложник, которого можно обменять, стоит гораздо больше.

Некоторое время она молчала.

– Я мысленно обращалась к Найэрде. Желает она этой крови или нет? Она не дала мне никакого знака. Полагаю, это означает – нет.

– Асы…

Эдх, сидевшая выше, перебила его неожиданно резко:

– Пусть Уоен и остальные ворчат на Нерху, Найэрду, если хотят. Я служу ей. Пленники будут жить.

Он уставился в пол и прикусил губу.

– Тебе известно, что я враг Риму, и ты знаешь почему, – продолжила она. – Но все эти разговоры о том, чтобы сровнять его с землей, все больше и больше, пока тянется война, всего лишь болтовня. Богиня не говорит моими устами. Я сама решаю, каких слов она ждет от меня. И я должна была держать речь сегодня ночью, иначе бы совет взбудоражился и дрогнул. Но все-таки – сможем ли мы добиться чего-нибудь большего, чем выдворение римлян с этих земель?

– Сможем ли мы добиться даже этого, если забудем богов? – отозвался он.

– А не забыть ли нам о твоих притязаниях на власть и славу? – огрызнулась она.

Он метнул на нее гневный взгляд.

– От кого-то другого я бы таких слов не стерпел.

Она встала со стула. Голос ее зазвучал мягче:

– Хайдхин, дружище, извини. Я не хотела тебя обидеть. Мы не должны ссориться. Даже если у нас есть разногласия, мы в одной упряжке.

Он тоже поднялся.

– Я поклялся однажды… Мой долг идти за тобой.

Эдх взяла его за руки.

– И до сих пор ты шел.

Она откинула голову назад, чтобы взглянуть на него, капюшон упал на плечи, и он увидел ее лицо в неярких лучах светильника. Тени еще резче обозначили морщины на нем и подчеркнули выступающие скулы, но спрятали седину в косах.

– Мы много прошли вместе.

– Но я не давал клятвы повиноваться тебе слепо, – пробормотал он.

И не повиновался. Порой насмерть стоял, не уступая ее прихотям. Потом оказывалось, что он прав.

– Много, очень много, – прошептала она, будто бы не слыша его слов. Карие глаза вглядывались в темноту за его спиной. – Почему мы остановились здесь, на восточном берегу великой реки? Потому что годы и расстояния утомили нас? Мы должны двигаться дальше – может быть, до владений батавов. Их земли выходят к морю.

– Бруктеры приняли нас. И сделали все, о чем ты их просила.

– О да. Я благодарна им. Но когда-нибудь здесь будет королевство, объединяющее все племена, и я опять увижу над морем сияние звезды Найэрды.

– Не видать нам такого королевства, пока мы не выпустим кишки из римлян.

– Не надо, поговорим об этом позже. Сейчас давай вспомним о чем-нибудь хорошем.

Когда он попрощался с Эдх, небо уже окрасил восход. Все покрыла роса. Темной тенью Хайдхин прошел через священную рощу и зашел в загон за своей лошадью. На челе Эдх читались мир и покой, она почти засыпала, но его пальцы сжимали рукоять ножа.

4

Кастра-Ветера, Старый Лагерь, расположился неподалеку от Рейна, примерно там, где находился в Германии Ксантен, когда родились Эверард и Флорис.

Но в эту эпоху все территории вокруг принадлежали Германии, раскинувшейся от Северного моря до Балтики, от реки Шельды до Вислы, а на юге до Дуная. Швеция, Дания, Норвегия, Австрия, Швейцария и Нидерланды, современная Германия еще только должны были возникнуть здесь в течение двух последующих тысячелетий. А пока это были дикие земли с островками цивилизации в виде деревень, пастбищ, поселений, где племена вели войны и кочевали с места на место, находясь в постоянном движении.

На западе, там, где должны будут появиться Франция, Бельгия, Люксембург, на большей части Рейнской долины основным населением были галлы, по языку и образу жизни схожие с кельтами. Благодаря более высокой культуре и превосходству в военном деле они брали верх над соседями-германцами, хотя различия между ними никогда не были слишком серьезными и почти стирались в приграничных районах. Так было, пока их не покорил Цезарь. Это произошло не слишком давно, и ассимиляция еще не завершилась, так что память о прежней вольной жизни пока не вытравилась из галльских сердец.

Казалось, это должно было бы относиться и к их соперникам на востоке, но когда Август потерял три легиона в Тевтобургском лесу, он решил перенести границу империи к Рейну, а не к Эльбе. Всего лишь несколько германских племен остались под владычеством Рима. Некоторые из них, такие как батавы и фризы, оккупацию почти не ощущали. Словно туземные штаты Индии под правлением британской короны, они были обязаны выплачивать дань и в общем подчинялись решениям ближайшего проконсула. Они поставляли многочисленных воинов, сначала добровольцев, а затем по призыву. И именно они первыми подняли восстание; потом к ним присоединились единокровные союзники с востока, а на юго-западе огонь восстания охватил Галлию.

– Огонь… Я слышал о пророчице, которая объявила, что Рим будет сожжен, – произнес Юлий Классик. – Расскажите мне о ней.

Тело Берманда тяжело колыхалось в седле.

– Подобными речами она привлекла на нашу сторону множество союзников: бруктеров, тенктеров, хамавов, – сообщил он с большей радостью, чем можно было ожидать. – Ее слава перешагнула через обе реки и дошла до нас. – Он взглянул на Эверарда. – Ты должен был слышать о ней во время своих путешествий. Ваши пути наверняка пересекались, а там, где она бывала, ее не забывают. Узнав, что она здесь и зовет на бой, к нам прибывают все новые воины.

– Конечно, я о ней слышал, – отозвался патрульный. – Но я не знаю, как относиться к этим слухам. Расскажи мне побольше.

Дул прохладный ветер, все трое ехали под серым небом по дороге недалеко от Старого Лагеря. Военная дорога, вымощенная и прямая как стрела, вела на юг вдоль Рейна в Колонию Агриппины. Римские легионы находились здесь многие годы. Теперь их остатки, что удерживали крепость в течение осени и зимы, шли под охраной варваров в Новезий, который сдался гораздо быстрее.

На них жалко было смотреть: грязные, оборванные, исхудавшие так, что остались лишь кожа да кости. Большинство тащились с потухшим взглядом, даже не пытаясь сохранять строй. В основном это были галлы из регулярных и резервных войск. Империи галлов и сдались они, поклявшись служить верой и правдой, как того добивались лестью и уговорами вербовщики Классика. Впрочем, ничего другого им и не оставалось: новую атаку они бы уже не отбили, как в начале осады. Последнее время им приходилось есть траву и тараканов – если удавалось поймать.

Охраняла пленных всего горстка их же соотечественников-галлов – откормленных и хорошо вооруженных, из числа тех, что перешли на сторону Классика раньше, – но, учитывая состояние пленников, этого было достаточно. Более многочисленная группа воинов охраняла повозки, запряженные быками, что тащились позади с грузом трофеев, – в основном германские ветераны-легионеры, командовавшие мужиками из глухомани, вооруженными копьями, топорами и длинными мечами. Клавдий Цивилис, он же Берманд Батавиец, не очень-то доверял своим кельтским союзникам.

Берманд хмурился. Рослый, с грубыми чертами лица; левый глаз его был затянут молочно-белой пленкой из-за давнего инфекционного заболевания, правый блестел холодной синью. Отрекшись от Рима, он отпустил рыжую с проседью бороду, не стриг волос и по варварскому обычаю красил голову в красный цвет. Но тело его облегала кольчуга, на голове сверкал римский шлем, а у бедра висел клинок, предназначенный больше для нанесения колющих ударов, чем рубящих.

– Целый день уйдет на то, чтобы поговорить с Вел-Эдх – Веледой, – произнес он. – Не слишком-то я верю, что от этого будет польза. Странной богине она служит.

– Вел-Эдх, – достиг слуха Эверарда шепот на английском языке, – ее настоящее имя. Латиняне, естественно, слегка изменили его.

Все трое использовали в разговоре язык римлян, поскольку он был знаком каждому из них. Эверард, будучи постоянно настороже, невольно вздрогнул и посмотрел вверх, но увидел только облака. За ними парила на темпороллере Джейн Флорис. Женщине нелегко находиться в бунтарском лагере, хотя он и смог бы объяснить ее присутствие. Но лишние проблемы ни к чему, случайностей в их деле и так предостаточно. Кроме того, она намного полезнее там, где сейчас находится. Разнообразные приборы на панели перед ней могли показать в цвете и в увеличенном виде все, что она пожелает. Благодаря электронике в его головной повязке, она видела и слышала все то же, что и он. А микроспикеры и костная проводимость помогали ему услышать Флорис. В случае серьезной опасности она сможет спасти его. Правда, главное здесь – сумеет ли она сделать это незаметно. Нет нужды говорить, как будут реагировать эти люди; даже самые цивилизованные римляне верят в дурные предзнаменования – а их задача как раз в том, чтобы охранять ход истории. Случается и так, что вмешаться нельзя и напарник должен погибнуть.

– Во всяком случае, – продолжал Берманд, очевидно желая прекратить разговор о пророчице, – ярость ее утихает. Возможно, сами боги хотят положить конец войне. Какой толк продолжать войну, если мы уже получили то, из-за чего начали ее? – Вздох его улетел вместе с ветром. – Я тоже сыт по горло раздором.

Классик прикусил губу. Этот низкорослый человек не скрывал бушующих в нем амбиций, что подчеркивалось и гордым выражением лица, означающим, как он утверждал, его королевское происхождение. У римлян Классик командовал кавалерией треверов, и в городе, принадлежащем этому галльскому племени, – его будущее название Трир – он с единомышленниками сговорился воспользоваться восстанием германских племен.

– Мы должны захватить власть, – резко произнес он, – величие, богатство, славу.

– Ну, я-то человек мирный, – невольно произнес Эверард. Если уж он не мог остановить того, что должно случиться в этот день, то должен, по крайней мере, высказать протест, пусть даже бесполезный.

В обращенных на него взглядах он почувствовал недоверие. Нет, лучше от этих слов откреститься. Какой из него пацифист? Ведь он – гот, из тех краев, где впоследствии возникнет Польша. Там все еще обитает его племя, и статус Эверарда, одного из многочисленных отпрысков короля – вернее, вождя Амаларика, – позволял ему говорить с Бермандом на равных. Рожденный слишком поздно, чтобы унаследовать богатство, достойное упоминания, он занялся торговлей янтарем, лично сопровождая ценный груз до Адриатики, где и приобрел практические навыки латинского языка. Вскоре он бросил торговлю и отправился на запад, почувствовав вкус к приключениям и поверив слухам о богатствах этих краев. К тому же, намекнул он, некоторые проблемы на родине вынуждают его дать им отстояться пару лет.

Необычная, но вполне достоверная история. Отважный человек крепкого сложения, если при нем нет привлекательных для грабителей вещей, вполне мог путешествовать в одиночку без особого риска. И в самом деле его, как правило, встречали радушно и ценили за новости, сказки и песни, нарушающие однообразие повседневной жизни. Клавдий Цивилис также был рад принять Эверарда. Независимо от того, мог ли тот сообщить что-нибудь полезное или нет, он на время отвлек внимание Цивилиса от рутинных обязанностей долгой военной кампании.

Никто не поверил бы Эверарду, если бы тот стал утверждать, что никогда не участвовал в боях или что теряет сон, случись ему изрубить на куски человека. И чтобы никто не заподозрил в нем шпиона, патрульный поспешил объяснить:

– О, конечно, я участвовал в битвах, и в рукопашных схватках тоже. Любой, кто назовет меня трусом, еще до наступления утра станет кормом для ворон.

Он помедлил.

«Кажется, я могу расшевелить Берманда, заставить его слегка раскрыться. Нам просто необходимо знать, что этот человек – ключевая фигура всех событий – думает о происходящем, если мы хотим понять, в какой момент история подходит к развилке и в каком направлении ее развитие идет с пользой для нас и нашего мира, а в каком – нет».

– Но я человек здравомыслящий. И когда есть возможность выбора – торговать или воевать, – я выбираю первое.

– В будущем с нами хорошо можно будет торговать, – объявил Классик. – Ведь империя галлов… Хотя… – Он на мгновение задумался. – Почему бы и нет? Янтарь можно доставлять на запад и по суше, и морем… Надо бы подумать об этом на досуге…

– Подожди, – прервал его Берманд. – У меня дело к одному из них.

Он пришпорил лошадь и поскакал прочь.

Классик внимательно смотрел ему вслед. Батав подъехал к колонне плененных римлян. Хвост этой печальной процессии как раз поравнялся с ними. Он заставил лошадь идти медленнее, чтобы двигаться рядом, наверное, с единственным из воинов, кто шел прямо и гордо. Человек этот был в чистой тоге, укрывающей его исхудавшее тело, и как будто не замечал непрактичности такой одежды. Берманд наклонился и заговорил с ним.

– Что ему взбрело в голову? – пробормотал Классик, но сразу же опомнился и взглянул на Эверарда. Должно быть, вспомнил, что незнакомец может услышать лишнее. Трения между союзниками не должны выставляться на обозрение посторонним.

«Мне надо отвлечь его, иначе он прогонит меня», – решил патрульный и произнес вслух:

– Империя галлов, вы сказали? Вы имеете ее в виду как часть Римской империи?

Он уже знал ответ.

– Это независимое государство всех населяющих Галлию народов. Я провозгласил его. Я его император.

Эверард притворился ошеломленным.

– Прошу прощения, сир! Я не слышал об этом, поскольку прибыл сюда совсем недавно.

Классик язвительно ухмыльнулся. И в этой ухмылке было не только тщеславие.

– Империя как таковая создана только-только. Пройдет еще немало времени, прежде чем я смогу править не из седла, а с трона.

Разговорить его большого труда не составило. Грубый и в общем-то не пользующийся влиянием, этот гот тем не менее представлял собой довольно колоритную фигуру. С ним стоило поговорить: он немало повидал и его трудно было чем-то удивить.

Планы Классика удивляли глубиной и вовсе не казались безумными. Он хотел отделить Галлию от Рима и тем самым отрезать от империи Британию. С немногочисленными гарнизонами, с норовистым и обидчивым населением, остров просто свалился бы ему в руки.

Эверард знал, что Классик сильно недооценивает мощь и целеустремленность Рима. Но это естественная ошибка. Он не знал, что гражданские войны закончились, а Веспасиан будет продолжать править уверенно и со знанием дела.

– Нам нужны союзники, – признал Классик. – Но Цивилис колеблется… – Он сомкнул губы, опять сообразив, что сказал слишком много, затем спросил в упор: – Каковы твои намерения, Эверард?

– Я просто путешественник, сир, – уверил его патрульный. «Выбери верный тон, не просительный и не наглый». – Вы оказали мне честь, поделившись своими планами. Перспективы торговли…

Классик нетерпеливо отмахнулся и отвел взгляд. На его лице появилось жесткое выражение.

«Он раздумывает и, видимо, близок к решению, над которым, должно быть, размышлял раньше. Могу предположить какое».

По спине Эверарда пробежал холодок.

Берманд закончил свой короткий разговор с римлянином, затем отдал приказ стражнику отвести пленника в грубую мазанку из тех, что германцы построили для себя на время осады. Потом, подъехав к небольшой группе шумных подростков, гарцевавших неподалеку на лошадях, он обратился к самому маленькому и шустрому среди них. Парень послушно кивнул и поспешил к убогим укрытиям, обогнав римлянина и стражника.

Германцы еще оставались там, чтобы присматривать за гражданским населением крепости, и у них было несколько лишних лошадей, припасы и снаряжение, которые Берманд мог потребовать для своих нужд.

– В чем дело? – резко спросил Классик, когда он присоединился к ним.

– Их легат, как я и думал, – ответил Берманд. – Я решил, что надо отвезти его к Веледе. Гутлаф, мой самый быстрый всадник, поехал вперед предупредить ее.

– Зачем?

– Я слышу, люди ропщут. Дома народ тоже недоволен. Да, у нас были победы, но нам пришлось пережить и горечь поражений, а война все тянется. Под Асцибургием[67], и это не секрет, мы потеряли цвет нашей армии, и я сам пострадал так, что несколько дней не мог даже двигаться. Чтобы одолеть противника, нужны свежие силы. Люди говорят: сейчас самое подходящее время устроить кровавый пир для богов. А тут целое стадо врагов попало в наши руки. Надо, мол, зарезать их и принести в жертву богам, тогда мы одержим победу.

Эверард услышал вздох наверху.

– Если того хотят твои подчиненные, то так и сделай. – Классик произнес это почти спокойно, хотя именно римляне пытались отучить галлов от человеческих жертвоприношений.

Берманд уставился на него единственным глазом.

– Что? Этих осажденных, сдавшихся тебе под честное слово?

Очевидно было, что ему не нравится эта идея и смирился он с ней только по необходимости. Классик пожал плечами.

– Они бесполезны, пока их не откормишь, да и потом им доверия не будет. Убей их, если захочешь.

Берманд весь сжался.

– Я не хочу. Такая резня спровоцирует римлян на более активные действия. Глупо. – Он помолчал. – Но какую-то уступку сделать нужно. Я пошлю к Веледе этого сановника. Пусть поступает с ним как хочет и убеждает людей в правильности своего решения.

– Воля твоя. Ну а у меня свои дела. Прощай.

Классик пришпорил коня и галопом поскакал в южном направлении. Он быстро миновал повозки и колонну пленников, становясь все меньше и меньше, и пропал из виду, где дорога сворачивала за стену густого леса.

Эверард знал, что там стояла лагерем большая часть германцев. Некоторые лишь недавно присоединились к войску Берманда, другие находились под стенами Кастра-Ветеры в течение нескольких месяцев, и им до смерти надоели заросшие грязью мазанки. Лес, хоть и без листьев, все же защищал от ветров, он был живой и чистый, как в родных краях, а ветер в вершинах деревьев разговаривал на языке таинственных богов. Эверард усилием воли унял дрожь.

Берманд, прищурясь, смотрел вслед своему союзнику.

– Занятно… – произнес он на своем языке. – Да… – Мысль еще не оформилась, возникло только смутное предчувствие, которое заставило его развернуться и, махнув телохранителям, поехать за человеком в тоге с его сопровождающим. Телохранители поспешили за ним, и Эверард рискнул присоединиться.

Посыльный Гутлаф выехал из-за хижин на свежем пони с еще тремя запасными. Он спустился к реке и погрузился на ожидающий его паром.

Приблизившись к легату, Эверард смог хорошо разглядеть его. Судя по чертам довольно красивого, даже несмотря на перенесенные лишения, лица, по происхождению он был италийцем. Повинуясь приказу, он остановился и теперь с античным бесстрастием ожидал, как распорядится судьба.

– Я сам займусь этим делом, а то как бы чего не вышло, – произнес Берманд. Затем галлу на латинском: – Возвращайся к своим обязанностям. – И двум своим воинам: – Вы, Саферт и Гнаф, доставите этого человека жрице Вел-Эдх к бруктерам. Гутлаф только что отправился, чтобы предупредить ее, но это к лучшему. Вам придется ехать помедленнее, а то угробите римлянина: он и без того слаб.

Почти доброжелательно он обратился к пленнику на латинском:

– Тебя доставят к святой женщине. Думаю, к тебе хорошо отнесутся, если не будешь брыкаться.

С благоговейным страхом получившие приказ воины поспешили в свой бывший лагерь готовиться в дорогу.

В голове Эверарда зазвучал дрожащий голос Флорис:

– Это, должно быть, Муний Луперк. Ты, надо полагать, знаешь, что с ним случилось.

– Я знаю, что произойдет со всеми вокруг меня, – ответил патрульный, субвокализируя.

– И мы ничего не можем сделать?

– Нет. Эти события описаны в истории. Держись, Джейн.

– Ты мрачно выглядишь, Эверард, – произнес Берманд на германском наречии.

– Я устал, – ответил Эверард.

Знание этого языка (как и готского) вложили в него на всякий случай, когда он покидал двадцатый век. Язык напоминал тот, который он использовал в Британии четырьмя веками позже, когда потомки варваров с берегов Северного моря отправились ее завоевывать.

– Я тоже, – пробормотал Берманд.

На мгновение в нем проявилась необычная, внушающая симпатию мягкость.

– Мы оба долго были в пути. Надо отдохнуть, пока есть возможность.

– Я думаю, тебе пришлось тяжелее моего, – произнес Эверард.

– Ну, в одиночестве меньше хлопот. Да и земля цепляется к сапогам, если пропитана кровью.

От предчувствия удачи Эверарда охватила дрожь. Именно на это он надеялся, над этим упорно бился с тех пор, как прибыл сюда два дня тому назад. Во многих отношениях германцы вели себя как дети, капризные, простодушные. Больше, чем Юлий Классик, которому хотелось лишь продемонстрировать свои амбиции, Клавдий Цивилис – Берманд – жаждал общения с дружелюбным собеседником, возможности облегчить душу с тем, кому ничего от него не нужно.

Эверард связался с Флорис.

– Слушай внимательно, Джейн. И сразу передавай любые вопросы.

За время короткой, но интенсивной подготовки Эверард убедился, что она хорошо разбирается в людях. Вдвоем им легче будет понять, что происходит.

– Ладно, – нервно ответила она, – но лучше не упускать из виду и Классика.

– Ты с юных лет сражался на стороне Рима? – спросил Эверард на германском.

Берманд издал короткий смешок.

– Да уж, и не только сражался. Ходил в походы, учил рекрутов, строил дороги, торчал в бараках, дрался, пьянствовал и развратничал, проигрывался в пух и прах, умирал от болезней – в общем, терпел бесконечную дурь солдатской жизни.

– Я слышал, у тебя есть жена, дети, хозяйство.

Берманд кивнул.

– Не одни лишь тумаки да шишки валятся на головы солдат. А мне и моим сородичам везло больше других. Мы же королевского рода, как тебе известно. Рим хотел от нас, чтобы мы не только воевали, но держали в повиновении свой народ. Всех нас вскоре произвели в командиры и часто давали длительные отпуска, когда войска стояли в Нижней Германии. Собственно, пока не начались волнения, мы там по большей части и стояли. Дома частенько бывали, участвовали в народных собраниях, Рим нахваливали, ну и семьи, конечно, навещали. – Он сплюнул. – Только никакой благодарности!

Воспоминания хлынули потоком. Действия чиновников Нерона вызывали все возрастающий гнев налогоплательщиков, вспыхивали мятежи, сборщиков налогов и им подобных псов просто убивали. Цивилиса и его брата арестовали по обвинению в заговоре. Берманд сказал, что им оставалось только протестовать, хотя и в сильных выражениях. Брату отрубили голову. Цивилиса отправили закованным в цепи в Рим для дальнейшего расследования, несомненно пытали, и, скорее всего, его ждало распятие. Но после свержения Нерона обвинения сняли. Гальба[68] простил Цивилиса, в числе прочих жестов доброй воли, и отправил снова служить.

Вскоре Отон сместил Гальбу. В это время армии в Германии провозгласили императором Вителлия, а войска в Египте возвели на вершину власти Веспасиана. Преданность Цивилиса Гальбе едва не сгубила его снова, но все грехи были забыты, когда четырнадцатый легион вывели с территории лингонов[69]вместе с его резервными подразделениями.

Пытаясь обезопасить Галлию, Вителлий ввел войска на земли треверов. Его солдаты вовсю грабили и убивали в Диводуре, нынешнем Метце, и это привело к тому, что Классик, восстав, мгновенно получил поддержку народа. Ссора между батавами и регулярными войсками могла перерасти в катастрофу, но была вовремя погашена. Цивилис предпринял шаги, чтобы взять ситуацию под контроль. Вместе с Фабием Валентом в качестве генерала войска выступили на юг, чтобы помочь Вителлию в борьбе против Отона. На протяжении всего пути Валент получал большие взятки от местных властей за то, что удерживал свою армию от грабежей.

Но когда он приказал батавам выступить в Нарбон, город в Южной Галлии, чтобы освободить осажденные там войска, его легионеры подняли мятеж. Они кричали, что это погубит храбрейших их товарищей. Но разногласия были урегулированы, и батавы вернулись к прежним порядкам. После того как он пересек Альпы, пришло сообщение еще об одном поражении их сторонников в Плаценции. Солдаты снова заволновались. На этот раз возмущенные его бездействием. Они хотели выступить на помощь.

– Фабий не стал нам отказывать, – прорычал Берманд.

Из поселения выехали двое воинов. Между ними находился римлянин, одетый для дальней дороги. Запасные лошади с провизией и прочей поклажей шли позади. Путники спустились к Рейну. Паром уже вернулся, и они стали грузиться.

– Отонианцы пытались удержать нас у реки По, – продолжил Берманд. – Именно тогда Валент убедился, что легионеры были правы, оставляя нас – германцев – в своих рядах. Мы переплыли реку, отбили плацдарм и удерживали его до прихода подкрепления. После того как мы преодолели реку, враги дрогнули и отступили. У деревни Бедриак была ужасная резня. Вскоре после этого Отон покончил с собой. – Лицо его скривилось. – А Вителлий не смог удержать бразды правления войсками. Они пронеслись по Италии как ураган. Я видел, что они натворили. Мерзость. Ведь не вражескую же территорию они завоевали! Это страна, которую они должны были защищать.

Наверное, это и стало одной из причин того, что четырнадцатый легион охватило беспокойство, воины возроптали. Стычки между наемниками и местными служаками превращались чуть не в настоящие бои. Цивилису то и дело приходилось утихомиривать их. Новый император Вителлий приказал легионерам двинуться на Британию, а батавов оставил в качестве дворцовой гвардии.

– Но это тоже не принесло пользы. Вителлий не обладал даром командовать людьми. Солдаты распустились, пили на посту, дрались в казармах. Наконец нас отправили обратно в Германию. Не желая кровопролития и опасаясь за свою драгоценную жизнь, он не мог поступить иначе. Да и нам он до смерти надоел.

Паром, плот из толстых бревен, движимый веслами, пересек поток. Путники выгрузились на берег и исчезли в лесу.

– Веспасиан удерживал Африку и Азию, – продолжал Берманд. – А вскоре его генерал Прим высадился в Италии и написал мне. Да, к тому времени мое имя уже что-то значило.

Берманд разослал обращение своим многочисленным сторонникам. Незадачливый римский легат согласился. Людей отправили удерживать перевалы в Альпах; ни сторонники Вителлия среди галлов, ни германцы не могли пройти на север, а у италийцев с иберийцами хватало забот и на местах. Берманд созвал совет своего племени. Мобилизация, объявленная Виттелием, была последним оскорблением, переполнившим чашу. Стерпеть это было невозможно. Воины колотили мечами по щитам и кричали.

Соседние племена – каннинефаты и фризы – уже знали, что затевается. На народных собраниях мужчин призывали подниматься на правое дело. Тунгрийская когорта покинула свои казармы и присоединилась к восставшим. Услышав такие новости, германские наемники, удерживающие для Вителлия южные земли, дезертировали.

Против Берманда выступили только два легиона. Он разбил их и загнал остатки в Кастра-Ветеру. Перейдя Рейн, он выиграл схватку неподалеку от Бонна. Его парламентеры убеждали защитников Старого Лагеря перейти на сторону Веспасиана. Те отказались. Тогда он объявил открытую войну ради свободы.

Бруктеры, тенктеры и хамавы вступили в его лигу, но Берманд не унимался и разослал гонцов по всей Германии. Все больше и больше любителей приключений из глухомани стекалось под его знамена. Вел-Эдх предсказала падение Рима.

– Галлы тоже присоединились, – продолжал Берманд, – те из них, кого смогли поднять Классик и его друзья. Всего три племени, но… В чем дело?

Эверард вздрогнул от вскрика, который мог услышать только он.

– Ничего, – проговорил Эверард. – Мне показалось, я уловил какое-то движение, но ошибся. Усталость, знаешь ли…

– Они убивают их в лесу, – послышался дрожащий голос Флорис. – Это ужасно. О боже, почему мы прибыли сюда именно в этот день?

– Ты помнишь почему, – ответил он ей. – Не смотри туда.

Они просто не могли тратить годы своей биологической жизни на выяснение всех деталей. Да и не мог Патруль так жертвовать временем своих агентов. Тем более что этот сектор пространства-времени был нестабилен и чем меньше здесь будет людей из будущего, тем лучше. За несколько месяцев до раздвоения хода событий Эверард нанес визит Цивилису. Предварительная разведка показала, что к батавам будет легче подступиться после сдачи Кастра-Ветеры, это увеличивало вероятность личной встречи с Классиком. Эверард и Флорис надеялись добыть информацию и вернуться, прежде чем начнутся перемены, описываемые Тацитом.

– Не Классик ли организовал это? – предположил он.

– Не уверена, – ответила Флорис, сдерживая слезы.

Он не имел права осуждать ее, так как сам не мог спокойно переносить кровавых сцен, хотя немало жестокостей повидал на своем веку.

– Классик среди германцев, это верно, но деревья мешают наблюдению, а ветер заглушает речь. Он знает их язык? – спросила Флорис.

– Немного, насколько мне известно, но некоторые из варваров знают латинский.

– Ты где-то витаешь, Эверард, – произнес Берманд.

– У меня… дурное предчувствие, – ответил патрульный.

«Может быть, намекнуть ему, что я обладаю даром предвидения. Позднее это может пригодиться».

Лицо Берманда посуровело.

– У меня тоже, только причины более земные. Соберу-ка я людей, которым доверяю. Посторонись, Эверард. Твой меч остер, не спорю, но ты чужак среди легионеров, а мне, я думаю, не помешает суровая дисциплина. – Последние слова были на латинском.

Все открылось, когда из леса галопом вылетели всадники. Внезапно, ревущей толпой германцы напали на пленников. Несколько галльских стражников разбежались в стороны. Варвары кромсали безоружных людей и уничтожали трофеи, стремясь ублажить богов кровавым жертвоприношением.

Эверард подозревал, что именно Классик подтолкнул их на эту акцию. Сделать это было несложно, и, кроме того, Классик хотел исключить возможность сепаратного мира. Несомненно, Берманд разделял эти подозрения, судя по ярости на лице батава. Но что он мог поделать?

Берманд не смог остановить своих варваров, даже когда они, обезумев от жажды крови, толпой ворвались в Старый Лагерь. Над стенами взметнулся огонь. Вопли смешивались с запахом горящей человеческой плоти.

На самом деле Берманд не слишком ужаснулся. Такое в его мире случалось нередко. Злило его лишь неповиновение и скрытые интриги, которые привели к этой резне.

– Я вытащу их на прямой разговор, – рычал он. – Они у меня еще будут гореть от стыда. И чтобы они поняли, что это всерьез, я на их глазах коротко подстригу волосы на римский манер и смою краску. Плевал я на Классика и его империю. Если ему это не понравится, пусть попробует поднять оружие против меня.

– Думаю, мне лучше уехать, – сказал Эверард. – Здесь я только путаюсь под ногами. Может быть, мы как-нибудь встретимся снова.

«Когда, в какие дни несчастий, ожидающих тебя?»

5

Ветер дунул сильнее, разгоняя облака словно дым. Косые струи дождя стремительно летели к земле. Лошади шли, низко опустив головы, разбрызгивая копытами лужи на дороге. Саферт ехал первым, Гнаф – сзади, ведя на поводу сменных животных. Между ними, закутанный в промокший плащ, двигался римлянин. Во время кратких остановок на еду и отдых при помощи жестов батавы выяснили, что его имя Луперк.

Из-за поворота появилась группа людей, несомненно бруктеров – ибо они добрались уже и до этих краев. Но сейчас они находились в местности, где никто не жил; германцы предпочитали окружать себя такими необитаемыми землями. Тот, что ехал впереди, был худой, как хорек; в черных как вороново крыло волосах белели редкие седые пряди. Правая рука его сжимала копье.

– Стой! – выкрикнул он.

Саферт придержал коня.

– Мы едем с миром, посланы нашим господином Бермандом к мудрой женщине Вел-Эдх, – проговорил он.

Темнолицый кивнул.

– Мы уже получили известие об этом.

– Наверное, совсем недавно, потому что мы выехали почти следом за гонцом, хотя и немного медленнее.

– Да. Настало время действовать быстрее. Я Хайдхин, сын Видухада, помощник Вел-Эдх.

– Я помню тебя, – сказал Гнаф. – С тех пор, как мой хозяин приезжал навестить ее в прошлом году. Тебе что-то нужно от нас?

– Человек, которого вы сопровождаете, – ответил Хайдхин. – Это тот самый, которого Берманд отдает Вел-Эдх?

– Да.

Догадываясь, что говорят о нем, Луперк напрягся. Он вглядывался то в одно, то в другое лицо, прислушиваясь к их гортанным голосам.

– Она, в свою очередь, отдает его богам, – сказал Хайдхин. – Затем я сюда и прибыл.

– Как, не в вашем святилище, без празднества? – удивился Саферт.

– Я же сказал тебе, нужно спешить. Некоторые из наших вождей предпочли бы держать его заложником в надежде на выкуп, если б узнали, кто он. Мы никак не можем на это согласиться. К тому же боги сердятся. Оглянитесь вокруг. – Хайдхин махнул копьем в сторону мокрого стонущего леса.

Саферт и Гнаф не могли достаточно убедительно возразить ему. Бруктеры превосходили их числом. Кроме того, каждый знал, с тех пор как покинул далекую родину, насколько могущественна прорицательница.

– Призываем в свидетели всех, что мы в самом деле желали встретиться с Вел-Эдх. Но верим твоему слову, верим, что вы исполняете ее желание, – произнес Саферт.

Гнаф нахмурился.

– Давайте кончать с этим, – вымолвил он.

Они спешились, как и все остальные, и дали знак Луперку сделать то же самое. Ему потребовалась помощь, но только потому, что он был слаб и шатался от голода. Когда ему связали руки за спиной, а Хайдхин размотал веревку с петлей на конце, глаза римлянина расширились, и он резко вздохнул. Затем справился с собой и пробормотал что-то, что могло быть обращением к его собственным богам.

Хайдхин взглянул на небо.

– Отец Уоен, воин Тив, Донар-громовержец, услышьте меня, – произнес он медленно и со значением. – Знайте, что эта жертва, какая ни есть, дар вам от Нерхи. Знайте, она никогда не была ни вашим врагом, ни хулителем вашей чести. В то время как люди стали отдавать вам меньше, чем раньше, она всегда разделяла и разделяет полученное ею со всеми богами. Встаньте снова на ее сторону, могучие боги, и ниспошлите нам победу!

Саферт и Гнаф схватили Луперка за руки. Хайдхин приблизился к нему. Кончиком копья он начертил над бровью римлянина знак молота, а на груди, разорвав тунику, свастику. Брызнула ярко-алая в промозглом воздухе кровь. Луперк хранил молчание. Его подвели к ясеню, выбранному Хайдхином, перекинули веревку через сук, надели петлю на шею.

– О Юлия! – тихо прошептал он.

Двое людей Хайдхина подтянули Луперка вверх, а остальные в это время колотили мечами о щиты и выли. Луперк месил ногами воздух, пока Хайдхин не вонзил копье снизу вверх, через живот в сердце.

Когда остальные сделали все, что положено, Хайдхин обратился к Саферту и Гнафу:

– Ступайте. Вы побывали у меня, теперь возвращайтесь к вашему господину Берманду.

– Что мы должны рассказать ему? – спросил Гнаф.

– Правду, – ответил Хайдхин. – Расскажите ему всю правду. Наконец-то боги, как встарь, получили причитающуюся им долю. Теперь они должны от всего сердца сражаться на нашей стороне.

Германцы отъехали. Ворон захлопал крыльями вокруг мертвого человека, уселся ему на плечо, клюнул, проглотил. Подлетел еще один, потом еще и еще. Ветер раскачивал повешенного и далеко разносил их хриплые крики.

6

Эверард дал Флорис два дня, чтобы она могла отдохнуть дома и прийти в себя. Не то чтобы она была слабонервной, но ее цивилизация давно отвыкла от подобных жестоких зрелищ. К счастью, Флорис не знала ни одну из жертв лично; ее не преследовало чувство вины оставшегося в живых.

– Если кошмары не исчезнут, попроси психотехников помочь, – предложил Эверард. – И конечно же, нам надо проанализировать события, учитывая то, что мы видели воочию, и выработать для себя программу.

Хотя Эверард был не столь чувствителен, ему тоже хотелось отсрочить возвращение к Старому Лагерю, к его запахам и звукам. Эверард бродил по улицам Амстердама, часами наслаждаясь благопристойностью Нидерландов двадцатого века. Или сидел в штаб-квартире Патруля, перечитывая досье по истории, антропологии, политике и политической географии и записывая в память наиболее важную информацию.

Его предварительная подготовка была весьма поверхностной. Да и теперь он, конечно, не обрел энциклопедических знаний. Это было просто невозможно. Ранняя история Германии привлекала не многих исследователей; да и те были раскиданы по разным векам и странам. Слишком много происходило интересного и, казалось, более важного в других эпохах. Эверарду катастрофически не хватало достоверной информации. Никто, кроме него и Флорис, не изучал личность Цивилиса. Считалось, что это восстание не стоило хлопот, связанных с проведением полевых исследований: ведь оно ничего не изменило, если не считать, что Рим стал лучше относиться к нескольким малоизвестным племенам.

«А может быть, так и есть, – думал Эверард. – Может быть, эти разночтения в текстах имеют вполне невинное объяснение, которое прозевали исследователи Патруля, и мы сражаемся с тенями. В самом деле, у нас ведь нет доказательств, что кто-то жонглирует событиями. Но каким бы ни был ответ, мы обязаны докопаться до истины».

На третий день он позвонил Флорис из отеля и предложил пообедать, как в их первую встречу.

– Отдохнем, поболтаем, о делах говорить не будем – разве что чуть-чуть. А завтра обсудим наши планы. Договорились?

По его просьбе она сама выбрала ресторан и встретила его уже там.

«Амброзия» специализировалась на карибско-суринамской кухне. Ресторан, тихий и уютный, находился на Штадтхо-удерскад, прямо на канале, рядом с тихой Музеум-Плайн. После симпатичной официантки к ним вышел чернокожий повар, чтобы обсудить – на беглом английском, – как приготовить для них заказанные блюда. Вино тоже оказалось превосходное. Они чувствовали себя словно на уютном островке света и тепла в бесконечном море мрака, и то, что все это могло исчезнуть навсегда, придавало ощущениям особую остроту.

– Обратно я бы прошлась пешком, – сказала Флорис в конце ужина. – Вечер такой чудесный.

До ее квартиры было мили две.

– Если не возражаешь, я тебя провожу, – охотно предложил Эверард.

Она улыбнулась. Волосы ее сияли на фоне сумерек за окном, словно напоминание о солнечном свете.

– Спасибо. Я надеялась, ты предложишь.

Они окунулись в тихий вечерний воздух. Прошел дождь, и на улице пахло весной. Машин почти не было, их шум лишь слышался где-то в отдалении. Мимо по каналу двигались лодки, и весла рассыпали в воздухе жемчуг брызг.

– Спасибо, – повторила она. – Все это восхитительно. Только такой вечер и мог ободрить меня.

– Ну и хорошо. – Он вытащил кисет с табаком и принялся набивать трубку. – Однако, я уверен, ты в любом случае довольно быстро пришла бы в норму.

Они свернули в сторону от канала и пошли вдоль фасадов старинных домов.

– Да, мне и прежде приходилось сталкиваться с ужасными вещами, – согласилась она.

Беззаботное настроение вечера, которое они старались сохранить, исчезло, хотя голос ее оставался спокойным.

– Не в таких масштабах, правда, – продолжила она. – Но я видела мертвых и умирающих после сражений, и смертельные болезни, и… Судьба часто бывает жестока к людям.

Эверард кивнул.

– Да, наше время стало свидетелем множества злодеяний, но в другие времена их едва ли было меньше. Главное отличие в том, что теперь люди воображают, будто все могло быть устроено гораздо лучше.

– Поначалу все это романтично, живое прошлое и все такое, но со временем… – вздохнула Флорис.

– Что ж, ты выбрала довольно жестокий период. Хотя по-настоящему изощренную жестокость ты бы нашла только в Риме.

Она устремила на него внимательный взгляд.

– Не могу поверить, что ты сохранил какие-то иллюзии о врожденном рыцарстве варваров. Свои я растеряла быстро. Все они жестоки. Просто зверства их были менее масштабны.

Эверард чиркнул спичкой.

– Могу я спросить, почему ты выбрала для изучения именно их? Понятно, кто-то должен заниматься и этим периодом, но с твоими способностями можно было выбрать любое другое историческое сообщество.

Она рассмеялась.

– Меня пробовали переубедить, когда я закончила Академию. Один агент потратил несколько часов, расписывая, как мне понравится Голландия времен Брабанта. Пел он сладко. Но я уперлась.

– Отчего же?

– Чем чаще я вспоминаю об этом, тем непонятнее мне причины. Временами кажется, что… Если ты не против, я могу рассказать.

Он протянул руку. Флорис приняла ее. Она попадала в такт его шагам, но шла более мягко и пружинисто. Свободной рукой он держал свою трубку.

– Пожалуйста, расскажи, – сказал Эверард. – Я не копался в твоем личном деле – выяснил только самое необходимое, – но мне любопытно. Впрочем, в личном деле все равно не найти истинных мотивов.

– Думаю, начать надо с моих родителей. – Она устремила взгляд куда-то в бесконечность. Тонкая морщинка пролегла между бровями. Голос зазвучал почти как во сне. – Я их единственный ребенок, родилась в тысяча девятьсот пятидесятом году. – («И теперь намного старше, чем тебе исполнилось бы сейчас…») – Мой отец вырос в так называемой Голландской Ост-Индии. Ты помнишь, мы, голландцы, основали Джакарту и назвали ее Батавия? Он был молод, когда сначала нацисты вторглись в Голландию, потом японцы овладели Южной Азией. Он воевал с ними матросом во флоте, что у нас остался. Мама моя – еще школьницей – участвовала в Сопротивлении, работала в подпольной газете.

– Славные люди, – пробормотал Эверард.

– Родители встретились и поженились после войны в Амстердаме. Они все еще живы, ушли на отдых; он отказался от своего бизнеса, она – от преподавания истории.

«Да, – подумал он, – и ты возвращаешься из каждой экспедиции в тот же самый день, когда и уходишь, чтобы не упустить возможность видеться с ними, пока они живы, хотя им так и не известно, чем ты в действительности занимаешься. И внуков нет – тоже, видимо, переживают…»

– Они не хвастались своим участием в войне. Но у меня вся жизнь… связана?… да, связана с ней, с прошлым моей страны. Патриотизм? Называй это, как тебе нравится. Но это мой народ. Что сделало его таким, каков он есть? Откуда семена, каковы корни? Загадки истории буквально зачаровывали меня, и в университет я поступила на археологический факультет.

Эверард уже знал об этом, так же как и о том, что в легкой атлетике она добивалась почти чемпионских результатов и пару раз ходила в туристические походы по довольно опасным маршрутам. Это привлекло внимание вербовщика Патруля, который предложил ей испытания и, когда она прошла их, объяснил, что к чему. Собственно говоря, его завербовали примерно так же.

– Однако, – отметил он, – ты выбрала эпоху, в которой женщин жестоко притесняют.

Она возразила немного резко:

– Но ты видел отзывы о том, на что я способна. И сам знаешь, как ловко в Патруле умеют изменять внешность.

– Извини. Не надо обижаться. Маскарад годится для коротких рейдов.

Чуть выше по временной шкале специалисты Патруля довели искусство перевоплощения почти до совершенства: усы, голосовые связки – это вообще не проблема. Грубая ткань, соответственно скроенная, может спрятать женственные изгибы тела. Могли бы выдать руки, но у нее они как раз были великоваты для женщины. А форму и отсутствие волос вполне можно объяснить молодостью.

– Но…

Всякое случается. Вдруг придется раздеваться в компании спутников, например во время мытья? Или драка завяжется, возможно спровоцированная выражением лица, которое все равно остается женственным и может показаться варварам изнеженным. Как бы ни была хорошо тренирована женщина, в ситуации, когда запрещено применение высокотехнологичного оружия, она проиграет мускулатуре и грубой силе мужчины.

– Ограниченные возможности часто расстраивали мои планы. Я даже собиралась… – Она замолчала.

– Изменить пол? – осторожно поинтересовался он.

Она сдержанно кивнула.

– Нет необходимости изменять его навсегда, ты ведь знаешь.

В будущем такие операции не требовали хирургического вмешательства и гормональных препаратов; вместо этого производилась перестройка организма на молекулярном уровне, начиная с ДНК.

– Конечно, это не простое дело. И пойти на это можно лишь в случае, когда предстоит работа, рассчитанная как минимум на несколько лет.

Она перевела взгляд на Эверарда.

– Ты бы согласился?

– Ни в коем случае! – воскликнул он. И тут же подумал: «Не слишком ли я резко реагирую? Нетерпимость?» – Но знаешь, я родился в американской глуши, в тысяча девятьсот двадцать четвертом году.

Флорис рассмеялась и сжала его руку.

– Я была уверена, что мое сознание, моя личность не изменятся. Мужчиной я стала бы абсолютно гомосексуальным. А в том обществе это хуже, чем быть женщиной. Каковой, кстати, мне быть нравится.

Он ухмыльнулся.

– И это заметно.

«Остынь, парень. Никаких романов на работе. Это может плохо кончиться. И вообще, лучше бы она была мужчиной».

Флорис, наверное, поняла, о чем он думает, потому что как бы отгородилась стеной молчания. Так они и шли некоторое время, не говоря ни слова, но молчание не тяготило. Они шли по парку, вокруг благоухала зелень, сквозь листву падал свет фонарей, отчего тропинка казалась пятнистой. Наконец Эверард заговорил вновь:

– Но, насколько я понимаю, ты как-то выполнила свою программу. Я не проверял досье, надеясь, что ты сама мне расскажешь, – так даже лучше.

Раньше он раза два пытался заводить разговор на эту тему, но она всегда уклонялась. Трудности для нее это не составляло, так как полно было других дел, требующих внимания.

Он увидел и услышал, как учащенно она задышала.

– Да, видимо, мне придется, – согласилась она. – Тебе надо знать о моем опыте. Это долгая история, но я могу начать прямо сейчас. – Она замялась. – Знаешь, теперь я чувствую себя с тобой гораздо увереннее. А поначалу это меня ужасало: работать в паре с агентом-оперативником?!

– Ты неплохо скрывала свое замешательство. – Он выпустил клуб дыма.

– В нашей работе быстро учишься скрывать свои чувства. Но сегодня я действительно говорю свободно. Ты умеешь расположить к себе.

Он промолчал, не зная, что на это ответить.

– Я прожила с фризами пятнадцать лет, – произнесла Флорис.

Эверард едва успел поймать свою трубку.

– Как?

– С двадцать второго по тридцать седьмой год нашей эры, – без тени улыбки продолжала она. – Патрулю нужны были точные знания, а не отдельные фрагменты из жизни далекой западной окраины германских земель, когда римское влияние стало сменяться кельтским. В основном специалисты интересовались переворотами в племенах, последовавшими после убийства Арминия[70]. Потенциальное значение их довольно велико.

– Но ничего тревожного там не обнаружено. Однако Цивилис, на которого, по мнению Патруля, можно было не обращать внимания, оказался… Что ж, в Патруле тоже люди работают, тоже делают ошибки. И конечно же, детальный доклад о типичном сообществе варваров начала века ценен по многим другим соображениям… Но продолжай, пожалуйста.

– Коллеги помогли мне подобрать роль. Я стала молодой женщиной племени хазуариев[71], овдовевшей, когда на них напали херуски, и бежавшей на территорию фризов с кое-какими пожитками и двумя мужчинами, которые служили ее мужу и остались верны ей. Староста деревни, которую мы выбрали, принял нас великолепно. Вместе с новостями я принесла и золото; а кроме того, для них гостеприимство – священный долг.

«Не повредило и то, что ты была (и есть) чертовски привлекательна», – подумал он.

– Немного погодя я вышла замуж за его младшего сына, – произнесла Флорис. – Мои «слуги» простились и ушли «на поиски приключений». Больше о них никто ничего не слышал. Все предположили, что они попали в беду. В те времена хватало опасностей!

– И что же дальше? – Эверард смотрел на ее профиль – словно с картины Вермера: золотой ореол волос на фоне сумерек.

– Трудные были годы. Я часто скучала по дому, иногда до отчаяния. Но в то же время я раскрывала, изучала, исследовала целую вселенную привычек и верований, знаний и искусств незаурядных людей. Я даже полюбила их… Довольно добросердечные люди, на свой грубый манер и по отношению к соплеменникам. Так вот, Гарульф и я… сблизились. Я родила ему двоих детей и втайне убедилась, что они будут жить. Он, естественно, надеялся иметь еще детей, но я сделала так, чтобы этого не произошло. Женщины сплошь и рядом становились тогда бесплодными, обычное дело. – Губы ее печально скривились. – Он заимел их от крестьянской девки. Мы с ней в общем-то ладили, она считалась со мной и… Не важно. Это тоже было обычным, общепринятым поведением, меня оно не порочило. Я ведь знала, что когда-нибудь должна буду уйти.

– Как это произошло?

Голос ее стал глуше.

– Гарульф умер. Он охотился на зубров, и зверь поднял его на рога. Я горевала, но все стало проще. Мне следовало уйти гораздо раньше, исчезнуть, как мои помощники, если бы не он и не дети. Но теперь мальчишки подросли, стали почти мужчинами. Братья Гарульфа могли бы присмотреть за ними.

Эверард кивнул. Он знал, что взаимопомощь дяди и племянника приветствовалась у древних германцев. В числе трагедий, перенесенных Бермандом-Цивилисом, был и разрыв с сыном сестры, который сражался и погиб в римской армии.

– И все-таки покидать их было больно, – закончила Флорис. – Я сказала, что ухожу на некоторое время, чтобы провести траур в одиночестве, и оставила их гадать, что же произошло со мной потом.

«А ты гадаешь, как живут они, и, вне всякого сомнения, всегда будешь беспокоиться, – подумал Эверард, – если не проследила уже их жизнь до самого конца. Но полагаю, ты достаточно умна, чтобы не делать этого. Да, такова цена полной славы и приключений жизни патрульного…»

Флорис проглотила комок в горле. Слезы? Но она справилась с собой и усмехнулась.

– Можешь себе представить, какое косметическое омоложение мне понадобилось после возвращения! А как я соскучилась по горячим ваннам, электрическому свету, книгам, кино, самолетам – по всему на свете!

– И не в последнюю очередь – по чувству равноправия, – добавил Эверард.

– Да, да. Женщины там обладают высоким статусом, они более независимы, чем станут позднее, вплоть до девятнадцатого века, но все-таки – да, конечно.

– По-видимому, с Веледой все было по-другому.

– Абсолютно. Она ведь выступала от имени богов.

«Нам еще надо в этом убедиться», – подумал Эверард.

– Та программа была завершена несколько лет назад по моему личному времени, – продолжила Флорис. – Остальные проекты были менее амбициозны. До сих пор.

Эверард прикусил черенок трубки.

– Мм-да, но все-таки проблема пола остается. Я не хочу этих сложностей с перевоплощениями – разве что на короткое время. Слишком много ограничений.

Она остановилась. Пришлось остановиться и ему. Свет фонаря, под которым они задержались, превратил ее глаза в кошачьи, и Флорис произнесла громче обычного:

– Я не собираюсь лишь болтаться в небе, наблюдая за тобой, агент Эверард. Не собираюсь и не буду.

Какой-то велосипедист прошелестел мимо, окинув их взглядом, и укатил дальше.

– Было бы полезно, если бы ты могла быть рядом, – согласился Эверард. – Но не все время. Ты должна понимать, что очень часто лучше иметь партнера в резерве. Вот когда начнется настоящая детективная работа, тогда ты со своим опытом… Вопрос в том, как это осуществить?

Сменив гневный тон на страстный, она продолжала добиваться своего:

– Я стану твоей женой. Или наложницей, или служанкой – смотря по обстоятельствам. Нет ничего необычного для германцев в том, что женщина сопровождает мужчину в его путешествиях.

«Проклятье! Неужто у меня и в самом деле покраснели уши?»

– Мы здорово осложним себе жизнь.

Она поймала его взгляд и быстро возразила:

– А вот насчет этого я не беспокоюсь, сэр. Вы профессионал и джентльмен.

– Ну спасибо, – произнес он с облегчением. – Полагаю, я смогу контролировать свое поведение.

«Если ты будешь контролировать свое!»

7

Весна обрушилась на землю внезапно. Тепло и увеличивающийся световой день погнали в рост листву. Все расцветало. В небе послышались трели птиц и шелест крыльев. На лугах резвились ягнята, телята и жеребята. Люди вылезали из сумрака хижин, дыма и вони зимы. Они жмурились от яркого солнечного света, впитывали сладость свежего воздуха и принимались за работу, готовясь к лету.

Еще они чувствовали голод после прошлогоднего скудного урожая. Большинство мужчин отправились на войну за Рейн, и немногие из них вернутся обратно. А Эдх и Хайдхин все еще хранили холод в своих сердцах.

Они шли по ее владениям, не замечая ни солнечного света, ни свежего ветра. Работники в полях видели, что она вышла, но не решались приветствовать ее или обращаться с вопросами. Хотя роща на западной стороне поляны сверкала листвой, с восточной стороны поляна казалась темной, словно тень башни дотягивалась и сюда.

– Я недовольна тобой, – сказала Веледа. – Надо бы отослать тебя прочь.

– Эдх. – Голос его стал хриплым, костяшки пальцев, сжимающих копье, побелели. – Я сделал все, что нужно. Мне было ясно, что ты пожалеешь этого римлянина. А асы затаили достаточно зла против нас.

– Только глупцы болтают об этом.

– Тогда большинство в племени – болваны. Эдх, я живу среди них, в отличие от тебя, потому что я мужчина и не избран богиней. Люди говорят мне то, что не отважились бы сказать тебе. – Хайдхин шел некоторое время молча, подбирая слова. – Нерха берет слишком много из того, что раньше предназначалось небесным богам. Я согласен, мы с тобой в долгу перед ней, а бруктеры – нет, да и асам мы тоже задолжали. Если мы с ними не помиримся, они отберут у нас победу. Я прочел это по звездам, погоде, полету воронов и бросанию костей. И что с того, если я ошибаюсь? В сердцах людей залег страх. Они могут дрогнуть в битве, и враг одолеет их. Ну, отдал я от твоего имени асам человека, не просто раба, а вождя. Позволь этой новости распространиться, и ты увидишь, как надежда вдохнет новые силы в усталых воинов!

Взгляд Эдх вонзился в него, словно лезвие меча.

– Ха, ты думаешь, одной твоей маленькой жертвы достаточно для них? Знай, пока ты был в отъезде, еще один гонец от Берманда разыскал меня. Его люди поубивали всех пленных и уничтожили Кастра-Ветеру. Они пресытили своих богов.

Копье, крепко зажатое в руке Хайдхина, дрогнуло, прежде чем лицо его стало непроницаемым. Наконец он медленно произнес:

– Я не мог предвидеть такого. Но все равно – это хорошо.

– Нет. Берманд в ярости. Он понимает, что это побудит римлян драться до последнего. А теперь ты лишил меня пленника, который мог стать посредником между нами и римлянами.

Хайдхин стиснул зубы.

– Я не мог знать, – пробормотал он. – Да и какая польза от одного человека?

– И похоже, этим же ты лишил меня возможности общаться с тобой, – продолжала Эдх бесцветным голосом. – Я решила, что ты отправишься в Колонию.

Удивленный, он повернул голову и впился в нее глазами. Высокие скулы, прямой нос, полные губы… Она смотрела вперед, не поворачивая головы.

– Колонию?

– Это тоже было в сообщении Берманда. Из Кастра-Ветеры он идет на Колонию Агриппины. Ему кажется, что они должны сдаться. Но если они услышат о резне – а эта весть достигнет их ушей, – зачем им сдаваться? Почему не драться до последнего, в надежде на избавление, когда нечего терять? Берманд хочет, чтобы я наложила заклятие – иссушающее проклятие Нерхи – на тех, кто нарушит условия сдачи.

Обычная проницательность вернулась к Хайдхину, и он успокоился.

– Хм, так… – Он погладил бороду свободной рукой. – Весть эта здорово встряхнет тех, в Колонии. Они должны знать тебя. Убии – это германцы, хоть и называют себя римлянами. Если твою угрозу громко произнести перед соратниками Берманда, неподалеку от стен, где защитники могут видеть и слышать…

– Кто выполнит эту задачу?

– Ты сама?

– Едва ли.

– Да, правильно, – кивнул он. – Лучше тебе держаться в стороне. Мало кто из бруктеров видел тебя. В легендах больше убедительности, чем в человеке из плоти и крови. – Улыбка его походила на волчий оскал. – Человек из плоти и крови, который должен есть и пить, спать, испражняться, который может заболеть, конечно же, выглядит слабовато.

Голос его сник.

– Я действительно слаба, – прошептала она, склонив голову. – Значит, должна оставаться в одиночестве.

– Так будет вернее, – сказал Хайдхин. – Да. Возвращайся на некоторое время в башню. Дай людям понять, что ты размышляешь, творишь заклинания, призываешь богиню. Я понесу в мир твое слово.

– И я так думала, – распрямившись, выпалила она. – Но после того, что ты сделал, могу ли я тебе доверять?

– Можешь. Я клянусь, – голос Хайдхина на миг прервался, – если тебе недостаточно тех лет, что мы прожили рядом. – Тотчас в нем возобладала гордость. – Ты знаешь, лучшего глашатая у тебя нет. Я больше, чем первый среди твоих последователей, я – вождь. Люди слушаются меня.

Повисло долгое молчание. Они проходили мимо загона, где стоял бык, зверь Тива, с мощными рогами, воздетыми к солнцу. Наконец она спросила:

– Ты передашь мои слова без изменений и будешь следить, чтобы не извратился их смысл?

Старательно подбирая слова, Хайдхин ответил:

– Мне больно, что ты не доверяешь мне, Эдх.

Тогда она взглянула на него. Глаза ее затуманились.

– Все эти годы, дорогой старый друг…

Они остановились тут же, на влажной тропе через заросший травой луг.

– Я стал бы больше чем другом тебе, если б ты только позволила, – произнес он.

– Ты же знаешь, я не могу позволить себе переступить черту. И ты всегда уважал мое решение. Да, отправляйся в Колонию и будь моим вестником.

К Хайдхину вернулась суровость.

– Я отправлюсь и туда, и куда тебе будет угодно послать меня, чтобы служить, не жалея своих сил… Если только ты не велишь мне нарушить ту клятву, что я произнес на берегу Эйна.

– Это… – Краска вспыхнула и погасла на ее лице. – Это было так давно.

– По мне, так я произнес ее вчера. Никакого мира с римлянами. Воевать, пока я жив, а после смерти преследовать их по дороге в ад.

– Найэрда могла бы освободить тебя от этой клятвы.

– Я никогда не смогу освободить себя сам. – Словно тяжелым кузнечным молотом Хайдхин добивал ее. – Или прогоняй меня навсегда, или поклянись, что не будешь требовать от меня мириться с Римом.

Она покачала головой.

– Я не могу сделать этого. Если они предложат нам, нашим соплеменникам, всем нашим народам свободу…

Он обдумал ее слова, прежде чем сдержанно ответить:

– Ну, если будет так, прими от них свободу. Тебе, я думаю, можно.

– Сама Найэрда желает этого. Она ведь не какой-нибудь кровожадный ас.

– Хм, раньше ты говорила другое, – усмехнулся Хайдхин. – Я не жду, что римляне с готовностью откажутся от налогов с западных племен и позволят им уйти прочь. Но если такое случится, тогда я соберу всех, кто захочет следовать за мной, и поведу их сражаться на землях Рима, пока не паду под мечами легионеров.

– Пусть смерть обходит тебя стороной! – воскликнула Эдх.

Он положил руки ей на плечи.

– Поклянись мне, призови Найэрду в свидетели, что будешь проповедовать войну до конца, пока Рим не оставит эти земли или… или, по крайней мере, пока я не умру. Тогда я выполню все, что ты пожелаешь, честное слово, буду даже оставлять в живых захваченных в плен римлян.

– Если таково твое желание, пусть будет так, – вздохнула Эдх. Она отступила от него и уже командным тоном добавила: – Пойдем в святилище в таком случае, отдадим нашу кровь земле, а слова ветрам, чтобы закрепить клятву. Отправишься к Берманду завтра же. Время наступает нам на пятки.

8

Когда-то город назывался Оппитум Убиорум. Город убиев – так называли его римляне. Вообще-то, германцы не строили городов, но убии на левом берегу Рейна находились под сильным влиянием галлов. После покорения их Цезарем они вскоре вошли в состав империи и, в отличие от большинства своих соплеменников, были довольны этим: торговали, учились, открывали для себя внешний мир. В правление Клавдия город стал римской колонией и был назван в честь его жены. Страстно желая латинизации, убии переименовали себя в агриппинцев. Город разрастался. Позже он станет Кельном – Колоном для англичан и французов, – но это в далеком будущем.

А в эти дни площадь под его массивными, римской постройки стенами бурлила. От многочисленных лагерных костров поднимался дым, над кожаными палатками развевались варварские знамена, шкуры и одеяла так и валялись, где их оставили те, кому негде было ночевать. Ржали и стучали копытами лошади. Скот мычал и блеял в загонах, ожидая ножа мясника, отправляющего туши на прокорм армии. Мужчины бесцельно бродили взад и вперед: дикие воины из-за реки, галльский сброд с этой стороны. Поспокойнее вели себя вооруженные йомены[72] из Батавии и их ближайшие соседи, а ветераны Цивилиса и Классика всегда отличались своей дисциплиной. Отдельно кучковались унылые легионеры, которых пригнали сюда из Новезия. По пути они подвергались таким злобным насмешкам, что в конце концов их кавалерия послала всех подальше, отказалась от клятвы верности империи галлов и умчалась на юг под знамена Рима.

Отдельно у реки стояла небольшая группа палаток. Ни один из мятежников не осмеливался приближаться к ним без дела ближе чем на несколько ярдов, а если приближались, то вели себя тихо. Часовые бруктеров несли вахту с четырех сторон, но только как почетная стража. Отпугивал всех ржаной сноп на вершине высокого шеста с привязанными к нему прошлогодними яблоками – сухими и сморщенными – знак Нерхи.

– Откуда ты сам? – спросил Эверард.

Хайдхин уставился на него, затем процедил в ответ:

– Если ты пролагал свой путь сюда с востока, как говоришь, то должен знать. Ангриварии помнят Вел-Эдх, лангобарды, лемовии и остальные – тоже. Разве никто из них ничего не сказал тебе о ней?

– С тех пор прошло много лет.

– Я знаю, что они помнят Вел-Эдх, потому что до нас доходят вести о них через торговцев, путников и воинов, недавно прибывших к Берманду.

Облако накрыло тенью грубую скамью возле палатки Хайдхина, где сидели мужчины. Затмив черты лица, тень сделала его проницательный взгляд еще острее. Ветер принес клуб дыма и звон железа.

– Кто ты на самом деле, Эверард, и что тебе надо здесь, у нас?

«Умный, черт, и фанатичный до предела», – понял патрульный и быстро произнес:

– Я хотел сказать, что меня поразило, как долго ее имя живет среди дальних племен.

– Хм. – Хайдхин слегка расслабился. Правой рукой, которую он постоянно держал возле рукояти меча, Хайдхин поплотнее запахнул черные одежды от ветра. – Меня удивляет, почему ты следуешь за Бермандом, если не желаешь идти к нему на службу?

– Я уже говорил тебе, мой господин.

Хайдхин не настаивал, чтобы Эверард обращался к нему так официально, потому что тот не присягал ему на верность, но лесть никогда не вредит. Хайдхин, впрочем, действительно стал важной персоной среди бруктеров: вождь, владеющий землей и стадами, зять в благородной семье, а самое главное, доверенное лицо Веледы и признанный глашатай ее речей.

– Я присоединился к нему у Кастра-Ветеры, потому что слышал о его славе и жаждал узнать, как идут дела в здешних местах. Проезжая по окрестностям, я узнал, что мудрая женщина собирается сюда, и у меня появилась надежда познакомиться с ней или хотя бы увидеть и услышать ее.

Берманд, который приютил Эверарда, объяснил, что пророчица вместо себя прислала своего представителя. Батав, однако, не оказал ему должного гостеприимства, поскольку был занят делами. Пользуясь случаем, Эверард сам отыскал Хайдхина. Гот был достаточно необычным гостем, но разговор не клеился: Хайдхин то думал о чем-то своем, то вдруг в нем просыпалась подозрительность.

– Она вернулась в свою башню, чтобы остаться наедине с богиней, – произнес Хайдхин. Вера огнем полыхала в его душе.

Эверард кивнул.

– Берманд сказал мне то же самое. И я слушал твою речь вчера у ворот города. Но зачем нам перепахивать вспаханное поле? Я лишь хотел узнать, откуда пришли вы со святой Вел-Эдх? Где началось ваше паломничество, когда и почему?

– Мы происходим из альварингов, – ответил Хайдхин. – Большинство из этого воинства еще не родились, когда мы начали. Почему? Ее призвала богиня. – И продолжил довольно бесцеремонно: – Однако ладно, у меня есть более важные дела, чем просвещать чужака. Если ты присоединишься к нам, Эверард, то узнаешь намного больше, и, может быть, мы еще поговорим. А сейчас я должен покинуть тебя.

Они поднялись.

– Благодарю за подаренное мне время, господин, – произнес патрульный. – Когда-нибудь я вернусь к своему народу. Навестишь ли ты или твои слуги нас, готов?

– Возможно, – уже не так резко ответил он. – Мы глашатаи Нерхи… Но сначала полная победа в этой войне. Прощай.

Эверард прошел сквозь шумную толпу к небольшому загону возле штаба Цивилиса, где оставил своих лошадей. Когда он ехал верхом на этих маленьких германских пони, ноги его едва не волочились по земле. Но он и так выделялся ростом среди окружающих и удивил бы всех еще больше, если бы у него вообще не оказалось лошадей для себя и своей поклажи. Эверард двинулся на север. Колония Агриппины осталась позади и скрылась из виду.

Вечерний свет золотом сверкал на речной глади. Окрестные холмы были почти такими же, какими он помнил их в родной эпохе, но поля повсюду заросли бурьяном. Тут и там виднелись разрушенные дома, белели кости, нередко человеческие: всего несколько месяцев назад в этих краях неистовствовал Цивилис.

Безлюдье было ему на руку. Тем не менее он дождался темноты, прежде чем сказать Флорис:

– Все в порядке, спускай платформу.

Никто не должен видеть, как он исчезнет, а транспорт, способный взять на борт лошадей, более заметен, чем темпо-роллер. Она прислала платформу с помощью дистанционного управления, он погрузил животных на борт и мгновение спустя, преодолев огромное расстояние, прибыл в базовый лагерь. Через минуту Флорис присоединилась к нему.

Они могли, конечно, переместиться в уютный, современный Амстердам, но это означало бы напрасную трату времени там, в будущем: не на перемещения туда и обратно, а на переезды от штаб-квартиры и назад, на переодевания, просто на то, что из-за перемены обстановки приходится постоянно перестраиваться. Лучше уж остаться здесь, на этой древней земле, свыкнуться не только с людьми, но и с ее природой. Природа – ее естественность, таинства дня и ночи, лета и зимы, бурь, звезд, растений, смерти – заполняет мир и души людей. Нельзя до конца понять народ, сопереживать ему, пока не войдешь в здешний лес и не позволишь лесу проникнуть в твою душу.

Флорис выбрала для лагеря вершину отдаленного холма, царящего над бескрайними лесами. Никто, кроме, может быть, редкого охотника, не видел его, и уж точно никто не взбирался на голую вершину. Северная Европа еще не была так густо заселена; группа племен числом в пятьдесят тысяч считалась большой и жила на огромной территории. Даже другая планета могла показаться менее чужой этой стране по сравнению с тем, что будет здесь в двадцатом веке.

Два одноместных укрытия расположились бок о бок, освещенные мягким светом, а над кухонным агрегатом, порождением технологии, намного опережающей знакомую им технологию двадцатого века, вился аппетитный запах. Несмотря на это, Эверард, разместив лошадей, разжег костер из подготовленных заранее сучьев. Они поели в задумчивом молчании, потом отключили лампу. Кухонный агрегат стал еще одной тенью, не слишком отличающейся от остальных. Не сговариваясь, они сели на траву возле костра, словно каким-то шестым чувством поняли, что так будет лучше.

Ветерок нес с собой прохладу. Время от времени ухала сова – тихо, словно вопрошая оракула. Верхушки деревьев волновались и блестели под звездами, будто морские волны. Седой прядью тянулся над ними на север Млечный Путь. Выше сверкала Большая Медведица, которую народ называл Ковшом или Небесным Отцом.

«А как называют это созвездие на родине Эдх? – подумалось Эверарду. – И где эта родина? Если Джейн не знакомо слово „альваринг“, то, очевидно, никто в Патруле не слышал о таком племени».

Потрескивал костер. Он раскурил трубку, и дым от нее смешался с дымом костра. Мерцающее пламя время от времени выхватывало из темноты лицо Флорис с крепкими скулами и сбегающие по плечам косы.

– Думаю, пора начинать поиски в прошлом, – произнес Эверард.

Она согласно кивнула.

– События последних дней подтверждают Тацита.

Все это время Эверарду приходилось оставаться среди участников событий. Флорис вела наблюдения с высоты, но также играла не менее важную роль. Если его возможности были ограниченны, то она могла охватить широкую панораму и потом, ближе к ночи, рассылала своих миниатюрных роботов-шпионов записывать и передавать все, что происходит под намеченными заранее крышами.

Таким образом они многое узнали. Сенат Колона осознал свое отчаянное положение. Могут ли они добиться менее тяжких условий сдачи и будет ли она почетной? Племя тенктеров, живущее напротив, на другой стороне Рейна, прислало парламентеров, предлагавших объединиться в независимый от Рима союз. Среди условий было требование до основания разрушить городские стены. Колон отклонил предложение, согласившись лишь на сотрудничество и на то, чтобы переход через реку оставался свободным в дневное время – до тех пор, пока между сторонами не возникнет больше доверия. Предполагалось также, что посредниками в таком договоре будут Цивилис и Веледа. Тенктеры согласились. Примерно тогда же прибыли Классик и Цивилис-Берманд.

Классику хотелось как можно скорее отдать город на разграбление. Берманд противился. Среди прочих причин была и та, что в городе находился его сын, взятый заложником в период смуты в прошлом году, когда он все еще боролся за корону императора для Веспасиана. Несмотря на все, что произошло с тех пор, с мальчишкой хорошо обращались, и Берманд настаивал на его возвращении. Влияние Веледы могло принести взаимовыгодный мир.

Так и произошло.

– Да, – высказался Эверард. – Я полагаю, и дальше все пойдет в соответствии с хроникой.

Колон сдастся, не слишком пострадав, и присоединится к союзу мятежников. Однако город возьмет новых заложников – жену Берманда с сестрой и дочь Классика. И то, что оба они так много поставили на кон, говорило больше чем о нуждах политики или о важности соглашения, это говорило о власти Веледы.

(«Сколько дивизий у папы римского?» – бывало, усмехался Сталин. Его преемники могли бы пояснить, что это не важно. Люди живут главным образом своими мечтами и часто готовы умереть за них.)

– Но мы еще не добрались до точки отклонения, – напомнила Флорис. – Пока мы исследуем лишь предшествующие ей события.

– И утвердились во мнении, что Веледа – ключ ко всему происходящему. Не кажется ли тебе, что нам – нет, лучше тебе одной – есть смысл явиться к ней и познакомиться?

Флорис покачала головой.

– Нет. Только не теперь, когда она заперлась в своей башне. Возможно, у нее сейчас эмоциональный или религиозный кризис. Вмешательство может повлечь… все, что угодно.

– Ну-ну. – Эверард с минуту пыхтел своей трубкой. – Религия… Джейн, ты слышала вчера речь Хайдхина перед войском?

– Частично. Я знала, что ты там и ведешь запись.

– Ты не американка. И в тебе мало что осталось от предков-кальвинистов. Подозреваю, ты не в полной мере можешь оценить, что он делает.

Она протянула руки к огню, ожидая продолжения.

– Ни разу в жизни я не слышал столь убедительной, угрожающей карами и адским пламенем проповеди, которая нагоняла бы на слушателей такой страх перед божьим гневом, и Хайдхин исправил это упущение, – сказал Эверард. – Весьма действенная проповедь. Жестокостей, как при Кастра-Ветере, больше не будет.

Флорис поежилась.

– Надеюсь.

– Но… общий подход… Насколько я понимаю, он известен классическому миру. Особенно после того, как евреи расселились по всему Средиземноморью. Пророки Ветхого Завета оказали влияние даже на идолопоклонников. Но здесь, среди северян, оратору следовало бы апеллировать, пожалуй, к их мужской гордости. Или во всяком случае, к их верности обещаниям.

– Да, конечно. Их боги жестоки, но достаточно терпимы. Что сделает их, людей то есть, восприимчивыми к христианским миссионерам.

– Веледа, похоже, бьет в то же самое уязвимое место, – задумчиво произнес Эверард, – за шесть-семь сотен лет до того, как в эти края добрались христианские миссионеры.

– Веледа, – пробормотала Флорис. – Вел-Эдх. Эдх Иноземка, Эдх Чужая. Она пронесла свое обращение через всю Германию. Тацит «второй» говорит, что она снова вернется сюда после поражения Цивилиса и вера германцев начнет меняться. Да, я считаю, нам надо проверить ее след в прошлом, выяснить, откуда она начинала.

9

Тянулись дни и месяцы, медленно перемалывая победу Берманда. Тацит еще запишет, как это происходило: смятение и ошибки, близорукость и предательство, в то время как силы римлян неудержимо росли. В истории быстро стираются судьбы конкретных людей, умирающих от ран. Те подробности, что сохранятся, представляют, конечно, определенный интерес, но они в общем-то не нужны, чтобы понять результат. Достаточно и набросков.

Поначалу Берманд развивал успех. Он занял страну сунициев и увеличил там свое войско. На реке Мозель он разбил отряд имперских германцев: некоторых принял к себе, остальных, вместе с вождем, погнал на юг.

Это было серьезной ошибкой. Пока Берманд пробивался через бельгийские леса, Классик сидел и бездельничал, а Тутор просто не успел занять оборону на Рейне и в Альпах. Двадцать первый легион воспользовался своим преимуществом и ворвался в Галлию. Здесь он соединился с наемниками, включающими в себя и кавалерию под командованием Юлия Бригантика, племянника и непримиримого врага Цивилиса. Тутора разбили, его треверов обратили в бегство. Перед этим провалилась попытка мятежа на Секвани, и римские соединения начали прибывать из Италии, Испании и Британии.

Теперь имперскими делами заправлял Петиллий Цериалис. Проведя девять худших для него лет в Британии, этот родственник Веспасиана вернул себе доброе имя, приняв участие в освобождении Рима от вителлианцев. При Могонтиациуме – в будущем Майнце – он отправил галльских новобранцев по домам, объявив, что его легионы и без того достаточно многочисленны. Этот жест практически полностью умиротворил Галлию.

Позже он занял Августа-Треверорум, нынешний Трир, город Классика и Тутора, колыбель галльского мятежа, а затем объявил поголовную амнистию и взял под свое начало тех, кто пожелал вернуться в его армию. Обращаясь к общему собранию треверов и лингонов в суровой, убедительной манере, он доказал им, что они ничего не приобретут, продолжая сопротивление, а потеряют все.

Берманд и Классик перегруппировали свои силы, за исключением той части, которую Цериалис зажал в ловушке. Они послали к нему гонца с предложением стать правителем Галлии, если он присоединится к ним. Цериалис просто переправил это письмо в Рим.

Занятый политической стороной войны, он не совсем был готов к последовавшим боям. В беспощадной схватке мятежники захватили мост через Мозель. Цериалис сам командовал отрядом смертников, которые отбили мост. Варвары ворвались было в его лагерь и принялись грабить его, но Цериалис развернул когорты, смешал ряды противника, разбил их и обратил в бегство.

На севере, вниз по течению Рейна, агриппинцы – то есть убии, – под нажимом заключившие мирный договор с Бермандом, внезапно перебили у себя германские гарнизоны и обратились к Цериалису за помощью. Тот послал усиленные отряды освобождать их город.

Несмотря на некоторые мелкие неудачи, Цериалис добился капитуляции нервиев и тунгров. Когда свежие легионы удвоили его силы, он двинулся выяснять отношения с Бермандом. В двухдневной битве у Старого Лагеря с помощью батавийских дезертиров, которые провели его людей для флангового удара, он разгромил германцев. Война могла бы здесь и закончиться, имей римляне под рукой корабли, чтобы перекрыть варварам бегство через Рейн.

Узнав о поражении, вожди оставшихся треверских мятежников тоже отступили за реку. Берманд вернулся на остров батавов вместе с людьми, желавшими продолжать войну партизанскими методами. Среди убитых ими был и Бригантик. Но все-таки они не могли долго удерживать свою территорию. Яростный бой свел Берманда и Цериалиса лицом к лицу. Германца, пытавшегося взбодрить отступающее войско, узнали; засвистели вокруг стрелы и камни, и он едва успел спастись, спрыгнув с лошади и переплыв через поток. Лодка Берманда подобрала Классика и Тутора, которые с этого времени стали не более чем его мелкими приспешниками.

Цериалис, однако, тоже испытал непредвиденное поражение. После осмотра зимних квартир, построенных для легионеров в Новезии и Бонне, он вместе с флотом возвращался по Рейну. Со своих наблюдательных постов германские разведчики донесли, что в лагере самоуверенных римлян царит беспечность. Они собрали несколько сильных отрядов и облачной ночью напали. Часть германцев ворвалась в римский лагерь. Они перерезали веревки у палаток и просто закололи находящихся там людей. Их товарищи тем временем зацепили баграми несколько судов и утащили их. Великолепным трофеем стала преторианская трирема, где должен был ночевать Цериалис. Так случилось, что он находился в другом месте – по слухам, с какой-то убийской женщиной – и вернулся к своим обязанностям измотанный и полуодетый.

Для германцев это была всего лишь удачная вылазка. Вне всякого сомнения, главным ее результатом стало лишь то, что римляне повысили бдительность. Германцы перегнали захваченную трирему вверх по реке Липпе и отдали ее Веледе.

Каким бы незначительным ни было это поражение, оно много позднее было воспринято в империи как дурное предзнаменование. Цериалис все дальше углублялся в коренные земли германцев. Никто не мог удержать его. Но и он не мог перейти к окончательной схватке со своими врагами. Рим больше не в состоянии был присылать ему пополнение. Поставки припасов стали скудными и нерегулярными. Кроме того, на его войска маршем надвигалась северная зима.

10

60 год от Рождества Христова.

Через плоскогорье на востоке Рейнской долины двигался многотысячный караван. Большая часть холмов заросла лесом, и пробиваться сквозь него было немногим лучше, чем плыть против течения. Лошади, быки, люди надрывались, волоча повозки. Скрипели колеса, трещал кустарник, с шумом вырывалось дыхание. Многие едва держались на ногах от усталости и голода.

С возвышения милях в двух или трех от них Эверард и Флорис наблюдали, как караван пересекает открытое пространство поляны с густой травой. Оптика приблизила картину на расстояние вытянутой руки. Они могли бы подключить слуховые датчики, но хватало и одного изображения.

Впереди всех ехал крепкий седовласый старик. Вокруг блестели латы и наконечники копий – личная охрана. Этот веселый блеск вовсе не соответствовал настроению тех, кто скрывался под шлемами. За ними несколько мальчишек гнали остатки стада тощих овец и свиней. Тут и там на повозках ехали плетеные клетки с курами или гусями. За телегой с вяленым мясом и сухим хлебом наблюдали более внимательно, чем за узлами с одеждой, инструментами и другими пожитками, – даже украшенный золотом грубый деревянный идол на своей повозке не удостаивался такого внимания. Чем могли помочь боги этому племени ампсивариев?

Эверард указал на старика впереди.

– Как ты считаешь, это их вождь Бойокал?

– Во всяком случае, так Тацит записал его имя, – ответила Флорис. – Да, конечно, он. Не многие в этом тысячелетии доживали до таких лет. Мне кажется, он и сам об этом жалеет.

– И о том, что большую часть жизни провел, служа римлянам. М-да.

Молодая женщина, почти девочка, брела с ребенком на руках. Он плакал у обнаженной груди, в которой больше не было молока. Мужчина средних лет, возможно ее отец, пользуясь копьем как посохом, шел рядом, помогая свободной рукой, когда она спотыкалась. Вне всякого сомнения, муж этой женщины лежал сраженный в десятках или сотнях миль позади них.

Эверард выпрямился в седле.

– Поехали, – резко произнес он. – Нам еще далеко до места встречи: мы сильно отклонились от маршрута. Кстати, почему ты решила завернуть сюда?

– Я подумала, что нам надо повнимательнее взглянуть на них, – объяснила Флорис. – Меня тоже угнетает такое зрелище. Но тенктеры испытали переход на своей шкуре, и надо хорошо знать все подробности, если мы надеемся понять отношение народа и Веледы к этим проблемам и то, как люди относятся к ней самой.

– Да, пожалуй. – Эверард тронул поводья, потянул за узду запасную лошадь, которая теперь везла его скромный багаж, и двинулся вниз по склону. – Впрочем, сострадание – большая редкость в этом веке. Ближайшая цивилизация, которая его практиковала, – это Палестина. Но Палестину разрушат, развеют по ветру.

«Занеся таким образом семена иудаизма в империю, и в результате родится христианство. Неудивительно, что раздоры и битвы на севере станут всего лишь примечаниями к историческим трудам».

– Верность своему племени, своему роду здесь очень сильна, – заметила Флорис, – и перед лицом римской опасности только-только зарождается ощущение родства более широкого, чем кровное.

«Угу, – вспомнил Эверард, – и ты подозреваешь, что здесь есть влияние Веледы. Вот почему мы прослеживаем ее путь во времени – надо постараться определить ее роль в истории».

Они снова въехали под покров леса. Зеленые арки изгибались высоко над ними и над тропинкой, окаймленной с обеих сторон кустарником. Бросая блики на мох и траву, пробивался сквозь листья солнечный свет. По ветвям суетливо бегали белки. Глубокую тишину нарушали птичье щебетанье и трели. Природа уже вобрала в себя агонию племени ампсивариев.

Словно яркая паутинка во тьме, протянулась между ними и Эверардом нить сочувствия. Ему нужно проехать немало, прежде чем она растянется и оборвется. Нет нужды говорить себе, что они умерли за восемнадцать сотен лет до его рождения. Сейчас они рядом, такие же настоящие, как беженцы на запад, которых он видел недалеко к востоку от этих мест в 1945 году. Но эти не найдут своевременной помощи.

Тацит, очевидно, правильно наметил общие контуры исторических событий. Ампсиварии были изгнаны из своих домов хавками[73]. Земли истощились. Людей с неэффективными методами ведения сельского хозяйства становилось все больше, и земля предков не могла прокормить их всех. Перенаселение – понятие относительное и такое же старое, как голод и войны, которые оно вызовет.

Изгнанники двинулись к устью Рейна. Они знали, что здесь есть большие свободные территории, очищенные от прежних обитателей римлянами, которые намеревались держать их в резерве для расселения выходящих в отставку воинов. Два племени фризов уже пытались занять их, но им приказали убираться. Когда же они уперлись, на них напали, многих убили, и еще больше фризов пополнили невольничьи рынки. Но ампсиварии были верными союзниками. За сорок лет до того Бойокала бросили в темницу – за то, что не присоединился к восстанию Арминия. Потом он служил под началом Тиберия и Германика, пока не оставил службу и не стал вождем своего народа. Конечно же, считал он, Рим уступит ему и его беглецам место, где можно преклонить головы.

Рим не уступил. С глазу на глаз, надеясь избежать осложнений, легат предложил Бойокалу поместье для него и его семьи. Вождь отказался от взятки:

– Да, нам нужна земля, где мы могли бы жить, а уж где помереть, у нас есть.

Он повел племя вверх по течению – к тенктерам. Перед огромным собранием народа он призвал их, бруктеров и все племена, которые считают чрезмерным давление империи, присоединиться к нему и объявить Риму войну.

Пока они разводили этакие квазидемократические споры по этому поводу, легат переправил свои легионы через Рейн и пригрозил истребить всех, если новоприбывших не изгонят. Вторая армия подошла с севера, из Верхней Германии, и встала за спинами бруктеров. Зажатые в тиски тенктеры уговорили гостей удалиться.

«Только не строй из себя праведника. Соединенные Штаты совершат гораздо худшее предательство во Вьетнаме и по менее веским причинам».

Путь Эверарда и Флорис пролегал по узкому разбитому тракту – скорее, даже тропе, выбитой ногами, копытами и колесами. Они часами следовали по его подъемам и спускам. Незаметно наблюдая с высоты или с помощью электронных помощников, выделяя главное, терпеливо сопоставляя обрывки, возможно, полезных наблюдений, Флорис заранее спланировала их маршрут. Мужчине с женщиной вдвоем путешествовать без сопровождения было довольно рискованно, хотя у тенктеров разбойные нападения случались нечасто. Но так или иначе, агентам было необходимо, чтобы все видели, что они прибыли обычным способом. В случае серьезной опасности можно воспользоваться парализаторами, но это только если не будет многочисленных свидетелей, чьи рассказы могут оставить след в истории.

Пока трудностей не возникало. Все больше и больше на дороге появлялось попутчиков. Мужчины были неразговорчивы, словно погружены в заботы и мрачные мысли, – за исключением одного рослого малого с огромным животом, выдававшим в нем любителя пива. Он назвался Гундикаром, долго ехал рядом с необычной парой и всю дорогу безудержно болтал.

«В девятнадцатом или в двадцатом веке, – подумал Эверард, – он стал бы преуспевающим лавочником и завсегдатаем местной пивнушки».

– И как это вам вдвоем удалось добраться сюда невредимыми?

Патрульный выдал ему приготовленную историю:

– С трудом, друг мой. Я из ревдигнов, что живут на северных берегах Эльбы, слышал о таких? Торговал на юге. Потом война между гермундурами и хаттами… Мы ускользнули. Но кажется, я один остался в живых… товар весь пропал, вот только пожитки кое-какие… Женщина… овдовела, родни не осталось, присоединилась ко мне. Теперь пробираемся домой вдоль Рейна и по побережью моря. Надеемся, больше на неприятности не нарвемся. Слышали мы о мудрой женщине с востока… Она должна вроде бы говорить с вами, тенктерами…

– Эх, и вправду ужасные нынче времена, – вздохнул Гундикар. – Убиям на той стороне реки тоже досталось от пожаров. По-моему, это месть богов за то, что они лижут пятки римлянам. Может быть, скоро весь их род постигнет страшная кара.

– Так вы будете драться, если легионы придут на ваши земли?

– Ну, сейчас это глупо, мы не готовы, да и сенокос на носу, сами понимаете. Но я не стыжусь признаться, мне до слез было жалко этих погорельцев. Пусть Великая Мать будет добра к ним! И я надеюсь, жрица Эдх обратится к нам со словами утешения, когда мы действительно будем нуждаться в них.

Но разговор вела по большей части Флорис. Женщина в обществе, где война обычное дело, как правило, пользуется уважением, если не полным равенством в правах с мужчиной. Она заправляет всем хозяйством, когда ее муж покидает одинокий хутор; будь то нападение соседнего племени, викингов или, позже, индейцев, она командует обороной. Больше, чем греки или евреи, германские народы верили женщинам-пророчицам, почти шаманкам, которым боги дали силу предсказывать будущее. Слава Эдх шла далеко впереди нее, и Гундикар охотно сплетничал.

– Нет, неизвестно, где она появилась в первый раз. Она прибыла сюда от херусков, а прежде, я слышал, жила некоторое время у лангобардов. Я думаю, эта ее богиня Нерха, она из ванов, а не из асов… если это не еще одно имя Матери Фрикки. Но еще говорят, Нерха в гневе страшна, как сам Тив. Болтают что-то о звезде и море, но я ничего не знаю об этом, мы тут далеко от моря… Она пришла к нам вскоре после ухода римлян. Сейчас у короля гостит, а он призывает людей, чтоб те слушали. Видимо, по ее просьбе. Хотя она и не признается в этом…

Флорис старалась вытянуть из него побольше. Все, что он расскажет, поможет ей спланировать последующие шаги поисков. Встречаться с самой Эдх агентам Патруля до поры до времени не стоило. Было бы глупо соваться к ней или вмешиваться, пока они не узнают, кто она такая и что задумала.

В конце дня они приехали в ухоженную долину с полями и пастбищами – главное поместье короля. Он был по сути своей землевладельцем и не считал зазорным присоединяться в работе к своим крестьянам, батракам и рабам. Король верховодил в совете, распоряжался сезонными жертвоприношениями, командовал на войне, но закон и традиции связывали его так же прочно, как и любого другого смертного. Его подданные, народ весьма своенравный, могли сместить его или заставить поступать, как им нужно, в зависимости от общего настроения. Любой отпрыск королевского рода мог претендовать на его место, и чем больше он мог собрать воинов в свою поддержку, тем больше у него было прав.

«Неудивительно, что германцы не могут одолеть Рим, – размышлял Эверард. – И никогда не смогут. Это удастся лишь их потомкам – готам, вандалам, бургундцам, ломбардцам, саксонцам и остальным, – но то будет победа над несуществующим противником, так как империя сгниет изнутри. А кроме того, она одолеет их еще раньше – духовно, обратив в христианство. Так что новая западная цивилизация возникнет там, где начиналась предыдущая, древняя: в Средиземноморье, а не на Рейне или на Северном море».

Мысль промелькнула в глубине сознания, лишь подтверждая то, что он уже знал, и исчезла, как только его внимание сосредоточилось на предстоящем.

Король и его домочадцы жили в длинном, крытом тростником бревенчатом здании. Амбары, сараи, несколько лачуг, где спала челядь, и другие пристройки вместе с ним образовывали квадрат. Неподалеку высилась древняя рощица – святилище, где боги принимали подношения и являли свои предзнаменования. Большинство прибывших разбило лагерь перед королевским домом, заполнив луг. Рядом на огромных кострах жарились телята и свинья, в то время как слуги разносили всем пиво в деревянных чашах или рогах. Щедрое гостеприимство было существенным элементом укрепления репутации хозяина, от которой довольно сильно зависела его жизнь.

Эверард и Флорис, стараясь не привлекать внимания, устроились на краю лагеря и смешались с толпой. Пробравшись между строениями, они смогли заглянуть во внутренний двор. Кое-как вымощенный булыжником, сейчас он был заполнен лошадьми важных гостей, которые удостоились чести остановиться в доме короля. Стояла во дворе и повозка, запряженная четырьмя белыми быками. Она весьма отличалась от других транспортных средств: была красиво и со вкусом отделана. Позади сиденья возничего сходились к крыше боковины.

– Фургон, – проговорил Эверард, – должно быть, Веледы-Эдх. Интересно, спит она в нем в дороге?

– Без сомнения, – ответила Флорис. – Ей нужно сохранять достоинство и таинственность. Полагаю, там есть и образ богини.

– М-да. Гундикар упоминал о нескольких мужчинах, путешествующих с нею. Ей ни к чему вооруженная стража, если племена уважают ее настолько, насколько я полагаю, но охрана тоже производит впечатление, и, кроме того, кто-то должен выполнять черную работу. При этом статус помощников идет им на пользу: их приглашают ночевать в жилище господина наравне с его окружением и местными вождями. Ее тоже, как ты полагаешь?

– Конечно нет. Лежать на скамье среди храпящих мужчин?! Она или спит в своем фургоне, или король предоставляет ей какое-нибудь отдельное помещение.

– Как она этого добивается? Что дает ей такую власть?

– Мы и пытаемся это узнать.

Солнце скользнуло за вершины деревьев на западе. Над долиной стали сгущаться сумерки. Ветер дохнул прохладой. Теперь, после того как гости насытились, он нес только запахи дыма и лесной чащи. Порывы ветра поддерживали костры, пламя взлетало кверху, шумело, плевалось искрами. К своим гнездам возвращались вороны, стремительно проносились над головой ласточки. Изменчивые стаи перистых облаков стали пурпурными на востоке и светло-зелеными на западе. Открылась взорам дрожащая вечерняя звезда.

Зазвучали рожки. Воины прогрохотали из большого зала через двор на утоптанную площадку снаружи. В последних лучах заходящего солнца блестели наконечники копий. К ним вышел человек в богато украшенной одежде и с тяжелыми золотыми спиралями на запястьях – король. По толпе собравшихся прокатился вздох, затем все замерли в ожидании. Сердце Эверарда стучало.

Король говорил громко, суровым голосом. Эверард подумал, что в глубине души он потрясен.

– К нам издалека, – говорил король, – прибыла Эдх, о чудотворстве которой все слышали. Она хочет объявить тенктерам пророчество. Оказывая честь ей и богине в ее лице, я повелеваю ближайшим жителям пересказать пророчество соседям, чтобы те передали его дальше, и так по всем владениям. Однако в теперешние смутные времена, какие бы знамения ни посылали боги, относиться к ним нужно осторожно, взвешенно. Слова Эдх могут больно ранить, – предупредил король, – но сносить боль нужно мужественно и стойко – как если бы вам вправляли вывихнутую руку. Обдумайте значение пророчества, чтобы ясно представлять, как оно повлияет на людей и как те поступят, услышав его.

Король отступил в сторону. Две женщины – возможно, его жены – вынесли высокий, на трех ножках, стул. Эдх вышла вперед и села.

Эверард старался разглядеть ее сквозь сгущающиеся сумерки. Как бы он хотел воспользоваться своим биноклем в этом неверном свете костров! То, что он увидел, удивило его. Он был почти уверен, что она предстанет в лохмотьях. Однако одета она была хорошо: длинный, белой шерсти балахон с короткими рукавами, отороченная мехом голубая накидка, скрепленная позолоченной бронзовой брошью, легкие башмаки из тонкой кожи. Голова была обнажена, как у служанок, но длинные каштановые косы переплетали ленты из змеиных кож. Высокая, хорошо сложенная, но худая, она двигалась осторожно и как-то отрешенно. На продолговатом лице с правильными чертами горели большие глаза. Когда она открыла рот, великолепные зубы засияли белизной.

«Она такая молодая, – подумал он. – Хотя нет, ей, наверное, за тридцать. Здесь это средний возраст. Она могла уже быть бабушкой, но говорят, что никогда не выходила замуж».

Эверард на мгновение отвлекся и скользнул взглядом по человеку, сопровождавшему ее и стоявшему сейчас рядом. Вздрогнув, он узнал этого темноволосого, угрюмого, одетого в мрачные тона мужчину.

«Хайдхин. Конечно же. Только на десять лет моложе, чем когда я впервые увидел его. Хотя даже сейчас он выглядит почти таким же».

Эдх заговорила. Руки ее неподвижно лежали на коленях, а голос – хриплое контральто – оставался спокойным, хотя в нем чувствовались сталь и зимний ветер.

– Слушайте меня и запоминайте, – проговорила она, подняв глаза к вечерней звезде над их головами. – Высокородные или низкорожденные, полные сил или стоящие одной ногой в могиле, смотрящие вперед бесстрашно или опасливо, я прошу вас слушать. Когда жизнь потеряна, вам и сыновьям вашим остается только одно: ваше доброе имя. Доблестных дел никто не забудет, они навечно останутся в памяти людей; ночь и забвение – удел малодушных! Не принесут боги добра предателям, не милость, а гнев обрушат на ленивых. Кто боится драться – теряет свободу, будет ползать он на коленях, собирая крохи, и дети его обречены на позор и нищету. Женщины его беспомощно будут плакать, обесчещенные врагом. И эти несчастья – справедливая кара. Лучше бы дотла сгореть его дому. Но тот, кто хочет стать героем, будет бить врагов, пока не падет сраженным и не будет взят на небо.

В небесах грохочут копыта. Летят молнии, сверкают копья. Вся земля содрогается от гнева. Морской прибой разрушает берега. Ныне Нерха ни за что не станет терпеть бесчестье. В гневе выйдет она, чтобы усмирить Рим, боги войны пойдут вместе с нею, и вороны, и волки…

Она перечислила все переносимые унижения, поборы, неотомщенные смерти! Ледяным тоном она хлестала тенктеров за уступки захватчикам и глухоту к призывам единокровных племен. Да, на первый взгляд у них не было выбора, но в конечном счете они выбрали позор. Сколько бы они ни приносили жертв в святилищах, это не вернет им чести. Расплатиться им предстоит неисчислимыми бедами. И повинен во всем Рим.

– Но настанет день… Ждите, когда поднимется кровавое солнце, и будьте готовы.

Позже, прослушивая запись, Эверард и Флорис вновь ощутили магию заклинаний. В первый раз их тоже охватил эмоциональный порыв, чувство единения с орущей и потрясающей оружием толпой.

– Массовый гипноз, – сказала Флорис.

– Скорее всего, именно так, – ответил Эверард. – Власть над людьми – это дар. В настоящем лидерстве всегда есть доля таинственности, что-то сверхчеловеческое… Но я не удивлюсь, если, ко всему прочему, и сам поток времени не влечет ее за собой, помогая и подталкивая.

– Переместимся на север к бруктерам, где она обоснуется, а уж тогда…

Что касается ампсивариев, они странствовали год за годом, иногда на короткое время находя пристанище, но чаще их изгоняли, пока, по свидетельству Тацита, «все их юноши не были убиты в чужих землях, а тех, кто не мог сражаться, не забрали в рабство».

Часть II

С востока, оставляя за спиной утро, двигались асы в мир. Ветер вздымал в небо искры из-под колес повозок, которые так гремели, что сотрясались горы. Лошади оставляли дымящиеся черные отпечатки огненных копыт. Стрелы асов затмевали свет. Звук боевых рогов пробуждал в людях жажду убийства.

Против пришельцев выступили ваны. Впереди, верхом на своем быке и с Живым Мечом в руке, ехал Фрох. Ветер терзал море, пока пенные волны не взметнулись к подножию луны, и она скрылась с небосклона. Над волнами в своем корабле прибыла Найэрда. Правой рукой она управляла кораблем с помощью Древесной Секиры вместо весла. С левой руки она спускала орлов – кричать, клевать и терзать. Над бровью ее горела звезда, белая, как сердце пламени.

Так боги шли войной друг на друга, а с дальнего севера и дальнего юга смотрели ётуны и обсуждали, как такая битва может расчистить для них путь. Но птицы Вотана все видели и предупредили его. Голова Мима услышала и предупредила Фроха. И тогда боги объявили перемирие, обменялись заложниками и провели совет.

Помирившись, они поделили мир между собой, устроили свадьбы и стали принадлежать друг другу: ас – вану, отец – матери, колдун – жене, а ван – асу, охотница – кузнецу, ведьма воину. Именем тех, кого они повесили, именем тех, кого утопили, собственной смешанной кровью клялись они сохранять нерушимым мир до Судного дня.

Потом возвели они стены для собственной зашиты – деревянный частокол на севере, гору острых камней на юге – и приняли власть надо всем, что подчиняется Закону.

Но один из асов, Леоказ Вор, наполовину ётун, остался недоволен. Он жаждал возврата старых, диких времен и жалел, что с ним теперь мало кто считается. Наконец он улизнул незамеченным и добрался до южной стены из камня. Наслав сонное заклятие на стражу у ворот, он забрал из тайника ключ и проник в Железную Страну. Вступив в сделку с ее властителями, он получил копье Летнего Проклятия, и отдал им ключ.

Так Железные Владыки проникли в земной мир. Их войско промчалось, неся рабство и смерть. Запад первым узнал их силу, и солнце часто садилось в озера крови.

Но гигант Хоэдх направился на север, думая достичь Страны Морозов и заручиться там поддержкой ётунов. На своем пути он делал все, что хотел; с лугов забирал коров, расшвыривал дома по бревнышку в поисках хлеба, сеял огонь и убивал людей ради развлечения. Весь путь его был отмечен развалинами.

Он достиг берега моря и заметил вдалеке Найэрду. Та беззаботно сидела на камне, расчесывая волосы. Локоны сверкали золотом, а груди были как белый снег, когда на нем лежат голубые тени. Вспыхнуло в нем желание. Бесшумно, несмотря на свои размеры, Хоэдх подкрадывался все ближе, потом вскочил и схватил ее. Поскольку она сопротивлялась, он ударил ее головой о скалу и лишил сознания. Здесь, среди прибоя, Хоэдх овладел ею.

Хотя прилив был небольшой, вода поднялась над скалой, чтобы скрыть позор. Оттого многие корабли погибли, и волны унесли мореходов. Но это не уменьшило ярости и горя Найэрды.

Очнувшись снова в одиночестве, она поднялась с диким криком и на крыльях шторма ринулась в свой дом за горизонтом.

– Куда он ушел? – закричала она.

– Мы не знаем, – зарыдали ее дочери, – но только он ушел от моря.

– Месть последует за ним, – произнесла Найэрда.

Она вернулась на сушу и направилась в жилище, которое делила с Фрохом, чтобы уговорить его помочь ей. Но была весна, и он ушел пробуждать растения к жизни. Ей тоже полагалось помогать, и потому она не могла потребовать себе быка Землевержца, хотя имела на это право.

Тогда Найэрда призвала своего старшего сына и превратила его в высокого черного скакуна. Оседлав его, она направилась к асам. Вотан снабдил ее бьющим без промаха копьем, Тивас отдал свой Шлем Ужаса. Она отправилась по следу Хоэдха. Год наступил засушливый, когда Найэрда покинула Фроха и свое море.

Хоэдх слышал, как она идет по его следу. Он поднялся на гору и приготовил свою дубину. Настала ночь. Взошла луна. В ее сиянье он издалека увидел копье, шлем и оскал зловещего жеребца. Сердце его ушло в пятки, и он рванулся на запад. Бежал он так быстро, что Найэрда едва удерживала его в поле зрения.

Хоэдх добрался до своих друзей, Железных Владык, и взмолился о помощи. Щит к щиту встали они впереди него. Найэрда метнула копье поверх голов и пронзила врага. Кровь его затопила долины.

Она отправилась домой, все еще гневаясь на Фроха за нарушенное им обещание.

– Я буду брать быка когда захочу, а ты еще пожалеешь об этом, когда он потребуется тебе в роковой день.

Он тоже рассердился на нее – за то, что она сделала с их сыном. Они расстались.

Накануне Средизимья она родила отпрысков Хоэдха, девять сыновей, и превратила их в собак, таких же черных, как скакун.

Тонар Громовержец подъехал к дому Найэрды.

– Фрох оставил свою сестру, а ты брата, чтобы вам двоим быть вместе, – произнес он. – Если вы не сойдетесь, жизнь умрет и на земле, и в море. Чем тогда кормиться богам?

Весной неохотно вернулась Найэрда к мужу. Осенью она снова покинула его, как это бывало раньше.

– Леоказ нарушил данную нами клятву, – сказал ей Вотан. – С этих пор мир никогда не будет знать покоя. И нам опять нужно мое копье.

– Я верну его, – ответила Найэрда, – если ты обещаешь дать его мне, а Тивас – свой шлем, когда я выйду на охоту.

Поток унес копье в море. Долго металась Найэрда в поисках. Много есть рассказов о странной женщине, что приходит то в одну страну, то в другую. Тем, кто привечал ее, она помогала: излечивала их раны, исправляла уродства, предупреждала о грядущих бедах. Еще она посылала женщин бродить по земле и делать то же, что она, в ее честь и по ее заветам. В конце концов она нашла копье, плывущее под вечерней звездой.

Но мстительность не покидает ее. При смене времен года, а порой и когда угодно, сердце ее холодеет при воспоминании об унижении и она идет куда глаза глядят. На коне, в окружении собачьей своры, в шлеме и с поднятым копьем, она несется с ночным ветром, набрасываясь на Железных Владык, разметая призраки злодеев и принося несчастье врагам тех, кто почитает ее. Страшно это – услышать шум и гам в небе, рев горна и стук копыт – звуки Дикой Охоты. Но мужчин, что поднимут оружие против ее врагов, непременно ждет ее благословение.

11

49 год от Рождества Христова.

На западе от Эльбы, южнее того места, где однажды возникнет Гамбург, раскинулись владения лангобардов. Столетия спустя их потомки завершат длительную миграцию, захватив северную Италию, и создадут королевство, ставшее известным как Ломбардийское. Однако сейчас они были всего лишь одним из германских племен, хотя и достаточно могучим, чтобы нанести римлянам много жесточайших ударов в Тевтобургском лесу. Позднее их топоры разрешили спор, кому быть королем у их соседей херусков. Богатые, высокомерные, они вели торговлю и разносили новости от Рейна до Вистулы, от кимвров в Ютландии до квадиев на Дунае. Флорис решила, что им с Эверардом нельзя просто так въехать и объявить себя бедствующими путешественниками из каких-либо других мест. Такое удавалось в 60-70-е годы среди народов западных земель, связанных с Римом военными, служебными, иными делами больше, чем с восточными племенами. Сейчас же риск совершить ошибку был слишком велик.

Здесь в это время находилась Эдх, странствовавшая уже два года. Здесь должны находиться ключи к тайне ее происхождения, здесь, скорее всего, удастся получить возможность лучше изучить влияние Веледы на народы, через территорию которых пролегал ее маршрут.

К счастью – но, конечно, не случайно – один этнограф был резидентом Патруля в этих местах, как Флорис среди фризов. Патрулю понадобились некоторые сведения о жизни в Центральной Европе первого века, и здесь оказалось наиболее подходящее место для наблюдений.

Йене Ульструп прибыл сюда больше десяти лет назад. Он выдал себя за домара, из местности, что в будущем станет норвежским Бергеном – терра инкогнита для привязанных к своей земле лангобардов. Семейная вражда вынудила его покинуть родные места. Он отправился в Ютландию: к тому времени южные скандинавы уже научились строить довольно большие суда. Дальше он двигался на своих двоих, зарабатывая на хлеб и ночлег песнями и стихами. По обычаю, король награждал сочинителя понравившихся ему стихов золотом и приглашением погостить; Домар вложил деньги в торговлю, на удивление быстро получил прибыль и в должное время купил собственный дом. Его торговые интересы и любознательность, естественная для менестреля, служили оправданием частых и длительных отлучек. Многие его поездки и в самом деле совершались в другие земли этой же эпохи, хотя он мог бы посетить их с помощью темпороллера.

Удалившись туда, где его никто не мог увидеть, он вызвал из тайника машину времени. Мгновение спустя, но несколькими днями раньше он оказался в лагере Эверарда и Флорис. Они обосновались далеко на севере, в необитаемом районе – американцы назвали бы его ДМЗ (демилитаризованная зона) – между землями лангобардов и хавков.

С утеса, скрытого за деревьями, они смотрели в сторону реки. Она широко растеклась между темно-зелеными берегами; шелестел тростник, квакали лягушки, серебром всплескивалась рыба, водяные птицы в бесчисленном множестве суетливо летали над рекой; иной раз у противоположного, суаринианского, берега появлялись в лодках рыбаки.

– Мы вряд ли влияем на здешнюю жизнь, – говорила Флорис. – Не больше, чем бестелесные духи.

Но вот появился Ульструп, и они вскочили на ноги. Гибкий светловолосый мужчина, он выглядел таким же варваром, как и они. Нет, он, конечно, явился не в килте из медвежьей шкуры. Напротив, его рубашка, плащ и штаны были из хорошей ткани, ладно скроенные, искусно сшитые. Золотую брошь, что сверкала у него на груди, едва ли одобрили бы эллины, но и она выглядела неплохо. Волосы Ульструпа были расчесаны и собраны в узел с правой стороны, усы подстрижены, а на подбородке чернела щетина, но лишь потому, что до «жиллеттов» здесь еще не додумались.

– Что вы обнаружили? – воскликнула Флорис.

По тому, как Ульструп улыбнулся, стало ясно, насколько он устал.

– Долго придется рассказывать, – ответил он.

– Дай человеку отдышаться, – вмешался Эверард. – Садитесь сюда. – Он показал на мшистое бревно. – Хотите кофе? Свежий.

– Кофе! – блаженно закатил глаза Ульструп. – Я часто пью его во сне.

«Странно, – подумал Эверард, – что нам троим приходится говорить на английском языке двадцатого века. Хотя нет. Он ведь тоже наш современник. Некоторое время английский будет играть примерно такую же роль, как теперь латинский. Но не так долго».

Они перекинулись несколькими фразами, прежде чем Ульструп посерьезнел. Взгляд его, остановившийся на коллегах, напоминал взгляд загнанного в ловушку животного. Тщательно подбирая слова, он заговорил:

– Да. Полагаю, что вы правы. Это что-то уникальное. Я могу подтвердить, что возможные последствия пугают меня; у меня нет опыта наблюдений вариантной реальности, равно как и ее изучения.

Я уже говорил вам раньше, что слышал рассказы о бродячей прорицательнице, но не обращал на них внимания. Такое явление… ну, не совсем обычно для этой культуры, но в общем-то встречается. Меня больше заботила предстоящая гражданская война между херусками, и, честно говоря, ваше распоряжение заняться этой женщиной, чужестранкой, было очень некстати. Агент Флорис, агент Эверард, приношу свои извинения. Но я встретился с ней. Слушал ее речи, подолгу разговаривал с теми, кто ее окружает. Моя жена-лангобардийка пересказывала мне женские сплетни о ней.

Вы упомянули о значительном влиянии Эдх на западные племена. Подозреваю, вы не в курсе, насколько сильно оно здесь и как быстро возрастает. Она прибыла в неказистой повозке. По слухам, ей дали эту повозку лемовии после того, как она пришла к ним пешком. Уедет она отсюда в прекрасном фургоне, изготовленном по приказу короля и запряженном его лучшими быками. Эдх прибыла в сопровождении четырех мужчин. Уезжать собирается с дюжиной. Она могла бы иметь гораздо больше – и женщин тоже, – но выбрала нескольких и ограничилась этим, видимо, из соображений практичности. Думаю, не обошлось без советов Хайдхина, которого вы тоже упоминали… И вот еще что. Я видел гордых молодых воинов, готовых бросить все и следовать за ней в качестве слуг. Видел, как тряслись у них губы и как они едва сдерживали слезы, когда Эдх им отказала.

– Как она этого добивается? – прошептал Эверард.

– Миф, – высказалась Флорис.

– Как вы догадались? – удивился Ульструп.

– Я ее слушала дальше во времени и хорошо знаю, чем можно пронять фризов. Не могут они уж слишком отличаться от восточных собратьев.

– Да. Вероятно. Различаются они не более, чем, скажем, немцы и голландцы в наше время. Конечно, Эдх не проповедует новую религию. Это выше языческого миропонимания. Я готов предположить, что ее идеи эволюционируют по мере ее продвижения вперед. Она не добавляет новых богов, нет, но ее богиня известна большинству германских племен. Здесь ее называют Найэрда. В какой-то степени она соответствует германской богине плодородия Нертус, как описывает этот культ Тацит. Вы помните?

Эверард кивнул. В «Германии» было описание крытой, запряженной быками повозки, что каждый год возила изображение богини по стране. В этот период войны откладывались и наступало время земледельческих ритуалов. После того как богиня возвращалась в свою рощу, идола относили к уединенному озеру, рабы отмывали его и их почти сразу же топили. Никто не спрашивал, что это за церемония такая, что ее можно наблюдать только перед смертью.

– Довольно мрачный обычай, – сказал он.

Этот культ никак не отражался в легендах неоязычников его собственной эпохи о доисторических временах благословенного матриархата.

– У них и жизнь довольно мрачная, – заметила Флорис.

В Ульструпе проснулся ученый.

– Это явно одна из фигур хтонического пантеона, ван, – произнес он. – Их культ возник до появления индоевропейцев в этих краях. Они принесли с собой черты воинственности и придали мужественность небесным богам, асам. Смутные воспоминания о конфликтах культур сохранились в мифах о войнах между двумя божественными расами, которые в конце концов закончились торговлей и взаимными браками. Нертус-Найэрда все еще остается женственной. Веками позже она обратится в бога мужского пола – эддического[74] бога Ньёрда, отца Фрейи и Фрейра, который сегодня все еще ее муж. Ньёрд станет морским богом, так как Нертус связана с морем, хотя одновременно она еще и богиня земледелия.

Флорис коснулась руки Эверарда.

– Ты что-то вдруг помрачнел, – проговорила она.

– Извини. – Он встряхнулся. – Я отвлекся. Вспомнил эпизод, который еще случится у готов. Он связан с их богами. Но это всего лишь маленькое завихрение в потоке времени, незаметное ни для кого, кроме его участников. Тут другое. Не могу объяснить, но нутром чувствую.

Флорис повернулась к Ульструпу.

– Так что же все-таки проповедует Эдх? – спросила она.

– Проповедует. – Он поежился. – Пугающее слово. Язычники не проповедуют – по крайней мере, язычники-германцы. А христианство в этот момент не больше чем преследуемая еврейская ересь. Нет, Эдх не отрицает Вотана с компанией. Она просто рассказывает новые истории о Найэрде и ее могуществе. Но не все так просто в том, как их воспринимают. Однако… судя по настойчивости и ораторскому искусству… да, действительно, можно сказать, она произносит проповеди. Эти племена не знали прежде ничего подобного. У них нет иммунитета. Вот почему они с такой готовностью восприняли христианство, когда сюда добрались миссионеры. – Как бы в оправдание, тон его стал суше. – Хотя, конечно же, кроме этого возникнут и экономические, и политические предпосылки для обращения в новую веру, которые, без сомнения, решают дело в большинстве случаев. Эдх не предлагает ничего такого, если не считать ее ненависти к Риму и пророчеств о его падении.

Эверард потер подбородок.

– Выходит, она как бы изобрела проповедь и речи ее проникнуты религиозным рвением… Сама по себе, – сказал он. – Но как это случилось? Почему?

– Надо выяснить, – подытожила Флорис.

– А что за новые мифы? – поинтересовался Эверард.

Ульструп задумчиво посмотрел вдаль.

– Пересказывать все, что я слышал, слишком долго. Они в зачаточном состоянии, без всякой теологической системы, как вы понимаете. Думаю, они не исчерпываются теми, что я услышал из ее уст или от рассказчиков. Во всяком случае, я не слышал их развития с течением времени. Но если обобщить… Она нигде не утверждает этого прямо, возможно, даже сама еще не осознает, но Эдх превращает свою богиню в существо могучее и… и всеобъемлющее. Найэрда не отбирает власть над мертвыми у Вотана, но она, так же как он, принимает их в своем доме и ведет на охоту через небесную твердь. Она становится такой же богиней войны, как Тивас, и требует уничтожения Рима. Как и Тонар, она распоряжается стихиями, погодой, штормами, равно как и морями, реками, озерами – всей водой. Ей принадлежит луна…

– Геката…[75] – пробормотал Эверард.

– И при этом она сохраняет свою древнюю привилегию – даровать жизнь, – продолжил Ульструп. – Женщины, которые умирают при родах, отправляются к ней, как павшие воины к эддическому Одину.

– Это должно привлекать женщин, – отметила Флорис.

– И привлекает, – согласился Ульструп. – Не то чтобы у них возникла отдельная вера – тайные культы и секты неизвестны германцам, – но они питают склонность к собственным обрядам.

Эверард прошелся от края до края узкой поляны, ударяя кулаком в ладонь.

– Да, – произнес он, – это сыграло свою роль в распространении христианства и на юге, и на севере. Христианство давало женщинам больше, чем любое язычество, больше, чем Великая Мать. Они не могли обратить в новую веру своих мужей, но на детей они повлияли, это уж точно.

– Мужчины тоже могут поддаться, – обратился Ульструп к Флорис. – Вам в голову пришло то же, что и мне?

– Да, – ответила она не совсем уверенно. – Это могло случиться: Тацит «второй»… Веледа вернулась в свободную Германию после поражения Цивилиса, продолжая выполнять свою миссию, и новая религия распространилась среди варваров. Она могла оформиться и укрепиться после ее смерти. Никакой альтернативы не было. Она, конечно, не могла принять форму монотеизма[76] или чего-то подобного. Но богиня могла стать верховной фигурой, вокруг которой собрались все остальные. В духовном плане она могла дать людям столько же, или почти столько же, как христианство. Немногие бы тогда присоединились к нынешней церкви.

– Тем более если для этого не будет политических причин, – добавил Эверард. – Я наблюдал подобный процесс у скандинавских викингов, где крещение стало входным билетом в цивилизацию со всеми ее культурными и экономическими преимуществами. Но рухнувшая западная Римская империя не будет выглядеть привлекательно, а Византия слишком далеко.

– Верно, – подтвердил Ульструп. – Вера в Нертус может стать идеологической основой германской цивилизации – не варварства, а цивилизации, хотя и бурной, у которой достаточно внутренних сил, чтобы сопротивляться христианству, как это будет в зороастрийской[77] Персии. Они и сейчас уже не дикари, как вы знаете. Они знакомы с внешним миром, взаимодействуют с ним. Когда лангобарды вмешались в ссоры херусских династий, они восстановили на троне короля, которого свергли за то, что он ориентировался на римлян и был ставленником Рима. Это был хитрый ход. Торговля с югом год от года возрастала. Римские или галло-римские корабли иной раз добирались даже до Скандинавии. Археологи нашего времени будут говорить о римском железном веке, за которым последовал германский железный век. Да, они учатся, эти варвары. Они принимают все, что считают полезным. Из этого вовсе не следует, что они сами должны подвергнуться ассимиляции. – И продолжил упавшим голосом: – Но если этого не произойдет, будущее изменится и «наш» двадцатый век исчезнет.

– Такой вариант развития событий мы и стараемся предотвратить, – жестко сказал Эверард.

Наступило молчание. Убаюкивающе шептал ветер, шелестела листва, солнечный свет играл на речной глади. Безмятежность природы казалась нереальной.

– Но нам нужно узнать, каким образом и когда началось такое отклонение, прежде чем мы сможем что-нибудь сделать, – продолжал Эверард. – Ты выяснил, откуда Веледа родом?

– Боюсь, что нет, – признался Ульструп. – Плохие средства сообщения, огромные дикие пространства. Эдх отказывается говорить о своем прошлом, ее компаньон Хайдхин тоже. Может быть, он чувствовал себя спокойнее спустя двадцать один год, когда говорил вам об альварингах, хотя, кто они такие, я не знаю, но и тогда, мне кажется, опасно расспрашивать его о подробностях, а сейчас от них вообще ничего не добьешься. Тем не менее я слышал, что впервые она появилась у ругиев на Балтийском побережье пять или шесть лет назад – точнее я определить не смог. Говорят, она прибыла на корабле, как и подобает богине в соответствии с пророчеством. Это, а также акцент, указывает на ее скандинавское происхождение. Извините, но больше я ничего не могу добавить.

– Пригодятся и эти сведения, – отозвался Эверард. – Вы неплохо поработали. Приборы и терпение – и кое-какие расспросы на месте помогут нам вычислить время и место ее высадки.

– И тогда… – Флорис умолкла, устремив взгляд поверх реки и леса за ней на север, в сторону невидимого морского побережья.

12

43 год от Рождества Христова.

Справа и слева простирался берег, песок наползал на дюны, поросшие чахлой травой, и так – насколько хватало взгляда. Водоросли, чешуя, кости рыб и птиц лежали вперемешку на темной полоске чуть ниже верхней линии прибоя. На волнах качалось несколько чаек. Ветер пронизывал холодной сыростью, неся с собой вкус соли и запах морских глубин. Волны омывали низкий берег, с шипением отступая назад и снова возвращаясь, каждый раз немного выше, чем прежде. Дальше от берега они перекатывались крепкими водяными валами и с глухим шумом неслись до самого горизонта, сливавшегося с небом. Темной завесой мчались по небу обрывки облаков. Оно как бы давило на мир, это небо, огромное, как море. Дождь уходил на запад.

На суше вокруг маленьких озер качалась осока, зелень которой была единственным светлым пятном вокруг. Вдалеке чернел лес. Сквозь болото к берегу пробивался ручей. Местные жители, несомненно, использовали его для спуска на воду своих лодок. Их деревушка располагалась в миле от берега: под торфяными крышами горбилось несколько глинобитных хижин. Над трубами вился дымок. Больше ничто не двигалось.

Появившийся внезапно корабль внес оживление. Красивый корабль – длинный и стройный, обшитый внакрой, с высокими кормой и носом, без мачт, – он быстро перемещался, движимый пятнадцатью парами весел. Штормами изрядно побило красную краску, которой он был выкрашен, но дуб оставался прочным. По приказу рулевого команда подогнала корабль к берегу, люди попрыгали с бортов и подтянули судно на сушу.

Эверард вышел навстречу. Люди с корабля ждали его в напряженной готовности. Стоящие впереди могли видеть, что с ним никого нет. Эверард подошел ближе и воткнул древко копья в песок.

– Приветствую вас, – произнес он.

Седой человек со шрамами – должно быть, капитан – спросил:

– Ты из той деревни?

Диалект, на котором он задал вопрос, было бы трудно понять, если бы Эверард и Флорис не впитали его на уровне подсознания при помощи гипнопедии. Вернее, они выучили датский, каким он будет четыре века спустя. Но ничего ближе в каталогах не оказалось. К счастью, ранние нордические языки изменялись медленно. Тем не менее агенты не могли надеяться сойти за земляков ни тех, кто прибыл на корабле, ни местных жителей.

– Нет, я путник. Задержался здесь в поисках ночлега. Я заметил корабль и решил первым услышать ваши рассказы. Это лучше всяких местных баек. Меня зовут Маринг.

Обычно патрульный представлялся Эверардом. Это имя звучало примерно одинаково на разных языках, но ему придется воспользоваться им в будущем при встрече с Хайдхином, с которым он надеялся поговорить сегодня. Эверард не хотел подвергаться риску быть узнанным после – еще один прокол в реальности с непредвиденными последствиями. Флорис предложила маскировку под германца-южанина. Она помогла ему приладить пышный русый парик и накладную бороду вкупе с примечательным носом, который будет отвлекать внимание от всего остального. Учитывая человеческую забывчивость и долгие годы до следующей их встречи, можно было рассчитывать на успех.

Губы моряка скривились в улыбке.

– А я Вагнио, сын Тузевара из деревни Хайриу, что в землях альварингов. Откуда прибыл ты?

– Издалека. – Патрульный ткнул пальцем в сторону деревеньки. – Они что, прячутся за стенами? Боятся вас, что ли?

Вагнио пожал плечами.

– Откуда им знать, – может быть, мы грабители какие. Сюда мало кто приплывает. Да и мы высадились…

Эверард уже все знал. С темпороллера он и Флорис давно наблюдали за кораблем, определив, что только на этом есть женщина. Прыжок в будущее показал, где она должна остановиться. Прыжок обратно в прошлое приблизил его к цели. Флорис осталась за облаками. Объяснять ее присутствие было бы слишком хлопотно.

– …только чтобы переночевать, – говорил Вагнио, – и утром наполнить бурдюки водой. А потом – вдоль берега на запад к англам с товаром для большой ярмарки, которую они проводят в это время года. Эти, если захотят, могут прийти, а нет, так мы оставим их в покое. У них и взять-то нечего.

– А сами они разве не годятся для невольничьего рынка? – Такой вопрос был омерзителен для Эверарда, но совершенно естествен для этого века.

– Нет, они убегут, как только увидят, что мы направляемся к ним, и уведут с собой всю живность. Вот почему они строятся на таком расстоянии от моря. – Вагнио прищурился. – А ты, должно быть, из сухопутных крыс, раз не соображаешь этого?

– Да, из маркоманов. – Племя это жило достаточно далеко, примерно там, где в двадцатом веке находится Западная Чехословакия. – А вы, часом, не из Скании?

– Нет. Альваринги занимают половину острова неподалеку от геатишского берега. Оставайся на ночь с нами, Маринг, и мы обменяемся рассказами… Куда это ты уставился?

Моряки собрались вокруг, жадные до новостей. В основном рослые блондины. Они топтались на месте, заслоняя от патрульного корабль, пока двое из них наконец не передвинулись. Через открывшееся свободное пространство Эверард увидел, как гибкий юноша спрыгнул с борта на берег. Затем он поднял руки и помог сойти женщине.

Веледа! Безусловно. «Я узнал бы это лицо, эти глаза даже на дне океана, сотворенного ее богиней». Но как молода она сейчас! Девушка-подросток, тонкая как лоза. Ветер трепал распущенные каштановые волосы и юбку до лодыжек. С расстояния в десять или пятнадцать ярдов Эверарду показалось, что он увидел… но что? Взгляд, устремленный вдаль, губы, внезапно дрогнувшие или что-то прошептавшие, – горе, потерянность, мечту? Он не мог с уверенностью сказать.

Конечно же, она не проявила никакого интереса к нему. Эверард не понял даже, заметила ли она его вообще. Бледное лицо повернулось в другую сторону. Она отрывисто заговорила со своим темноволосым спутником, и они пошли вдоль берега прочь от корабля.

– А-а, на нее, – понял наконец Вагнио. На его лице застыло замешательство. – Странная парочка эти двое.

– Кто они? – спросил Эверард. Тоже естественный вопрос – еще никто не слышал, чтобы женщина пересекала море иначе как пленница. В свое время захватчики с берегов Ютландии и Фрисландии переправят свои семьи в Британию, но произойдет это спустя века.

Хотя, может быть, скандинавы брали иногда своих женщин в морские походы даже в эти века… Эверард, правда, не располагал такой информацией. Эти земли в данный период истории вообще были изучены слабо: считалось, что происходящее здесь едва ли может повлиять на судьбы мира до начала Великого переселения народов. Но вот ведь…

– Эдх, дочь Хлавагаста, и Хайдхин, сын Видухада, – произнес Вагнио, и Эверард отметил, что ее он назвал первой. – Они заплатили за переезд, но не собираются торговать вместе с нами. В самом деле, ей совсем не нужна ярмарка, она хочет, чтобы мы высадили ее – их – где-нибудь по дороге. Она пока не сказала, где именно.

– Давайте лучше готовиться к ночи, хозяин, – вмешался какой-то моряк. Раздались и другие голоса в поддержку.

До наступления темноты оставалось еще несколько часов, и дождь вроде бы не собирался повернуть в эту сторону.

«Они просто не хотят говорить о ней, – понял Эверард. – Они ничего не имеют против нее, в этом я уверен, но в ней, да, есть что-то странное».

Вагнио быстро согласился с предложением.

Эверард предложил помощь в обустройстве. Предельно вежливо – ибо гость священен – капитан все же выразил сомнение в том, что от человека, не сведущего в морском деле, может быть какая-то польза, и Эверард направился в ту сторону, куда пошли Эдх и Хайдхин.

Они остановились далеко впереди. Кажется, заспорили о чем-то. Она сделала жест, на удивление непреклонный для такой тростиночки. Хайдхин развернулся и направился обратно длинными быстрыми шагами. Эдх пошла дальше.

– Вот подходящий случай, – проговорил Эверард. – Попробую разговорить мальчишку.

– Соблюдай осторожность, – ответила Флорис. – Мне кажется, он расстроен.

– Да, но попытаться все равно стоит.

Ради этого, собственно, они и организовали встречу, вместо того чтобы просто проследить путь корабля назад во времени. Они не могли решиться с наскока вторгнуться в события, которые, вполне возможно, являются источником нестабильности и способны изменить будущее. Здесь же, они надеялись, будет возможность узнать что-нибудь заранее.

Хайдхин резко остановился, хмуро глядя на незнакомца. Тоже всего лишь подросток, – возможно, только на год-два старше Эдх. В эту эпоху он считался уже взрослым, но был все еще нескладен, не сформировался окончательно. Резкие черты лица оттенял юношеский пушок на щеках. На нем была плотная шерстяная накидка, пахучая в сыром воздухе, и башмаки в разводах от соли. Сбоку висел меч.

– Привет, – дружелюбно произнес Эверард. Он был уже близок к цели, и у него по затылку побежали мурашки.

– Привет, – буркнул Хайдхин. Подобная неприветливость считалась бы естественной для его возраста в Америке двадцатого века. Здесь она могла спровоцировать вполне реальную стычку. – Что тебе надо? – Он подождал секунду и резко добавил: – Не подходи к женщине. Ей нужно побыть одной.

– Не опасно ли это для нее? – спросил Эверард. Еще один естественный вопрос.

– Она не уйдет далеко и вернется до наступления темноты. Кроме того… – Хайдхин снова онемел. Казалось, он боролся с собой. Эверард ждал, что юношеское желание казаться важным и таинственным возобладает над осторожностью. И он услышал почти пугающую своей прямотой фразу: – Кто посягнет на нее, испытает страдания худшие, чем смерть. Она избрана богиней.

Неужто ветер и в самом деле в это мгновение дохнул холодом? Или показалось?

– Выходит, ты ее хорошо знаешь?

– Я… сопровождаю ее.

– Куда?

– Зачем тебе знать? – вспыхнул Хайдхин. – Оставь меня в покое!

– Успокойся, друг, успокойся, – произнес Эверард. Ему помогали рост и зрелость. – Мне просто интересно, я из других краев. Рад был бы услышать побольше об… Эдх, так ее назвал корабельщик? А ты Хайдхин, я знаю.

В юноше пробудилось любопытство, и он слегка расслабился.

– Кто ты? Мы тебя еще с корабля заметили.

– Я путник. Маринг, из рода маркоманов. Небось никогда и не слышал про такой народ? Вечером, если захочешь, приходи слушать мой рассказ.

– Куда направляешься?

– Куда судьба забросит.

Мгновение Хайдхин стоял неподвижно. Шумел прибой. Кричали чайки.

– А может быть, тебя сюда подослали? – выдохнул он.

Пульс Эверарда участился. Усилием воли он заставил себя говорить обычным тоном.

– Кто мог меня подослать и зачем?

– Посмотри сам, – выпалил Хайдхин. – Эдх идет туда, куда отправляет ее Найэрда снами и знамениями. Теперь ей кажется, что она должна покинуть корабль и двинуться вглубь страны. Я пытался убедить ее, что это жалкая страна с далеко разбросанными друг от друга поселениями и здесь можно угодить в руки разбойников. Но она… – Он проглотил комок в горле. – Вроде бы ее должна защищать богиня. – Вера вступила в противоречие со здравым смыслом и нашла компромисс. – Но если бы второй воин пошел вместе с…

– О, великолепно! – раздался голос Флорис.

– Не знаю, насколько хорошо я смогу сыграть роль посланца судьбы, – предупредил ее Эверард.

– По крайней мере, ты сможешь втянуть его в разговор.

– Постараюсь, – ответил он и снова заговорил с Хайдхином: – Для меня это неожиданно, как ты понимаешь. Но можно обсудить. У меня сейчас никаких дел; похоже, и у тебя тоже. Пройдемся по берегу, и ты расскажешь мне о себе и Эдх.

Юноша уставился себе под ноги. Он кусал губы, краснел, бледнел, снова краснел.

– Не так-то это легко, как ты думаешь, – выдавил он.

– Но должен же я хоть что-то знать, прежде чем давать обещания? – Эверард хлопнул сникшего парня по плечу. – Не торопись, успокойся, но все-таки расскажи.

– Эдх… Она должна… Она решит…

– Что в ней такого, что заставляет тебя, мужчину, ожидать ее приказов? – («Прояви уважение».) – Она что, жрица, эта девчонка? Великое дело было бы, коли так.

Хайдхин поднял на него взгляд. Он дрожал.

– Это так, и даже больше. Богиня явилась ей, и теперь она принадлежит Найэрде и должна нести по миру весть о ее проклятии.

– Что? А на кого богиня гневается?

– На римский народ!

– О, чем они могли провиниться? – («В этих-то забытых богом местах».)

– Они… они… Нет, говорить об этом рано. Дождись встречи с ней. Она просветит тебя, насколько посчитает нужным.

– Знаешь, ты многого от меня хочешь, – резонно возразил Эверард, как поступил бы любой настоящий бродяга. – Ты ничего не рассказал о прошлых делах, ни слова о том, куда держите путь и почему, а хочешь, чтобы я опекал, рискуя жизнью, девицу, которая возбудит желание в любом грабителе и алчность в любом работор…

Хайдхин вскрикнул и выхватил меч.

– Как ты смеешь!

Лезвие устремилось вниз, но отработанные рефлексы спасли Эверарда. Он проворно выставил древко копья и блокировал удар. Сталь вонзилась глубоко, однако выдержанный ясень не сломался. Хайдхин снова взмахнул мечом. Эверард резко повернул свое оружие, словно дубинку.

«Как бы не убить его, он жив в будущем и, как бы там ни было, еще ребенок».

Глухо прозвучал удар по голове. Он наверняка оглушил бы Хайдхина, если бы не переломилось древко. А так тот только пошатнулся.

– Угомонись, ты, кровожадная душа! – заорал Эверард. Тревога и гнев владели им: «Что, к дьяволу, происходит?» – Тебе нужны люди, чтобы охранять девчонку, или не нужны?

Взревев, Хайдхин прыгнул вперед. Этот удар меча был слабее, от него легко удалось уклониться. Эверард бросил обломок копья, шагнул ближе, схватился за одежду, подставил бедро и швырнул Хайдхина футов на шесть от себя.

Юноша тут же вскочил на ноги и выхватил из-за пояса нож.

«Надо кончать с этим».

Эверард провел удар карате в солнечное сплетение. Всего лишь вполсилы. Хайдхин согнулся пополам и, задыхаясь, свалился. Эверард склонился над ним, чтобы проверить, не нанес ли он ему серьезного увечья и не подавится ли мальчишка рвотной массой.

– Wat drommel… В чем дело? – в недоумении воскликнула Флорис.

Эверард выпрямился.

– Не знаю, – тупо ответил он, – но, похоже, я по неведению задел его за живое. Должно быть, сорвался после нескольких дней, а то и недель мрачных размышлений. Не забывай, он очень молод. Я что-то сказал или сделал, чем спровоцировал эту вспышку. Здесь, особенно у мужчин, такое бывает. Человек просто впадает в бешенство и убивает не задумываясь.

– Не думаю, что… что ты сможешь теперь… исправить положение.

– Боюсь, что нет. Все слишком хрупко. – Эверард оглядел песчаный берег. Темный силуэт Эдх был едва заметен в морском тумане. Погруженная в свои мечты или кошмары, она не заметила драки. – Я лучше скроюсь. Моряки посчитают, что я разъярился – похоже на правду? – но не пожелал резать ему горло, пока он в беспомощном состоянии, не стал дожидаться, когда он попытается перерезать горло мне, и не захотел хлопот с примирением. Мне нет до него никакого дела, скажу я и уйду.

Он подобрал наконечник копья, как сделал бы настоящий маркоман Маринг, и направился в сторону корабля.

«Они будут разочарованы, – сухо подумал он. – Сплетни из дальних стран – большая редкость. Зато не придется пересказывать эту легенду, что мы состряпали».

– Значит, мы можем отправляться сразу на Оланд, – таким же бесцветным тоном произнесла Флорис.

– А?

– Дом Эдх. Капитан точно его описал. Это длинный узкий остров у Балтийского побережья Швеции. Напротив него будет построен город Кальмар. Я была там однажды в отпуске. – Голос ее стал задумчивым. – Прелестное место. Повсюду старые ветряные мельницы, древние курганы, уютные деревни, и на каждом мысе маяк над водой, где покачиваются на волнах лодки. Но все это в будущем.

– В таком местечке я и сам не прочь побывать, – отреагировал Эверард. – В будущем.

«Может быть. Зависит от того, какие воспоминания останутся у меня от этого визита, на девятнадцать веков раньше».

Он двинулся вдоль песчаного берега.

13

Хлавагаст, сын Унвода, был королем альварингов. Жену его звали Готахильда. Они жили в Лайкиане, самой большой деревне их племени, насчитывавшей более двух десятков домов, обнесенных стеной из камня. Вокруг простиралась пустошь, где только овцы могли найти себе пропитание. Зато не могли застать врасплох враги. Их приближение сразу бы заметили. До восточного края острова идти было недолго, не многим дальше было и до западного, где рос сосновый лес. На южной стороне недалеко от деревни начинались пастбища и плодородные земли, которые тянулись до самого морского берега.

Когда-то альваринги владели всем Эйном, пока с материка не переправились геаты и в течение жизни целого поколения не отвоевали себе богатую северную половину. Альваринги в конце концов остановили их продвижение. Многие геаты говорили, что южная часть и не стоит того, чтобы отбирать ее; многие из альварингов утверждали, что геаты испугались гнева Найэрды. Альваринги приносили ей в жертву столько же добра, сколько асам, и даже больше, а геаты отдавали богине только корову весной. Как бы там ни было, с тех пор два племени больше торговали, чем устраивали раздоры.

В обоих племенах имелись люди, которые товар на обмен переправляли морем, аж до ругиев на юге или англов на западе. Эйнские геаты, кроме того, ежегодно устраивали в гавани Каупавика ярмарку, которая привлекала многих приезжих из далеких земель. На эту ярмарку альваринги привозили свои изделия из шерсти, соленую рыбу, шкуры морских зверей, масло из ворвани, перья и пух, янтарь, когда штормы выбрасывали его на берег. Время от времени их юноши присоединялись к команде какого-нибудь иноземного корабля: если они оставались в живых, то возвращались домой с рассказами о неведомых странах.

Хлавагаст и Готахильда лишились троих детей. Тогда он поклялся, что если Найэрда будет оберегать детей, что родятся позже, до тех пор пока у первого не сменятся все молочные зубы, то он отдаст ей мужчину – не двух рабов, обычно старых и больных, которых она получала, когда благословляла поля, а здорового юношу. Родилась девочка. Он назвал ее Эдх, Клятва, чтобы богиня не забыла о его просьбе. Вскоре за ней последовали сыновья, о которых он мечтал.

Когда настало время, он снарядил корабль с воинами и отправился на другую сторону канала. Чтобы не взбудоражить геатов с материка, он двинулся мимо них на север и напал на лагерь скридфенов. Из захваченных пленников он выбрал одного и прирезал его в священной роще Найэрды. Остальных продал в Каупавике. Больше Хлавагаст не устраивал набегов, ибо был он по натуре спокойным, задумчивым человеком.

Может быть, из-за особых обстоятельств начала ее жизни, может быть, потому что у нее были только братья, Эдх росла тихой, погруженной в себя. У нее были друзья и подруги среди деревенских ребятишек, но никого по-настоящему близкого. И когда все играли вместе, она всегда оказывалась в стороне. Эдх быстро училась всякой работе и выполняла ее очень старательно. Но лучше у нее получались дела, зависящие только от нее самой, – например, вязание. Она редко болтала и хихикала с подружками.

Однако если ей случалось говорить, подружки слушали ее, ибо рассказывать Эдх умела. Позже и мальчишки, а бывало, и взрослые стали прислушиваться к ее историям. С годами они становились все интереснее, Эдх стала вставлять в них стихи, почти как у скальдов. Истории были о мужчинах-путешественниках, прекрасных дамах, колдунах и ведьмах, о говорящих животных и сказочных существах, о землях за морями, где могло случиться все, что угодно. Временами в них появлялась Найэрда, в качестве советчицы или спасительницы. Сначала Хлавагаст боялся, что богиня может разгневаться, но ничего плохого не случалось, и он не стал запрещать дочери упоминать имя богини. Все-таки его дочь определенным образом связана с нею.

В деревне Эдх никогда не оставалась в одиночестве. Никто не оставался: дома лепились чуть не вплотную друг к другу. В каждом доме с одной стороны располагались стойла для коров или лошадей, у кого они были, а с другой – настилы для людей. Громоздкий ткацкий станок стоял у дверей, чтобы больше было света во время работы, стол и скамья в дальнем конце, а глиняная печь в центре. Продукты и домашнюю утварь либо вешали под потолком, либо укладывали на потолочные балки. Двери выходили во двор, по которому вокруг колодца бродили свиньи, овцы, домашняя птица и тощие собаки. Жизнь, сосредоточившись на крохотных подворьях, смеялась, разговаривала, пела, плакала, мычала, блеяла, крякала и лаяла. Скрипели колеса телег, стучали копыта, гремел молот по наковальне. Лежа в темноте на соломенной постели под овечьей шкурой среди теплых запахов животных, помета, сена, золы, можно было слышать, как плачет ребенок, который не успокоится, пока мать не даст ему грудь, или как она и отец возятся в своем углу, тяжело дыша и постанывая, или как лают собаки на луну, как шуршит дождь, как свистит, а то и ревет ветер или шумит что-то еще вдали: то ли каркает ночной ворон, то ли кричат тролли и мертвецы…

Для маленькой девочки, когда она свободна от однообразной работы, есть множество объектов для наблюдения: приезды и отъезды, свадьбы и роды, тяжелый труд и буйное веселье, искусные руки, обрабатывающие дерево, кость, кожу, металл, камень; священные дни, когда люди приносят жертвы богам и устраивают пиры… Когда ты вырастаешь, тебя берут с собой и ты видишь, как проезжает мимо повозка Найэрды, закрытая так, что никто не может видеть богиню; на тебе гирлянды из вечнозеленых растений, и ты разбрасываешь прошлогодние цветы на ее пути и поешь своим детским голосом. В эти мгновения радость и чувство обновления смешиваются с благоговением и с невысказанным подспудным страхом…

Эдх продолжала расти. Шаг за шагом она овладевала все новыми работами, которые все дальше уводили ее от дома. Она собирала сухие ветки для растопки, целебные травы и ягоды, марену для окрашивания тканей. Позже она стала ходить с компанией, которая собирала орехи в лесу и раковины на берегу. Потом она помогала убирать урожай на полях в южной части острова, сначала с корзинкой для сбора колосьев, а года через два взяла в руки серп. Мальчишки пасли скот, и девчонки, принося им обед, часто задерживались у них на весь долгий-долгий летний день. Кроме коротких периодов в переполненное заботами время страды, люди жили размеренно, у них не было причин для спешки. И не боялись они ничего, кроме болезни, злых наговоров, ночных тварей и гнева богов. Ни медведи, ни волки не водились на острове, а враги давно уже не зарились на этот убогий клочок земли.

Все больше взрослея, превращаясь из ребенка в девушку, Эдх отправлялась бродить по пустоши, чтобы избавиться от дурного настроения. Обычно ее походы заканчивались у моря, где она сидела, завороженная зрелищем бесконечной стихии, пока тени и вечерний бриз не принимались теребить ее за рукав, напоминая, что пора идти домой. С высоты известняковой скалы на западном берегу она смотрела в сторону материка, туманного и далекого, с песчаного восточного берега она видела только воду. Этого было достаточно. В любую погоду темно-синие волны плясали под голубым небом, снежные хлопья пены украшали их плечи, а над ними – вихрь чаек. Зеленые и серые волны мчались грузно, их гривы развевал ветер, размеренные удары о берег отзывались дрожью в ее теле. Они вздымались, рушились, растекались, наполняя воздух брызгами. В хорошую погоду волны несли на себе дорожку из расплавленного золота от нее до самого солнца, подергивались рябью перед наступающим дождем и отзывались недовольным шумом, они прятались в тумане и, невидимые, шептались о чем-то неведомом. Раздавая угрозы и благословения, бродила среди них Найэрда. Ей принадлежали водоросли и обкатанный янтарь, рыбы, птицы, тюлени, киты и корабли. Ей принадлежали ростки жизни на суше, когда она выходила на берег к своему Фрейру, потому что море опекало их, укутывало туманом, горевало об их зимней смерти и пробуждало их к жизни весной. Едва заметен среди всего живого был ребенок, которого она хранила в этом мире.

Итак, Эдх превращалась в женщину, высокую, стройную, слегка настороженную, обладающую даром слова, когда говорила не о повседневных делах. Она много размышляла и часто проводила время в мечтах, а когда оставалась одна, могла внезапно разразиться слезами, сама не понимая почему. Никто не избегал ее, но никто и не искал ее общества, потому что она перестала делиться придуманными ею историями и что-то странное стало происходить с дочкой Хлавагаста. Проявилось это, когда умерла ее мать и отец взял новую жену. Не слишком-то они ладили, две женщины. Народ сказывал, что Эдх слишком часто сидит на могиле Готахильды.

Как-то раз один деревенский юноша увидел ее, когда она проходила мимо. Над пустошью дул сильный ветер, а ее распущенные каштановые волосы насквозь пронизывало солнце. Он, который никогда ни перед чем не отступал, почувствовал, как перехватило у него горло и часто-часто забилось в груди сердце. Много времени прошло, прежде чем он осмелился заговорить с ней. Эдх опустила глаза, и он едва расслышал, что она ответила. Но все-таки спустя некоторое время они привыкли друг к другу.

Юноша этот был Хайдхин, сын Видухада. Гибкий смуглый парень, не особенно охочий до веселья, но острый на язык, быстрый и ловкий, умеющий обращаться с оружием, вожак в своей компании, хотя кое-кто и не любил его за надменность. Никто, однако, не решался подтрунивать над ним и Эдх.

Когда Хлавагаст и Видухад увидели, к чему идет дело, они встретились и порешили, что такой союз будет выгоден для обеих семей, но со свадьбой надо подождать. Месячные у Эдх начались только в прошлом году, подростки могут рассориться, а несчастливый брак – это несчастье для всех. Подождем и посмотрим, а пока выпьем по чашке эля за счастливый исход.

Прошла зима – дождь, снег, пещерная тьма, ночные страхи, – и вскоре солнце вернулось обратно, потом пришел праздничный день, посветлело небо, наступила оттепель, родились ягнята, набухли почки на ветвях. Весна принесла с собой листву на деревьях и перелетных птиц; Найэрда вышла на берег; мужчины и женщины ложились в полях, где скоро нужно будет пахать и сеять. Колесница солнца поднималась все выше и замедляла свой бег, распускалась зелень, сверкали грозы, громыхая над пустошью, высоко над морем красовались радуги.

Пришло время ехать на ярмарку в Каупавик. Альваринги собирали товары и готовились сами. Молва шла от поселения к поселению: в этом году прибыл корабль из страны, лежащей за пределами владений англов и кимбриев, из далекого романского королевства.

Ни у кого не было достоверных сведений об этом государстве. Оно располагалось где-то далеко на юге. Но воины его словно саранча, они съедают страну за страной. Изящно сделанные вещицы просачиваются сюда из их королевства: стеклянные и серебряные сосуды, металлические диски с лицами, необыкновенные, словно живые, маленькие фигурки. Приток чужестранцев, должно быть, усиливается, потому что с каждым годом все больше таких товаров попадает на Эйн. Теперь наконец-то римские торговцы и сами пожаловали в земли геатов! Те, кто оставался в Лайкиане, с завистью смотрели на отправляющихся в этот раз на ярмарку.

Отложив на потом мелкие дела, они отдались во власть безделья. Ничто не предвещало беды в тот день, когда Эдх и Хайдхин отправились на западный берег.

Широко распростерлась пустошь. Как только деревня скрывалась из виду, местность стала казаться совсем безлюдной. Безлесная и плоская, она создавала впечатление, что в мире осталось только небо. Неясно вырисовывались в бескрайней голубизне высоко над головой расплывчато-белые облака. Пламенели красные маки, желтели среди мрачного вереска одуванчики. Они решили немного посидеть, вдыхая запах разогретых солнцем трав; пчелы жужжали в тишине, сквозь которую к земле прорывалось веселое щебетание птиц; потом затрепетали крылья и низко над их головами пролетела куропатка. Они посмотрели друг другу в глаза и громко рассмеялись над собственным изумлением. На ходу они держались за руки, не больше, ибо их народ был целомудрен, а сам Хайдхин чувствовал себя стражем хрупкой неприкосновенности.

Путь их пролегал по краю крутого обрыва, что тянулся на север от самых ферм. По тропе они вышли через лес к берегу. Усыпанная дикими цветами трава росла у самой воды. Волны ворошили камешки, что старательно обкатывались тут с незапамятных времен, вдали они сверкали и искрились. На другой стороне пролива затемнял горизонт материк. Невдалеке, на скале, сушили на ветру крылья бакланы. Пролетел мимо аист, белый символ удачи и семейного благополучия.

Хайдхин задержал дыхание и вытянул руку.

– Смотри! – закричал он.

Эдх прищурилась, ослепленная блеском волн, и взглянула на север. Голос ее дрогнул:

– Что там?

– Корабль, – ответил он. – Движется в эту сторону. Большой-большой корабль.

– Нет, не может быть. Что там такое над ним?…

– Я слышал о таких штуках. Люди, которые бывали в других странах, иногда видели такие приспособления. Они ловят ветер, и тот толкает корабль вперед. Это римский корабль, Эдх, не иначе. Двинулся домой из Каупавика, а мы как раз вовремя, чтобы увидеть его!

Восхищенные, они смотрели на море, забыв обо всем. Судно, приближаясь, скользило по воде. Оно и в самом деле казалось великолепным. Черное с золотой кромкой, не длиннее большого северного судна, зато значительно шире; полнобрюхое, чтобы перевозить в себе несметные сокровища. На корабле имелась палуба, люди стояли высоко над трюмом. Их было очень много, достаточно, чтобы отбиться от любых грабителей. Форштевень загибался вверх и к корме, а там красовалась резная лебединая шея. Между ними располагался деревянный домик. Не весла перемещали этот корабль. На мощном столбе с поперечинами раздувалась громадных размеров ткань. Корабль двигался бесшумно, разрезая носом волны и оставляя буруны позади двойного руля.

– Конечно же, им покровительствует Найэрда, – выдохнула Эдх.

– Теперь понятно, как они смогли захватить полмира, – произнес потрясенный Хайдхин. – Кто сможет им противостоять?

Судно изменило курс, приблизилось к острову. Юноша и девушка увидели, что экипаж устремил взоры в их сторону. Они услышали громкие возгласы.

– Ой, мне кажется, они смотрят на нас, – поразилась Эдх. – Чего они хотят?

– Может быть… чтобы я присоединился к ним, – произнес Хайдхин. – Я слышал от путешественников, что римляне набирают себе местных, если у них не хватает людей из-за болезни или по какой другой причине.

Эдх бросила на него встревоженный взгляд.

– Ты поплыл бы с ними?

– Нет, никогда! – Ее пальцы крепче сжали его руку, и он в ответ погладил ее ладонь. – Но давай все-таки послушаем их, если они высадятся. Может быть, им надо еще что-нибудь и они хорошо заплатят за помощь. – Сердце его стучало.

Рея опустилась. То, что должно было служить якорем, хотя это был не камень, а крюк, вылетело на конце каната. Шлюпка волочилась на конце другого каната. Моряки подтащили ее к борту и сбросили веревочную лестницу. Несколько человек спустились и расселись на скамейках. Их товарищи подали им весла. Один поднялся и взмахнул отрезом прекрасной ткани, что он прихватил с собой.

– Он улыбается и машет рукой, – произнес Хайдхин. – Да, им что-то надо, и они надеются получить от нас помощь.

– Какой красивый у него плащ, – пробормотала Эдх. – Я думаю, Найэрда надевает одежду как раз из такой ткани, когда отправляется в гости к другим богам.

– Может быть, скоро она станет твоей.

– О, я не осмелюсь попросить.

– Эй, сюда! – гаркнул мужчина в шлюпке, самый крупный из них и рыжеволосый, несомненно уроженец Германии, толмач. Остальные были самого разного вида, некоторые с такой же светлой кожей, другие темнее Хайдхина. Римляне явно привлекли на свою сторону много всякого народа. На всех были надеты туники, не закрывавшие голых колен. Эдх вспыхнула и отвела взгляд от корабля, где многие разгуливали вообще без одежды.

– Не бойтесь, – крикнул германец. – У нас дело к вам.

Хайдхин тоже покраснел.

– Альваринги не знают страха, – выкрикнул он. Голос его сорвался, и он покраснел еще гуще.

Римляне гребли к берегу. Двое на берегу ждали, кровь стучала у них в висках. Шлюпка заскрипела по гальке, один из моряков выпрыгнул и закрепил ее. Тот, в плаще, повел остальных вверх по песку. Он все улыбался и улыбался.

Хайдхин тверже сжал свое копье.

– Эдх, – произнес он, – мне не нравится их вид. Лучше держаться подальше…

Но было поздно. Вожак выкрикнул приказ. Помощники рванулись вперед. Прежде чем Хайдхин успел поднять оружие, его схватили. Кто-то зашел сзади и сжал ему руки в борцовском захвате. Он вырывался с пронзительными криками. Короткой палкой, на которую он не обратил внимания – банда высадилась без оружия, имея при себе лишь ножи, – его ударили по затылку. Искусный удар, лишающий сознания без серьезных повреждений. Он свалился, и его связали. Эдх рванулась бежать. Какой-то моряк схватил ее за волосы. Присоединились еще двое. Они швырнули ее на траву. Она кричала и отбивалась ногами. Еще двое прижали ей ноги. Вожак, ухмыляясь, встал на колени между ее распростертых бедер. Из уголка его рта бежала слюна. Он задрал ей юбку.

– Вы, звери, дерьмо собачье, я вас всех перебью!.. – слабо закричал Хайдхин, преодолевая разламывающую череп боль. – Клянусь богами войны, не будет покоя вашей породе, покуда я жив. Ваш Ромабург сгорит.

Никто не слушал. Там, где лежала распятая Эдх, римляне лишь сменяли друг друга.

14

43 год от Рождества Христова.

Проследить путь Вагнио с момента его отплытия с Оланда оказалось нетрудно. Профессионализм и настойчивость быстро помогли им выяснить, что юноша с девушкой пришли к нему в дом из деревни, расположенной примерно на двадцать миль южнее. Но что случилось раньше? Следовало бы осторожно расспросить местных. Но вначале Эверард и Флорис собирались провести воздушную разведку в нескольких предыдущих месяцах. Чем больше они собрали бы предварительных данных, тем лучше. Вагнио вовсе не обязательно мог слышать о каком-нибудь событии, например об убийстве; возможно, семья могла замять такое дело. Или он и его люди не хотели откровенничать перед незнакомцем. Эверард просто не имел возможности заняться расспросами прежде, чем обстоятельства вынудили его переместиться из лагеря на морском берегу.

Оставив в укрытии лошадей и фургон, агенты вылетели вдвоем на двух темпороллерах. Методика поисков состояла в прыжках от точки к точке в определенном заранее пространственно-временном континууме. Если бы они обнаружили что-либо необычное, то установили бы более пристальное наблюдение в течение необходимого срока. Такой метод не гарантировал успеха, но все-таки это лучше, чем ничего. У них ведь не бесконечная жизнь, чтобы часть ее разбазаривать в здешней глуши.

В миле над деревней они прыгнули из середины лета на пару недель позже и повисли в безбрежной синеве. Воздух был слегка разрежен и холоден. Взгляд скользил над залитым солнцем Балтийским морем, холмами и лесами Швеции на западе, над Оландом, похожим на пеструю шерстяную ткань, над лугами, лесами, скалами и песком – но эти названия появятся у здешних мест лишь спустя много столетий.

Эверард повел сканером по дуге. Внезапно он замер.

– Есть! – закричал он в передатчик у ключицы. – В районе семи часов, видишь?

Флорис присвистнула.

– Да. Римский корабль, на якоре у берега? – Задумчиво: – Хотя скорее галло-римский, откуда-нибудь из Бордо или Болона. Они не имели постоянных торговых контактов со Скандинавией, ты сам знаешь, но в хрониках упоминается несколько официальных визитов и вояжей случайных предпринимателей в Данию и дальше. Добыча их потом проходила длинную цепь посредников. Особенно янтарь.

– Может быть, они как-то связаны с нашим делом. Давай проверим. – Эверард отрегулировал увеличение.

Флорис сделала это раньше и вскрикнула.

– Боже!.. – поразился Эверард.

Флорис ринулась вниз. Воздух засвистел позади нее.

– Стой, не сходи с ума! – закричал Эверард. – Вернись!

Флорис не слушала, в ушах у нее шумело, она забыла обо всем, кроме цели впереди. Вместе с ней вниз летел крик, похожий на клекот пикирующей хищной птицы или вопль разъяренной валькирии. Эверард ударил кулаком по панели управления, выругался с перекошенным лицом и, не в силах остановить Флорис, последовал за ней. Затем остановился на несколько сот футов выше, следя, чтобы солнце оставалось за спиной.

Мужчины, толпившиеся, чтобы понаблюдать за представлением или дождаться своей очереди, услышали. Задрав головы, они увидели мчащуюся на них Лошадь Смерти. Римляне взвыли и бросились врассыпную. Тот, что был на девушке, оторвался от нее, и, стоя на коленях, выхватил нож. Может быть, он собирался убить ее, может, это был лишь защитный рефлекс. Не важно. Ярко-синий энергетический луч ударил ему в лицо. Насильник скорчился в ногах Эдх.

Флорис развернула темпороллер. С высоты человеческого роста она выстрелила в следующего насильника. Сраженный, он вскрикнул и задергался на траве, словно перевернутый жук, – так показалось Эверарду. Флорис догнала третьего и чисто срезала его. Потом с минуту неподвижно сидела в седле. По ее лицу стекал смешанный со слезами пот, такой же холодный, как и руки. Она судорожно вздохнула, спрятала оружие и тихо опустилась возле Эдх.

«Что сделано, то сделано», – билась мысль в голове Эверарда.

Он быстро принял решение. До смерти перепуганные, оставшиеся в живых моряки убегали кто вдоль берега, кто к лесу. Двое, сохранившие каплю рассудка, плыли в сторону корабля, где тоже вскипела паника. Патрульный прикусил губу, потекла кровь.

– Ладно, – произнес он вслух бесцветным тоном. Перескакивая на роллере туда-сюда над местом трагедии и тщательно прицеливаясь, он убил всех, кто высадился на берег. Затем избавил от страданий раненого.

«Не думаю, что Флорис оставила его специально. Просто забыла».

Эверард вернулся на высоту в пятьдесят футов и остался ждать там, наблюдая с помощью сканера и усилителя за происходящим внизу.

Эдх села. Взгляд ее был затуманен, но она схватилась за юбку и одернула ее, закрыв окровавленные бедра. Связанный Хайдхин, извиваясь, полз к ней.

– Эдх, Эдх… – стонал он, но замер, когда между ними опустился темпороллер. – О, богиня-мстительница!..

Флорис соскочила с седла и, встав на колени рядом с Эдх, обняла девушку.

– Все кончилось, милая, – всхлипнула она. – Все будет хорошо. Такое никогда не повторится. Ты теперь свободна.

– Найэрда, – услышала она. – Матерь Всех, ты пришла.

– Бесполезно отрицать сейчас твою божественную сущность, – буркнул Эверард в приемник Флорис. – Выбирайся оттуда к чертовой матери, пока не наделала еще худших ошибок.

– Нет, – ответила женщина. – Ты не понимаешь. Я должна ее хоть немного успокоить.

Эверард онемел. Команда корабля торопливо ставила парус и поднимала якорь.

– Развяжите меня, – попросил Хайдхин. – Пустите к ней.

– Да нет, я понимаю, – произнес Эверард. – Но ради бога, давай побыстрей, хорошо?

Эдх приходила в себя, но в карих глазах застыло изумление.

– Чего ты хочешь от меня, Найэрда? – прошептала она. – Я принадлежу тебе. И всегда принадлежала.

– Покарай римлян, всех римлян! – выкрикнул Хайдхин. – Я заплачу тебе за это своей жизнью, если пожелаешь.

«Бедный парень, – думал Эверард. – Мы можем отнять у тебя жизнь в любой момент, если сочтем нужным. Но от тебя сейчас вряд ли можно ожидать, что ты правильно все воспримешь. И потом тоже. Без научной подготовки постхристианской Западной Европы… Для тебя боги реальны, и твой высший долг – это месть за причиненное зло».

Флорис гладила спутанные волосы Эдх. Свободной рукой она прижимала к себе дрожащую, пропахшую потом, слабую девушку.

– Я хочу тебе только добра, хочу, чтобы ты была счастлива, – говорила она. – Я люблю тебя.

– Ты спасла меня, – запинаясь, говорила Эдх, – потому… потому что я должна… Что я должна сделать?

– Послушай меня, Флорис, ради бога, – проговорил Эверард сквозь зубы. – Время расстыковалось, и сегодня его уже не поправить. Ты не сможешь. Промедлишь еще немного – и, клянусь, не будет ни книг Тацита «первого», ни, может статься, Тацита «второго». Мы не вписываемся в эти события, вот почему будущее в опасности. Оставь их!

Его партнерша окаменела.

– У тебя горе, Найэрда? – спросила Эдх с непосредственностью ребенка. – Что может тревожить тебя, богиню? Эти римляне осквернили твой мир?

Флорис закрыла глаза, открыла их и отстранилась от девушки.

– Это… из-за… твоей беды, моя ты милая, – произнесла она, поднимаясь. – Желаю тебе добра. Будь храброй, свободной от страха и горестей. Мы еще встретимся.

Затем Эверарду:

– Развязать Хайдхина?

– Не надо. Эдх возьмет нож и разрежет веревки. Он поможет ей вернуться в деревню.

– Правильно. Видимо, так будет лучше для них обоих. Насколько тут может быть что-то лучше.

Флорис оседлала темпороллер.

– Полагаю, нам следует просто подняться, а не исчезать из виду, – предложил Эверард. – Двинулись.

Он бросил последний взгляд вниз, чувствуя на себе неотрывные взгляды тех двоих. Корабль с раздутым парусом уже двигался на запад. Недосчитываясь нескольких моряков и, несомненно, двоих-троих офицеров, он может и не добраться до дома. Если все-таки доберется, команда, возможно, не захочет делиться увиденным. Вряд ли в такой рассказ поверят. С их стороны будет умнее придумать что-нибудь более достоверное. Конечно, любую историю могут принять за выдумку, за попытку скрыть мятеж. И если возникнет такое подозрение, их ждет мучительная смерть. Может, они решат не возвращаться домой и попытать счастья у германцев. Зная, что их судьба на ход истории не повлияет, Эверард решил, что ему абсолютно все равно, какова она.

15

70 год от Рождества Христова.

Солнце снова клонилось к закату, облака на западном краю стали золотисто-красного цвета. С востока небо становилось все глубже по мере того, как, словно прилив, накатывала на пустынные луга ночь. На безлесной вершине холма в Центральной Германии день еще держался, но трава была уже полна теней, а из неподвижного воздуха медленно уходило тепло.

Проверив лошадей, Джейн Флорис посидела возле выгоревшего пятна перед двумя палатками и принялась подготавливать дрова для костра. Они еще оставались, расколотые и сложенные с того раза, когда агенты Патруля пользовались этой стоянкой несколько дней тому назад, если за основу отсчета брать вращение планеты. Гудение и стук заставили ее вскочить на ноги. Эверард спрыгнул со своего роллера.

– Почему ты?… Я ждала тебя раньше, – почти робко произнесла она.

Эверард пожал широкими плечами.

– Я решил, что ты займешься делами по лагерю, пока я занимаюсь своими, – ответил он. – К тому же наступление ночи – самый удобный момент для возвращения. Есть я много не буду, но спать хочу ужасно. С ног валюсь. А ты?

Она отвела взгляд.

– Нет, рано еще. Я слишком возбуждена. – Проглотив комок в горле, она продолжала допытываться: – Где ты был? Приказал мне ждать, как только мы прибыли сюда, и пропал.

– Да, верно. Извини, не подумал. Но мне казалось, это очевидно.

– Я решила, что ты это специально.

Он затряс головой более энергично, чем можно было ожидать, исходя из его слов.

– Боже упаси. Хотя, признаюсь, у меня мелькнула мысль сделать как раз наоборот, избавить тебя от нотаций. Занялся же я тем, что махнул снова на Оланд после наступления темноты в… тот самый день. Ребятишки ушли, и никого вокруг не было, как я и надеялся. Я погрузил тела, одно за другим, отвез подальше и сбросил в море. Не самая приятная работенка, и я не хотел, чтобы ты принимала в ней участие.

Она метнула взгляд в его сторону.

– Почему?

– Разве непонятно? – хмыкнул он. – Сама подумай. Причина та же, по которой я пристрелил тех подонков, до которых не добралась ты: свести к минимуму влияние на местное население. У нас и без того слишком много переменных факторов. Я уверен, что они более или менее поверят Эдх и Хайдхину. На то они, черт побери, и живут в мире богов, демонов и колдовства. Вещественные доказательства или чье-то свидетельство повлияли бы на них гораздо сильнее, чем малосвязный рассказ.

– Понятно. – Она переплела руки, прижав их к груди. – Я действовала глупо и непрофессионально. Правда, меня не готовили специально для такой работы, но это, конечно же, не оправдание. Извини.

– Ну, скажем так, ты меня удивила, – глухо проговорил он. – Когда ты кинулась действовать, я на секунду опешил. А потом мне оставалось только одно. Не запутывать еще больше причинно-следственные связи и беречься, чтобы Хайдхин не увидел мое лицо и не узнал меня в Колонии в этом году. Можно было, конечно, перескочить немного в будущее, переодеться, сменить образ и вернуться в ту же минуту, но не стоит смертным видеть, как ссорятся боги: от этого может стать еще хуже. Оставалось только подыгрывать тебе.

– Извини, – произнесла она в отчаянии. – Я не могла удержаться. Там была Эдх, Веледа, которую я видела у лангобардов, – ни одна женщина не производила на меня большего впечатления – я знала ее, – а тут она была юной девушкой, и эти животные…

– Понятно. Безумный гнев и безграничная симпатия к жертве.

Флорис напряглась как натянутая струна. Сжав кулаки, она с вызовом посмотрела на Эверарда и сказала:

– Я объясняю, а не вымаливаю прощения. И я готова принять любое наказание от Патруля.

Несколько секунд он молчал, затем, криво улыбнувшись, ответил:

– Не будет никакого наказания, если ты добросовестно и со знанием дела продолжишь свою работу. А в этом я уверен. Как агент-оперативник, которому поручено это дело, я вправе самостоятельно принимать решения. Ты оправдана.

Она усиленно заморгала, потерла глаза запястьем и невольно вымолвила:

– Ты слишком добр ко мне. То, что мы работаем вместе…

– Эй, успокойся, – запротестовал он. – Да, ты превосходная напарница, но я бы не позволил этому факту повлиять на мое решение… Слишком повлиять. Здесь в зачет идет то, что ты показала себя первоклассным агентом, а таких всегда не хватает. Ну и самое главное, это не твоя вина.

– Что? – изумилась Флорис. – Я позволила эмоциям взять верх…

– При таких обстоятельствах это вовсе тебя не дискредитирует. Я совсем не уверен, что сам поступил бы иначе, ну, может быть, осторожнее; однако я не женщина. Меня не мучает совесть из-за этих подонков. Меня не радуют такие ситуации, как ты догадываешься, тем более когда у противника против меня никаких шансов. Но если уж обстоятельства вынуждают к этому, поверь, я сплю спокойно. – Эверард на мгновение замолчал. – Знаешь, когда я был зеленым юнцом, перед вступлением в Патруль, я выступал за смертную казнь за изнасилования, пока одна дама не высказала мысль, что тогда у подонка появляется причина убить свою жертву и почти не будет мотивов не делать этого. Чувства мои остались прежними. Если я правильно помню, в твоей цивилизованной Голландии двадцатого века проблему решают кастрацией преступника.

– Тем не менее я…

– Перестань, забудь про свое чувство вины. Ты что, какая-нибудь слабонервная дамочка? Давай отложим эмоции и подумаем о происшествии с точки зрения Патруля. Послушай. Я думаю, ты согласна, это были морские купцы, которые завершили свои дела на Оланде или еще где-нибудь и направлялись, скорее всего, домой. Они заметили на пустынном берегу Хайдхина с Эдх и решили воспользоваться случаем. Такое в Древнем мире происходило часто. Наверное, они не собирались сюда возвращаться или иметь дело с этим племенем, а может быть, решили, что о злодействе никто не узнает. Как бы там ни было, они схватили ребят. Если бы мы не вмешались, они увезли бы Хайдхина и продали в рабство. И Эдх тоже. Если бы не изуродовали настолько, что напоследок, ради развлечения, им оставалось бы только перерезать ей горло. Вот что могло случиться. Происшествие одно из тысяч подобных. Оно ни для кого не имеет значения, кроме самих жертв, да и те вскоре погибают, пропадают, забываются навеки.

Флорис сложила руки на груди. В ее глазах отражался убывающий свет.

– Вместо этого…

Эверард кивнул.

– Да, вместо этого появились мы. Нам придется навестить ее поселение через несколько лет после того, как она покинет свой дом. Поживем там некоторое время в качестве гостей, порасспрашиваем людей, познакомимся с ее народом. Тогда, может быть, мы поймем, как бедная маленькая Эдх стала ужасной Веледой.

Флорис поморщилась.

– Мне кажется, я и так понимаю, в общих чертах. Могу представить себя на ее месте. Она, скорей всего, была умнее и чувствительней большинства других, даже благочестивей, если такое можно сказать о язычниках. На нее обрушилось ужасное горе, страх, стыд, отчаяние; не только тело – душа ее была сломлена этим непереносимым грузом. И тут вдруг появляется настоящая богиня, поражает насильников и говорит с ней. Из глубины ада – к высотам славы… Но потом, потом! Осквернение, чувство униженности в такой ситуации никогда не покинет женщину, Мэнс. Ей тяжелее вдвойне, потому что в германском железном веке кровь, лоно священны для клана, а неверность жены карается жестокой смертью. Ее бы не стали винить, я полагаю, но это как отметина, а элемент сверхъестественности вызывал бы скорее страх, а не почтение. Языческие боги хитры и часто жестоки. Сомневаюсь, что Эдх и Хайдхин решились рассказать обо всем. Может быть, они вообще ничего не рассказали, и это тоже основа внутреннего конфликта.

Эверарду очень хотелось курить, но он не мог решиться подойти к роллеру и достать свою трубку. Флорис была сейчас слишком ранима. Она никогда раньше не называла его по имени, поскольку они старались избежать осложнений в отношениях. Скорее всего, она даже не заметила этого.

– Возможно, ты права, – согласился он. – Но тем не менее сверхъестественный случай произошел. Благодаря ему они остались живы и свободны. Над телом ее надругались, но над душой никто не властен. Почему-то она понадобилась богине. Должно быть, потому что у нее особое предназначение, она избрана для чего-то великого. Для чего только? Постоянно слыша подсказки Хайдхина, переполненного чувством мести… Да, в условиях их культуры это могло определить ее выбор. Ей предначертано вдохновлять людей, побуждать их драться, чтобы уничтожить Рим.

– На своем далеком острове она ничего не смогла бы сделать, – закончила эту мысль Флорис. – Не могла она больше и приспосабливаться к прежней жизни. И Эдх двинулась на запад, уверенная в покровительстве богини. Хайдхин вместе с нею. Вдвоем они наскребли достаточно товара, чтобы оплатить дорогу через море. То, что они видели и слышали в пути о делах римлян, подогревало их ненависть и уверенность в правоте своей миссии. Но я думаю: несмотря ни на что, он любил ее.

– Подозреваю, все еще любит. Примечательно и совершенно очевидно, что он никогда не был с ней близок.

– Это можно понять, – вздохнула Флорис. – Она – после пережитого, а он просто не решался посягнуть на избранницу богини. Я слышала, у него жена и двое детей у бруктеров.

– Да, верно. Ну что ж, мы выяснили, что, по иронии судьбы, наше расследование причин возмущения в потоке истории как раз их и вызвало. Честно говоря, такое происходит не впервые. Еще одна причина не мучить себя обвинениями, Джейн. Такие витки часто возникают не только от мощного толчка, но и от едва заметного движения. Наша задача – не допустить, чтобы они превратились в неуправляемый вихрь. Надо предотвращать события, которые ведут к появлению Тацита «второго», и неустанно поддерживать те, что описаны Тацитом «первым».

– Каким образом? – с отчаянием спросила она. – Решимся ли мы снова вмешиваться в историю? Может быть, обратиться за помощью к… данеллианам?

Эверард чуть улыбнулся.

– Ну, мне положение не кажется таким уж безнадежным. От нас ждут, что мы сами сделаем все необходимое, чтобы не расходовать жизненные сроки других агентов. Во-первых, как я уже говорил, полезно будет пожить на Оланде, изучая истоки характера Веледы. Потом вернемся в этот год к батавам, римлянам и… – словом, у меня есть кое-какие соображения, но я хочу обсудить их с тобой подробнее, и у тебя в этом плане будет ключевая роль.

– Надеюсь, я справлюсь.

Они постояли немного молча. Воздух становился холоднее. На холм вползала ночь. Солнечные цвета сменились серыми. Над ними зажглась вечерняя звезда.

Эверард услышал короткий вздох. Несмотря на сумерки, он заметил, что Флорис дрожит, и склонился над ней.

– Джейн, в чем дело? – спросил он, уже догадываясь.

Она посмотрела в темноту.

– Везде смерть, трагедии и горе…

– Такова история.

– Я знаю, знаю, но… Хоть жизнь среди фризов и закалила меня, но сегодня я убила людей, и я… я не смогу уснуть…

Он шагнул ближе и, положив руки ей на плечи, пробормотал что-то успокаивающее. Она повернулась и обняла его. Ему ничего не оставалось, как ответить тем же. Флорис подняла лицо, и Эверард поцеловал ее. Она сразу же ответила. На губах ее чувствовалась соль.

– О, Мэнс, да… да, пожалуйста… разве ты сам не хочешь забыться в эту ночь?

16

Морось все сыпалась с невидимого неба на землю, которую и так уже почти затопило. Видимости вскоре совсем не стало никакой: плоские поля, поблекшая трава, качающиеся на ветру голые деревья, сожженные развалины домов растворились в непроглядной мути. Одежда почти не защищала от пронизывающей холодом сырости. Северный ветер нес запах болот, над которыми он до того пронесся, морских волн за ними и движущейся с полюса зимы.

Эверард сгорбился в седле, поплотнее запахнувшись в плащ. С капюшона стекали капли воды. Лошадиные копыта с монотонным чмоканьем переступали по толстому слою грязи. А ведь это подъездная дорога к дому через хозяйские владения!

Впереди замаячило здание. Дом в слегка измененном средиземноморском стиле с черепичной крышей построил Берманд, когда он еще звался Цивилисом и был союзником и слугой Рима. Жена, как и положено, вела хозяйство, дети наполняли дом весельем. Теперь же он служил штабом Петиллию Цериалису. В портике стояли двое часовых. Как и те, что у въездных ворот, когда Эверард, подъехав к ступенькам, бросил поводья, они потребовали от патрульного назвать пароль.

– Я гот Эверард, – назвался он. – Генерал ждет меня.

Один из солдат бросил на товарища вопрошающий взгляд. Тот кивнул и произнес:

– Я получил приказ и даже сопровождал первого гонца.

«Последние остатки римской спеси?»

Солдат шмыгал носом и чихал. А первого, скорее всего, прислали на замену офицеру, лежащему сейчас в лихорадке и лязгающему зубами в бараке для больных. Эти двое были, похоже, из галлов, но и им пришлось несладко. Оружие и шлемы потускнели, килты промокли, руки посинели от холода, ввалившиеся щеки говорили о недостаточном питании.

– Проходи, – сказал второй легионер. – Мы позовем слугу, чтоб поставил в стойло твоего коня.

Эверард вошел в темную прихожую, где раб взял его плащ и нож. Несколько сонных воинов – одуревший от безделья штаб – уставились на него, и в их глазах промелькнула внезапная слабая надежда. Нашелся помощник, взявшийся проводить гостя до комнаты в южном крыле здания. Он постучал в дверь, услышал хриплое «открывай», повиновался и доложил:

– Господин, прибыл германский посланник.

– Впусти его, – прохрипел голос. – Оставь нас одних, но будь снаружи, на всякий случай.

Эверард вошел. Дверь за ним захлопнулась. Скудный свет едва просачивался в свинцово-серое окно. Повсюду на подставках стояли свечи. Сальные, а не стеариновые, они больше дымили и воняли. Углы комнаты заполняли тени, заползающие на стол с разбросанными свитками папируса. Кроме того, тут было два стула и сундук – видимо, с одеждой. Пехотный меч и ножны висели рядом на стене. Жаровня с углями согревала комнату, но воздух стоял тяжелый.

Цериалис сидел за столом в одной тунике и сандалиях – плотного телосложения человек с жестким квадратным лицом, чисто выбритым, с глубокими складками. Он внимательно оглядел вошедшего.

– Так ты гот Эверард? – сказал Цериалис вместо приветствия. – Посредник говорит, ты знаешь латынь. Надеюсь, он не обманул.

– Знаю.

«Трудновато будет, – подумал патрульный. – Не в моем характере пресмыкаться, но он может решить, что я слишком высокомерен, а он не собирается терпеть дерзости от какого-то проклятого Юпитером дикаря. Нервы у него, должно быть, на пределе, хотя это понятно».

– Генерал поступил весьма великодушно и мудро, приняв меня.

– Ладно, признаюсь, сейчас я готов выслушать даже христианина – лишь бы совет оказался дельным. А нет – так я бы с превеликим удовольствием распял его на кресте.

Эверард выказал удивление.

– Еврейская секта, – проворчал Цериалис. – Слышал об иудеях? Еще одна свора неблагодарных мятежников. Ну а ты, – насколько я понимаю, твое племя живет на востоке. Почему, провалиться мне в Тартар, ты ищешь себе забот в здешних местах?

– Я думал, генералу рассказали об этом. Я не враг ни вам, ни Цивилису. Я побывал в империи и во многих областях Германии. Так сложилось, что я даже знаком с Цивилисом и с некоторыми его приближенными. Они доверили мне говорить от их имени, потому что я человек посторонний, против которого вы ничего не имеете. А также потому, что, зная римские обычаи, я могу донести до них ваше слово ясным, неискаженным. Что касается лично меня, то я торговец, которому нравится вести дела в этих краях. Мирная жизнь приносит больше доходов, и, кроме того, я надеюсь получить что-нибудь за свои услуги.

Убеждать германцев было сложнее, но не намного. Мятежники тоже ослабли и потеряли решимость драться до конца. Готу можно было поручить лично встретиться с имперским командующим, что могло принести пользу, но никак не ухудшило бы теперешнего скверного положения. После того как гонцы передали предложение, легкость, с которой удалось договориться о встрече, удивила германцев. Эверард ожидал этого. Он лучше их знал из хроник Тацита и наблюдений с воздуха, как тяжело приходилось римлянам.

– Мне все это известно! – резко произнес Цериалис. – Они забыли упомянуть лишь о твоем интересе в этом деле. Хорошо, мы поговорим. Но предупреждаю: начнешь вилять, я сам вытолкаю тебя отсюда. Садись. Нет, налей нам сначала вина. С вином в этом лягушачьем болоте хоть не так паршиво.

Эверард наполнил два серебряных кубка вином из красивого стеклянного графина. Стул, на который он сел, был также весьма изящен, а вкус напитка – превосходен, хотя Эверард отдавал предпочтение менее сладким винам. Здесь, должно быть, все принадлежало Цивилису. Цивилизации.

«Никогда бы не стал восхищаться римлянами, но, кроме работорговли, налогов на крестьянский труд и садистских зрелищ, они принесли с собой еще многое другое. Высокая культура, процветание, широкое мировоззрение – эти ценности не вечны, но, когда прилив отступает, он оставляет разбросанные среди обломков книги, новые технологии, верования, идеи, воспоминания о том, что было раньше, – материал для потомков, который нужно ценить, беречь и использовать, строя новую жизнь. А из воспоминаний о прежней жизни остаются не только те, что связаны с элементарной борьбой за выживание».

– Так, значит, германцы готовы сдаться? – переспросил Цериалис.

– Прошу прощения у генерала, если мы неверно изложили свои мысли. Мы не сильны в латинском.

Цериалис стукнул кулаком по столу.

– Говорю тебе, прекрати ходить вокруг да около или убирайся вон! Ты принадлежишь к королевскому роду, происходящему от Меркурия. Во всяком случае, так себя держишь. Я тоже родственник императору, но он и я обыкновенные воины, которым досталось выполнять тяжелую работу. Так что пока нас здесь только двое, мы можем быть друг с другом откровенны.

Эверард рискнул улыбнуться.

– Как пожелаете, господин. Осмелюсь сказать, вы не совсем ошиблись относительно наших намерений. А раз так, почему бы вам не перейти к делу? Вожди, пославшие меня, не собираются идти в рабство. Но они хотели бы положить конец этой войне.

– Какие силы у них остались, чтобы ставить условия? Что у них за душой? Мы больше не видим перед собой настоящего войска. Последней попыткой Цивилиса, достойной упоминания, была морская операция этой осенью. Меня она не встревожила, а удивила: он еще трепыхается! Закончилась она для него неудачно, и он убрался за Рейн. С тех пор нам удалось разгромить его владения.

– Я отметил и ценю тот факт, что вы бережете его собственность.

Цериалис взорвался смехом.

– Конечно. Вбиваю клин между ним и остальными. Заставляю их задуматься, почему они должны проливать кровь и умирать ради его процветания. Я знаю, они уже сыты по горло. Ты пришел от группы родовых вождей, а не от него.

«Это верно, и ты довольно проницателен, парень».

– Связь несовершенна. Кроме того, мы, германцы, привыкли к независимости. Но это не значит, что меня послали, чтобы предать его.

Цериалис отхлебнул из кубка, отставил его в сторону и сказал:

– Хорошо, послушаем. Так что мне предлагают?

– Мир, как я говорил, – провозгласил Эверард. – Разве вы можете отказаться? У вас такие же трудности, как и у них. Вы говорите, что не видите больше вражеских войск. Это потому, что не продвигаетесь дальше. Вы завязли в опустошенной войной стране, где любая дорога похожа на трясину, ваши солдаты мерзнут, мокнут, голодают, валятся от болезней, приходят в отчаяние. Проблемы со снабжением ужасны и не улучшатся до тех пор, пока государство не восстановит силы после гражданской войны, которая продлится дольше, чем вы ожидаете. – («Хотел бы я процитировать знаменитую строку Стейнбека о мухах, одолевших мушиную липучку».) – Тем временем Берманд и Цивилис набирают солдат в Германии. Вы можете проиграть, Цериалис, как проиграл Вар в Тевтобургском лесу, с такими же далеко идущими последствиями. Лучше согласиться с условиями, которые дают вам шанс на достойный выход из войны. Надеюсь, я был достаточно откровенен?

Римлянин вспыхнул и сжал кулаки.

– Ты был на грани наглости. Мы не преподнесем такой подарок мятежникам. Мы не можем.

Эверард смягчил голос.

– Тем… от чьего имени я говорю, кажется… что вы в достаточной мере наказали их. Если батавы и их союзники вернутся к вассальной зависимости и успокоятся за рекой, разве это не совпадет с вашими целями? В обмен они просят не больше того, что должны гарантировать своим людям. Никаких казней и угонов в рабство, не забирать пленных для парадов или для арены. Вместо этого – амнистия для всех, в том числе и для Цивилиса. Возвращение родовых земель, тех, что захвачены. Разобраться со злоупотреблениями, которые привели к началу восстания. Это значит, по большей части, что надо пересмотреть налоги, ввести местное самоуправление, обеспечить свободную торговлю и положить конец насильственному призыву в армию. Согласившись с этим, вы получите столько добровольцев, сколько может понадобиться Риму.

– Немалый набор требований, – произнес Цериалис. – Не все решения в моей власти.

«Ага, – пронзила Эверарда радостная дрожь, – он не против того, чтобы обсудить их».

Он наклонился вперед.

– Генерал, вы в числе приближенных Веспасиана, за которого сражался и Цивилис. Император прислушается к вам. Говорят, он весьма трезвомыслящий человек, больше заинтересованный в результатах, чем в скоротечной славе победителя. Сенат… прислушается к воле императора. Вы сможете протолкнуть этот договор, генерал, если захотите, если попытаетесь. Вас будут вспоминать не как Вара, а как Германика.

Цериалис прищурил глаза.

– Для варвара ты слишком хорошо разбираешься в политике, – произнес он.

– Я много где побывал, господин, и многое видел.

«Ох, побывал, побывал. По всему миру поездил и в каких только веках не был! Совсем недавно посетил источник всех твоих несчастий, Цериалис».

Такое ощущение, словно это было очень давно, эта идиллия на Оланде, нет, на Эйне. Двадцать пять лет прошло по календарю. Хлавагаст и Видухад и большинство тех, кто был так гостеприимен, наверняка теперь мертвы. Кости их в земле, а имена постепенно забываются. Ушли вместе с ними и их боль, и недоумение от поступка детей, которых позвала в дорогу какая-то странная причина. Но для Эверарда и Флорис прошел всего лишь месяц с тех пор, как они распрощались с Лайкианом. Муж и жена, путешественники с юга, которые смогли перебраться через море вместе с лошадьми и хотели бы на время разбить свою палатку рядом с дружелюбной деревней… Необыкновенное событие, а значит, весьма занимательное, заставляло людей быть более разговорчивыми, чем когда-либо в их жизни. Но были и часы, проведенные наедине, в палатке или на воле в летних лугах… Но вскоре агентам Патруля снова пришлось заняться делами вплотную.

– К тому же у меня есть связи, – продолжил Эверард.

«Наука, данные архивов, координирующие компьютеры, эксперты Патруля Времени. И понимание, что именно эта конфигурация событий несет в себе разрушительный заряд. Мы определили случайный фактор, который вызвал перемены; теперь наша задача свести его влияние на нет».

– Хм, – произнес Цериалис. – Я бы с удовольствием послушал о твоих странствиях. – Он откашлялся. – Но это позже. Сегодня займемся делом. Я действительно хочу вытащить своих людей из грязи.

«Кажется, этот парень начинает мне нравиться. Чем-то он напоминает Джорджа Паттона. Да, мы, пожалуй, поладим».

Цериалис заговорил, взвешивая каждое слово.

– Расскажи об этом вождям, а потом передай Цивилису. Я вижу одно значительное препятствие. Ты говоришь о германцах за Рейном. Я не могу поверить, что он захочет и сможет увести войска, если они околдованы кем-то, кому достаточно свистнуть, чтобы поднять их снова.

– Только не он, уверяю вас, – отозвался Эверард. – При соблюдении предложенных условий мы получаем то, за что он бьется, или по крайней мере приемлемый компромисс. А кто еще может начать новую войну?

– Веледа, – жестко проговорил Цериалис.

– Прорицательница бруктеров?

– Ведьма. Ты знаешь, я подумывал нанести по ним удар только ради того, чтобы схватить ее. Но она исчезла в лесах.

– Если бы вам удалось задуманное, это было бы все равно что схватить осиное гнездо.

Цериалис кивнул.

– Каждый безумец от Рейна до Свебского моря схватился бы за оружие. – Он имел в виду Балтию и был прав. – Но это стоило бы сделать хотя бы ради моих внуков – остановить ее, не дать и дальше расплескивать свой яд. – Он вздохнул. – Если бы не она, все бы успокоилось. А так…

– Я убежден, – весомо произнес Эверард, – если Цивилису и его союзникам пообещают почетные условия, мы сможем уговорить ее призывать отныне к миру.

Цериалис вытаращил глаза.

– Ты уверен?

– Попробуйте, – сказал Эверард. – Поторгуйтесь с нею так же, как с вождями-мужчинами. Я смогу быть посредником между вами.

Цериалис покачал головой.

– Нельзя оставлять ее на свободе. Слишком опасно. За ней нужен глаз да глаз.

– Но не рука.

Цериалис моргнул, потом хохотнул.

– Ха! Понимаю, что ты имеешь в виду. У тебя дар забалтывать людей, Эверардус. Верно: если мы арестуем ее или сделаем нечто подобное, то получим новый всплеск восстания. Но что, если она спровоцирует нас на такие действия? Откуда нам знать, как она поведет себя дальше?

– Все будет в порядке, как только она примирится с Римом.

– Но чего стоит ее слово? Я знаю варваров. Переменчивы как ветер. – Очевидно, генерала не заботило, что эмиссар варваров может принять оскорбление и на свой счет. – По моим сведениям, она служит богине войны. А если Веледе придет в голову, что ее Беллона снова жаждет крови? У нас на руках будет еще одна Боадицея.

«Твое больное место, да?»

Эверард отхлебнул вина. Сладкий ароматный напиток теплой волной разлился по горлу, напоминая о лете, о южных землях и отвлекая от разыгравшейся снаружи непогоды.

– Давайте попытаемся, – предложил он. – Что вы теряете, обменявшись с ней посланиями? Я уверен, соглашение, которое всех устроит, возможно.

То ли из суеверности, то ли ради красного словца Цериалис ответил на удивление спокойно:

– Все будет зависеть от богини.

17

Над лесом тлел ранний закат. На фоне заходящего солнца сучья выглядели как черные кости. Под зеленоватым холодным небом, таким же холодным, как свистящий над землей ветер, отражали закатный багрянец лужи в полях и на пастбищах. Пролетели вороны. Хриплые крики слышались еще долго после того, как их поглотила тьма.

Крестьянин, таскавший сено от стога к дому, задрожал, но не от непогоды: он увидел проходящую мимо Вел-Эдх. Не то чтобы она таила зло на людей, но Вел-Эдх общалась с властителями и сейчас шла из святилища. Что она там услышала? Уже несколько месяцев никто не осмеливался заговорить с нею, как часто бывало раньше. Днем она бродила по своим владениям или сидела под деревом, размышляя в одиночестве. Такова была ее воля – но почему? Времена наступили мрачные, даже для бруктеров. Очень многие из них вернулись домой из земель батавов и фризов с рассказами о бедах и страданиях или не вернулись совсем. Неужто боги отвернулись от своей служительницы? Крестьянин пробормотал заклинание и ускорил шаг.

Вскоре перед глазами Веледы появились неясные очертания ее башни. Воин на страже отвел в сторону копье. Она кивнула и открыла дверь. В комнате у небольшого огня, скрестив ноги и соединив ладони, сидели двое рабов. Дым, ища выход, вился по комнате и ел глаза. Их дыхание смешивалось с этим тусклым при свете двух светильников туманом. Рабы вскочили на ноги.

– Желает ли госпожа есть или пить? – спросил мужчина.

Вел-Эдх покачала головой.

– Я иду спать.

– Мы будем охранять ваш сон, – произнесла девушка.

В этом не было нужды. Никто, кроме Хайдхина, не посмел бы непрошеным подняться по лестнице, но рабыня была новенькой. Она отдала госпоже один из светильников, и Вел-Эдх пошла наверх.

Сквозь окно, затянутое тщательно выскобленной пленкой из коровьей кишки, проникали остатки дневного света, горело пламя. Тем не менее верхнюю комнату заполняли густые тени, а вещи казались притаившимися троллями. Не желая еще забираться в постель, она поставила светильник на полку и, плотно запахнув одежду, села на свой высокий трехногий колдовской стул. Взгляд ее остановился на колышущихся тенях.

Внезапно в лицо дунуло порывом ветра, пол дрогнул от неожиданной тяжести. Эдх отшатнулась. Стул с грохотом отлетел к стене. У нее перехватило дыхание.

Из шара над стоящим перед ней рогатым предметом исходило мягкое сияние. Сзади располагались два седла – скрытый под железом бык Фрейра, и на нем богиня, забравшая у него этого зверя.

– Найэрда, о Найэрда!..

Джейн Флорис слезла с роллера и приняла величественную позу. В прошлый раз, застигнутая событиями врасплох, она была одета как обычная германская женщина железного века. Тогда это не имело значения, и, вне всякого сомнения, Эдх сохранила в памяти более впечатляющий образ. Но для этого визита она подготовилась как следует: великолепное платье, сверкающее белизной, играющие блеском драгоценности на поясе, сетчатый узор на серебряном нагрудном украшении, волосы под диадемой заплетены в янтарно-золотые косы.

– Не бойся, – заговорила Флорис на диалекте, которым Эдх пользовалась в детстве. – Но говори тише. Я вернулась, как обещала.

Эдх выпрямилась, прижала руки к груди, переводя дыхание. Ее глаза на аскетичном лице казались огромными. Капюшон сполз с головы, и на свету блеснули серебристые пряди. Несколько секунд она приходила в себя. Затем удивительно быстро ею овладело спокойствие – вернее, готовность принять все, что скажет богиня.

– Всегда знала, что ты должна появиться, – наконец заговорила она. – Я готова идти. – Затем добавила шепотом: – Давно готова.

– Идти? – спросила Флорис.

– Вниз, в царство мертвых. Ты проводишь меня во мрак и покой. – Затем на лице ее отразилось беспокойство. – Или нет?

Флорис напряглась.

– Жертва, которой я жду от тебя, труднее смерти.

Эдх помолчала, прежде чем ответить.

– Как пожелаешь, я не боюсь страданий.

– Я не причиню тебе зла! – торопливо произнесла Флорис, затем снова обрела должную суровость. – Ты много лет служила мне.

Эдх кивнула.

– С тех пор, как ты вернула меня к жизни.

Флорис не смогла сдержать вздоха.

– Боюсь, что к жизни ущербной, изломанной…

– Ты спасла меня не зря, я знаю. Ради всех остальных. Повсюду женщин насилуют, мужчин убивают, похищают детей, сажают на цепь свободных людей. Я должна была призывать к уничтожению Рима.

– Ты уже не совсем уверена в этом?

На ее ресницах заблестели слезы.

– Если я ошиблась, Найэрда, почему ты не остановила меня?

– Ты не ошиблась. Но, дитя, послушай… – Флорис протянула руки.

Словно и в самом деле маленькая девочка, Эдх взяла их в свои холодные и слегка дрожащие руки. Флорис глубоко вздохнула. Полились величественные слова:

– «Всему свое время, и время всякой вещи под небом: время рождаться, и время умирать; время насаждать, и время вырывать насаженное; время убивать, и время врачевать; время разрушать, и время строить; время плакать, и время смеяться; время сетовать, и время плясать; время разбрасывать камни, и время собирать камни; время обнимать, и время уклоняться от объятий; время искать, и время терять; время сберегать, и время бросать; время раздирать, и время сшивать; время молчать, и время говорить; время любить, и время ненавидеть; время войне, и время миру»[78].

Эдх с благоговением смотрела на нее.

– Я поняла тебя, богиня.

– Это старая мудрость, Эдх. Слушай дальше. Ты хорошо потрудилась, засеяла почву для меня, как я хотела. Но работа твоя не закончена. Теперь нужно собрать урожай.

– Как?

– Благодаря решимости, что ты пробудила в нем, народ в западных краях будет воевать за свои права, пока наконец римляне не вернут им отобранное. Но они, римляне, все еще боятся Веледы. До тех пор пока есть страх, что ты снова можешь призвать людей к войне с ними, они не решатся увести войска. Настало время для тебя от моего имени призвать людей к миру.

Эдх в восторге воскликнула:

– Тогда они уберутся вон? Мы избавимся от них?

– Нет. Они будут собирать налоги и оставят наместников, как раньше. – Флорис поспешно добавила: – Но они будут подчиняться закону, а жители на этой стороне Рейна получат прибыль благодаря торговле и законопорядку.

Эдх прикрыла глаза и закачала головой, сжав пальцы в кулаки.

– Не полная, не настоящая свобода? Мы останемся неотомщенные? Богиня, я не могу…

– Такова моя воля, – настойчиво сказала Флорис. – Повинуйся. – Она снова смягчила голос: – А для тебя, дитя мое, будет награда, новый дом в спокойном и удобном месте, где ты будешь заботиться о моем святилище, которое отныне станет святилищем мира.

– Нет, – уперлась Эдх. – Ты… ты должна знать – я дала клятву…

– Говори же! – воскликнула Флорис. И – спустя мгновение: – Объяснись наконец сама с собой.

Дрожащая, скованная женщина перед ней снова обрела равновесие. Эдх довелось пережить немало потрясений и бед, и ей легко удалось справиться с удивлением. Вскоре она заговорила – с едва заметной тоской:

– Да, наверное, я действительно никогда себя не понимала… – Она взяла себя в руки. – Мы с Хайдхином… он заставил меня поклясться, что я никогда не заговорю о мире, пока он жив и хоть один римлянин остается на земле германцев. Мы смешали нашу кровь в роще перед богами. Разве тебя там не было?

Нахмурясь, Флорис произнесла:

– Он не имел права.

– Хайдхин обратился к асам.

Флорис изобразила надменность.

– Я разберусь с асами. Ты свободна от клятвы.

– Хайдхин ни за что… Он был верен ей все эти годы. – Эдх на мгновение умолкла. – Ты хочешь, чтобы я вышвырнула его как собаку? Потому что он никогда не прекратит войну против римлян, что бы ни сделали с ним люди или вы, боги.

– Скажи ему, что исполняешь мою волю.

– Не знаю, не знаю! – вырвался вскрик из горла Эдх. Она рухнула на пол и спрятала лицо на коленях. Плечи ее затряслись. Флорис взглянула вверх. Потолочные балки и стропила терялись во тьме. Свет сквозь окно уже не прорывался, потихоньку вползал холод. Завывал ветер.

– Боюсь, что мы столкнулись с тяжелой задачей, – передала она субголосом. – Верность – самая высокая нравственная ценность, известная этим людям. Я не уверена, что Эдх может заставить себя нарушить обязательство. А если сможет, это ее сокрушит.

– Проку от нее в таком случае будет мало, – зазвучали у нее в голове английские слова Эверарда, – а нам нужен ее авторитет, чтобы все сработало как запланировано. Несчастная измученная женщина…

– Мы должны заставить Хайдхина освободить ее от этой клятвы. Надеюсь, он подчинится мне. Где он сейчас?

– Я только что проверял. Он у себя. – Они совсем недавно поставили «жучок» в его доме. – Мм, погоди, у него сейчас Берманд, он объезжает вождей за Рейном, как ты знаешь. Я подыщу другой день для твоего визита к нему.

– Нет, подожди. Это, наверное, подарок судьбы.

«Или мировые линии сближаются, стремясь обрести прежнее состояние?»

– Раз Берманд пытается подтолкнуть племена к новой попытке…

– Лучше не будем строить догадок насчет него. Неизвестно, как он себя поведет.

– Совершенно верно. Я не имею в виду прямое обращение к нему. Но если он увидит, что непримиримый Хайдхин внезапно переменился…

– Ну… хорошо. Рискованно все это, но решай сама, Джейн.

– Ш-ш-ш!

Эдх подняла голову. Слезы текли у нее по щекам, но она удерживалась от рыданий.

– Что мне делать? – спросила она погасшим голосом.

Флорис шагнула к ней, наклонилась, снова протянула руки. Она помогла ей подняться, обняла и постояла так с минуту, отдавая тепло своего тела. Затем, отступив назад, произнесла:

– У тебя чистая душа, Эдх. Тебе нет нужды предавать своего друга. Мы вместе придем к нему и поговорим. Он должен понять.

Надежда и страх смешались в одном вопросе:

– Мы вдвоем?

– Правильно ли это? – спросил Эверард. – Впрочем, я полагаю, ее присутствие поможет тебе.

– Любовь может быть такой же могучей силой, как и религия, Мэнс, – ответила Флорис. Потом обратилась к Эдх: – Давай садись на моего скакуна позади меня. Крепче держись за пояс.

– Священный бык! – выдохнула Эдх. – Или конь, который увезет меня в подземное царство?

– Нет, – ответила Флорис. – Но я ведь говорила, твой путь будет труднее, чем дорога в царство мертвых.

18

Огонь трещал и прыгал в канавке посреди зала в доме у Хайдхина. Дым не спешил подниматься к вентиляционной башенке, а стоял туманом, отравляя воздух, который пламя едва согревало. Его красные языки боролись с темнотой между балок и колонн. Тени наваливались на мужчин, сидящих на скамьях, и женщин, подносящих им питье. Большинство сидели молча. Хотя дом Хайдхина был так же великолепен, как многие королевские жилища, все знали, что радости в нем меньше, чем в избушке бедного поденщика. В этот вечер ее не было совсем. Снаружи свистел в сгущающихся сумерках ветер.

– Ничего из этого не выйдет, кроме предательства, – сказал наконец Хайдхин.

Сидящий рядом с ним Берманд медленно покачал поседевшей головой. Костер бросал кровавый отблеск на молочную белизну слепого глаза.

– Я уверен, что нет, – ответил он. – Эверард этот ой как непрост! Может, он и сумеет провернуть что-то.

– Лучшее, что он или кто-либо другой мог провернуть, – это принести от римлян отказ. Любое предложение означает лишь наше поражение. Тебе не следовало отправлять его.

– А как я мог его остановить? Сначала он переговорил с вождями племен, и это они послали его. Я же говорил тебе, что узнал обо всем только во время этой поездки.

Хайдхин скривил губы.

– Как они осмелились!

– У них есть право. – Голос Берманда звучал глухо и мрачно. – Они не нарушили клятву, вступив в переговоры с врагом. И знай я об этом раньше, я бы, наверное, не пытался остановить их. Они сыты войной по горло. Может быть, Эверард сумеет найти выход и дать им надежду. Я тоже смертельно устал.

– Я был о тебе лучшего мнения, – презрительно усмехнулся Хайдхин.

Берманд не выказал гнева; все-таки названый брат Вел-Эдх занимал достаточно высокое положение в их иерархии.

– Тебе легче, – терпеливо продолжал батав. – Твой дом не раскололся надвое. Сын моей сестры пал в битве против меня. Моя жена и вторая сестра взяты в заложницы в Колоне; я даже не знаю, живы ли они. Владения мои разорены. – Он уставился на рог с вином. – Что еще уготовили мне боги?

Хайдхин сидел так, будто копье проглотил.

– Даже если ты сдашься, – проговорил он, – я – никогда.

Раздался стук в дверь. Мужчина, сидящий ближе к ней, взял секиру и пошел открывать. В залу ворвался ветер; пламя встрепенулось и брызнуло искрами. Появившуюся в дверном проеме фигуру окутывал мрак.

Хайдхин вскочил.

– Эдх! – воскликнул он и направился к ней.

– Госпожа, – прошептал Берманд.

По всему залу прокатилось бормотание. Мужчины повскакивали на ноги. Отбросив капюшон, Эдх двинулась вдоль костровой канавки. Все заметили, что она бледна и взволнована, а взгляд ее устремлен куда-то в пространство.

– Как, как ты добралась сюда? – изумился Хайдхин. – И зачем?

Хайдхин, всегда такой сдержанный, выглядел потрясенным, и это многих обескуражило. Эдх остановилась.

– Я должна поговорить с тобой наедине, – промолвила она. В ее тихом голосе звучал зов судьбы. – Иди за мной. Один.

– Но… ты… зачем?…

– Иди за мной, Хайдхин. Важные известия. Остальные подождите здесь.

Вел-Эдх повернулась и направилась к выходу. Словно во сне, Хайдхин двинулся за ней. У входа его рука сама выхватила копье из груды оружия, оставленного у стены. Вместе они шагнули во мрак. Поеживаясь, один из мужчин тихонько пошел запереть дверь.

– Нет, не задвигай засов, – приказал ему Берманд. – Мы подождем здесь, как она велела, пока они не вернутся или пока не наступит утро.

Высоко над головой мигали первые звезды. Постройки чернели бесформенной массой. Эдх прокладывала путь со двора к открытой площадке позади него. Увядшая трава и встревоженные ветром лужи были в непроглядной тьме едва различимы. В стороне высился дуб, у которого Хайдхин приносил жертвы асам. Из-за него пробивался ровный белый свет. Хайдхин невольно остановился. Из его горла вырвался вскрик.

– Сегодня тебе нужна храбрость, – сказала Эдх. – Там богиня.

– Найэрда… она… вернулась?

– Да, прибыла в мою башню, а оттуда перенесла меня сюда. Пошли.

Эдх решительно двинулась дальше. Ее плащ трепетал на ветру, распущенные волосы развевались вокруг гордо поднятой головы. Хайдхин покрепче ухватил древко копья и последовал за ней.

Едва заметные в слабом сиянии, широко раскинулись кривые ветви дуба. Ветер со стуком сталкивал их друг с другом. Хлюпали под ногами мокрые опавшие листья. Они обошли ствол и увидели ее рядом с покрытым железным панцирем то ли быком, то ли конем.

– Богиня!.. – вымолвил Хайдхин и, упав на одно колено, склонил голову. Но когда он снова поднял ее, лицо выражало твердость. Если копье Хайдхина и дрожало, то лишь от дикой радости, рвущейся из груди.

– Теперь ты сама поведешь нас в бой?

Флорис устремила взгляд поверх его головы. Он стоял, гибкий и сильный, в темной одежде, с суровым и замкнутым лицом, несущим отметины долгих лет походной жизни; стальной наконечник его оружия сверкал в луче прожектора. Тень Хайдхина падала на Эдх.

– Нет, – произнесла Флорис. – Время войны миновало.

– Все римляне мертвы? Ты всех поразила? – Его голос дрожал от волнения.

Эдх отступила в сторону.

– Они живы, – ответила Флорис, – как будет жить и твой народ. Слишком много погибших в каждом племени, и у них тоже. Они хотят мира.

Левая рука Хайдхина присоединилась к правой, держащей копье.

– Я не хочу, – прохрипел он. – Богиня слышала мою клятву на берегу. Когда они будут убегать, я стану кусать их за пятки. Не будет им покоя ни днем ни ночью. Должен ли я посвящать тебе смерти моих врагов?

– Римляне останутся. Но они вернут народу его права. Этого будет достаточно.

Как громом пораженный, Хайдхин тряхнул головой. Он переводил взгляд с одной женщины на другую, затем прошептал:

– Богиня, Эдх, неужели вы обе отступаетесь? Не могу поверить.

Он словно бы не заметил, как Эдх потянулась к нему через разделяющий их ветреный мрак. Ее голос умолял:

– Батавы и остальные, они ведь не нашего племени. Мы уже достаточно для них сделали.

– Уверяю тебя, условия будут почетными, – сказала Флорис. – Твоя работа окончена. Ты получишь то, чему будет рад и сам Берманд. А Веледа должна известить всех, что боги требуют сложить оружие.

– Я и ты… мы клялись, Эдх. – В голосе Хайдхина слышалось удивление. – Никогда ни ты, ни я не прекратим войну, пока я жив, а римляне у власти. Мы поклялись и отдали земле нашу единую кровь.

– Ты освободишь ее от клятвы, – требовательно сказала Флорис. – Как это уже сделала я.

– Не могу. И не стану. – Пронизанные болью, его слова внезапно обрушились на Эдх. – Ты забыла, как эти собаки сделали тебя своей сучкой? Тебя больше не заботит собственная честь?

Эдх упала на колени, закрывшись руками.

– Нет! – закричала она. – Не надо, нет, нет!

Флорис шагнула к мужчине. В ночи над ними Эверард нацелил парализатор.

– Имей совесть, – произнесла она. – Не волк же ты, чтобы рвать зубами ту, кого любишь?

Хайдхин рванул одежду в стороны, обнажив грудь.

– Любовь, ненависть… Я человек и дал клятву асам.

– Поступай как знаешь, – сказала Флорис. – Только оставь мою Эдх. Помни, ты обязан мне жизнью.

Хайдхин поник. Привалясь к древку копья, Эдх скорчилась у его ног, а ветер бушевал вокруг, и, как под веревкой висельника, скрипело дерево.

Однако он тут же рассмеялся, расправил плечи и взглянул прямо в глаза Флорис.

– Ты права, богиня, – сказал он. – Да, я должен уйти.

Он опустил копье, схватил его обеими руками чуть ниже наконечника, всадил острие себе в горло и одним резким движением качнул лезвие из стороны в сторону.

Вопль Эдх перекрыл вскрик Флорис. Хайдхин рухнул на землю. Заблестела черная в ночи кровь. В предсмертной агонии он продолжал корчиться, из последних сил вцепившись пальцами в траву.

– Стой! – рявкнул Эверард. – Не пытайся спасти его. Эта проклятая воинственная культура – у него оставался только один выход.

Флорис не позаботилась ответить субголосом. Богиня вполне может петь на неизвестном языке, сопровождая душу в царство мертвых:

– Какой ужас!..

– Да, но подумай о каждом, кто останется жив, если мы все сделаем верно.

– Сможем ли мы теперь? Что подумает Берманд?

– Пускай думает. Прикажи Эдх не отвечать ни на какие вопросы. Ее появление здесь, за десяток миль от башни; этот человек, не захотевший положить конец жестокости, но убивший себя; Веледа, говорящая о мире, – вся эта таинственность прибавит ей весомости, скажется на убедительности ее речей, хотя, я думаю, люди и так придут к правильным выводам.

Хайдхин затих. Он словно даже стал меньше. Кровь растеклась вокруг и пропитала землю.

– Сначала нужно помочь Эдх, – сказала Флорис.

Она подошла к женщине, та поднялась и стояла будто окаменев. Платье и плащ Эдх были залиты кровью. Не обращая на это внимания, Флорис обняла ее.

– Ты свободна, – пробормотала она. – Он ценой своей жизни дал тебе свободу. Помни об этом.

– Да, – вымолвила Эдх, глядя в темноту.

– Теперь ты можешь провозглашать мир на земле. Ты должна.

– Да.

Флорис все не отпускала ее, отдавая свое тепло.

– Скажи мне как, – проговорила Эдх. – Объясни мне, что говорить. Мир опустел.

– Ох, дитя мое! – Дыхание Флорис терялось в седеющих волосах Веледы. – Храни добро в сердце. Я обещаю тебе новый дом, новую надежду. Хочешь услышать об этом? Это небольшой зеленый остров в море.

Жизнь понемногу возвращалась к Эдх.

– Спасибо. Ты так добра. Я сделаю все, что смогу… во имя Найэрды.

– Теперь пойдем, – предложила Флорис. – Я доставлю тебя обратно в твою башню. Усни. Сон облегчит твое горе. Потом подумай над тем, что ты будешь говорить вождям и королям. Когда они придут к тебе, передай им слово мира.

19

Свежий снег укрыл пепелища, служившие когда-то пристанищем людям. Там, где можжевельник сумел удержать снег в своей темной зелени, он и сам казался белым. Солнце, висящее над южным краем земли, отбрасывало на снег небесно-голубые тени. Тонкий лед на реке с наступлением дня таял, но все еще держался коркой в тростниковых зарослях по берегам, а отдельные льдинки не спеша плыли по течению в сторону севера. Темная полоска на восточном горизонте отмечала границу дикой местности.

Берманд со своими людьми ехал на запад. Копыта глухо стучали по промерзшей земле, восстанавливая старую дорожную колею. Дыхание паром вырывалось из ноздрей и окаймляло изморозью бороды. Морозно поблескивал металл. Всадники лишь изредка обменивались словами. Лохматые, в мехах и войлочных одеждах, они выбрались из леса и направились к реке.

Впереди показался остов деревянного моста, за ним торчащие из воды быки. На противоположном берегу виднелись такие же остатки. Работники, разобравшие середину моста, присоединились к легионерам, что выстроились на той стороне. Римлян прибыло так же мало, как и германцев. Латы их блестели, но килты и плащи были оборваны и в грязи. Плюмажи на командирских шлемах совсем потеряли цвет.

Берманд бросил поводья, спрыгнул с лошади и ступил на мост. Башмаки его застучали по настилу. Цериалис уже ждал. Добрый знак, ведь это Берманд попросил о переговорах – хотя это не имело теперь большого значения, потому что и так ясно было – переговоры будут.

У края своей половины моста Берманд остановился. Двое коренастых воинов пристально разглядывали друг друга через разделявшее их пространство. Под ними, неся свои воды к морю, клокотала река.

Римлянин расцепил ладони и поднял правую руку.

– Приветствую тебя, Цивилис, – произнес он. Привыкший обращаться к войску, он легко преодолевал голосом расстояние между ними.

– Приветствую тебя, Цериалис, – ответил Берманд столь же громко.

– Нам нужно обсудить условия, – произнес Цериалис. – Трудно это делать с предателем.

Он произнес эти слова уверенным, не терпящим возражения тоном, но Берманд воспринял их без обиды.

– Я не предатель, – спокойно ответил он на латинском. Затем подчеркнул, что встречается не с легатом Вителлия: Цериалис служил Веспасиану. И напомнил, что за долгие годы тогда, до войны, Берманд Батав, он же Клавдий Цивилис, оказал Риму немало услуг.

Часть III

Охотник по имени Гутерий часто ходил на охоту в дикий лес, так как был беден и участок имел не слишком урожайный. Прекрасным осенним днем, вооруженный луком и копьем, он отправился в лес. Гутерий не рассчитывал на крупную дичь, которая стала редкой и пугливой. Он собирался на ночь поставить ловушки для белок и зайцев, а затем двинуться дальше, в надежде подбить, может быть, глухаря. Хотя он был готов и к тому, что ничего стоящего ему не попадется.

Путь охотника лежал в обход залива. Прибой яростно колотился о прибрежные скалы, и белые барашки волн теснились на поверхности, несмотря на то что наступил отлив. Какая-то старая женщина шла по берегу, наклоняясь и выискивая, что море выбросило на берег: раскрытые раковины или дохлую рыбу, не слишком порченную. Беззубая, с узловатыми слабыми пальцами, она двигалась так, словно каждый шаг причинял ей боль. Рваную одежду трепал резкий ветер.

– Добрый день, – поздоровался Гутерий. – Как жизнь?

– Совсем плохо, – ответила старуха. – Боюсь, если ничего не найду пожевать, не смогу и до дома доковылять.

– Да, плохи твои дела, – сказал Гутерий и достал из сумки хлеб и сыр, что прихватил для себя из дому. – Возьми половину.

– У тебя доброе сердце, – произнесла старуха дрожащим голосом.

– Я не забыл свою мать, – объяснил охотник, – и почитаю Нехаленнию.

– А не мог бы ты отдать мне весь хлеб и сыр? – спросила она. – Ты молодой и сильный.

– Нет, силу мне надо беречь, если я хочу прокормить жену и детей, – сказал Гутерий. – Скажи спасибо за то, что я поделился с тобой.

– Я благодарна тебе, – отозвалась старушка. – Тебя ждет награда. Но раз ты пожадничал, сначала хлебнешь страданий.

– Замолчи! – воскликнул Гутерий и торопливо пошел прочь от дурных предсказаний.

Войдя в лес, он зашагал по хорошо знакомым тропам. Внезапно из-за кустов выпрыгнул олень. Могучее животное снежно-белого цвета и размером почти с лося. Рога его ветвились, как крона старого дуба.

– Ого-го-го! – воскликнул Гутерий. Он метнул копье, но промахнулся. Олень не кинулся прочь. Он остановился перед Гутерием – светлое пятно на фоне лесного сумрака. Охотник схватил лук, натянул тетиву и выпустил стрелу. Услышав звон тетивы, олень сорвался с места, но быстрее, чем человек. Однако стрелы своей Гутерий не нашел. Он решил, что, может быть, стрела попала в цель и он сумеет добить раненого зверя. Подобрав копье, охотник пустился в погоню.

Преследование все продолжалось и продолжалось, уводя человека вглубь дикого леса. Белое пятно оленя не пропадало из виду. Каким-то чудом Гутерий не уставал бежать, дыхание не перехватывало, он бежал без отдыха, опьянев от погони и забыв обо всем.

Солнце село. Опустились сумерки. Как только дневной свет померк, олень резко прибавил прыти и исчез из виду. Зашумел в ветвях деревьев ветер. Гутерию, вконец обессиленному усталостью, голодом и жаждой, пришлось остановиться, и тут он обнаружил, что заблудился.

«Неужто старая карга и в самом деле прокляла меня?» – подумал он.

Страх холоднее наступающей ночи пронзил его душу. Он завернулся в одеяло, которое прихватил с собой, и пролежал, не смыкая глаз, до самого рассвета.

Весь следующий день он бродил вокруг, не находя ни одной знакомой приметы. В самом деле, в жуткий уголок леса его занесло. Ни единого зверька не пробегало в траве, птицы не подавали голоса из крон деревьев, лишь ветер свистел в ветвях и ворошил увядшие листья. Не росли здесь ни грибы, ни ягоды, ни орехи, только мох на рухнувших стволах и бесформенных камнях. Тучи закрыли солнце, по которому он мог бы определить направление движения. В отчаянии Гутерий метался по лесу.

Ближе к ночи он нашел ручей, бросился на живот и утолил мучившую его жажду. Это придало ему сил, и он огляделся по сторонам. Гутерий оказался на поляне, откуда виден был клочок неба, свободный от туч. На фиолетово-синем фоне сияла вечерняя звезда.

– Нехаленния, – взмолился он, – пожалей меня. Тебе я предлагаю то, что должен был отдать без колебаний.

У него так пересохло во рту, что он не мог есть. Охотник разбросал остатки пищи под деревьями для зверья, которому она может пригодиться. Тут же у ручья он и уснул.

Ночью разразилась жестокая буря. Деревья скрипели и стонали. Ветер разбрасывал сломанные ветки. Дождь лил как из ведра. Гутерий брел вслепую в поисках укрытия. Вдруг он наткнулся на дерево и обнаружил, что оно с дуплом. В нем и провел он остаток ночи.

Наступило спокойное солнечное утро. Капли дождя бесчисленными жемчужинами сверкали на ветвях и во мху. Над головой прошелестели крылья. Только Гутерий размял занемевшее тело, как к нему с лаем подбежала какая-то собака. Не дворняжка, а настоящая охотничья собака, высокая, серая. Радость пробудилась в человеке.

– Чья же ты? – спросил он. – Веди меня к своему хозяину.

Собака повернулась и затрусила прочь. Гутерий последовал за ней. Вскоре они вышли на звериную тропу и двинулись дальше. Но примет, указывающих на близость людей, видно не было. В нем просыпалась догадка.

– Ты принадлежишь Нехаленнии, – осмелился он произнести. – Она послала тебя проводить меня домой или хотя бы к ягодным кустам или орешнику, где я мог бы утолить голод. Как я благодарен богине!

Пес ничего не ответил, только перебирал лапами. Они двигались дальше, но ни ягод, ни орешника не попадалось. Наконец лес кончился. Охотник услышал шум морских волн и почувствовал в порывах ветра вкус соли. Собака прыгнула в сторону и пропала среди теней. Дальше, должно быть, нужно было идти одному. Как ни измучен был Гутерий, душа его наполнилась радостью, так как он знал, что, двигаясь вдоль берега на юг, придет в рыбацкий поселок, где жили его родственники.

На берегу он остановился в удивлении. Среди камней лежал корабль, выброшенный штормом на берег, разбитый, уже непригодный для плаванья, хотя и не полностью разрушенный. Команда осталась цела. Моряки печально сидели возле останков корабля, так как, будучи из других земель, они ничего не знали об этом побережье.

Гутерий подошел ближе и осознал их отчаянное положение. Знаками он попытался объяснить, что может стать их проводником. Моряки накормили охотника и, оставив несколько человек охранять корабль, отправились с ним, захватив кое-какие припасы.

Таким образом Гутерий получил обещанную награду, ибо корабль вез богатый товар, а прокуратор, правящий в этих местах, постановил, что любой, кто спасет команду, должен получить значительную часть груза. Гутерий решил, что та старая женщина и была самой Нехаленнией.

Поскольку Нехаленния – богиня торговли и мореплавания, он вложил свои средства в судно, которое регулярно ходило в Британию. Кораблю всегда везло с погодой и попутным ветром, а перевозимые товары оказались выгодными. Вскоре Гутерий разбогател.

В знак благодарности он воздвиг алтарь Нехаленнии, на который после каждого вояжа возлагал богатые дары; а когда он видел, как впереди сияет вечерняя или утренняя звезда, он низко кланялся, потому что звезды тоже принадлежат Нехаленнии.

И деревья ей принадлежат, виноградники и фрукты. Ей принадлежит море и корабли, что бороздят его просторы. От нее зависит процветание смертных и мир между ними.

20

– Я только что получила твое письмо, – говорила Флорис в телефонную трубку. – О да, Мэнс, приходи, как только сможешь.

Эверард не стал терять время на авиаперелет. Он сунул в карман паспорт и рванул сразу из нью-йоркской штаб-квартиры Патруля в амстердамскую. Здесь он обменял доллары на гульдены и взял машину, чтобы добраться до квартиры Флорис.

Он вошел, и они обнялись. Поцелуй Джейн был скорее дружеским, чем страстным, и длился недолго. Эверард не совсем понимал, удивило его это или нет, разочарован он или обрадован.

– Привет, привет, – выдохнула она ему в ухо. – Давно не виделись.

Гибкое тело еще мгновение прижималось к нему, затем быстро отстранилось. Пульс Эверарда успокоился.

– Ты выглядишь, как всегда, великолепно, – сказал он. Что правда, то правда. Короткое черное платье обтягивало высокую стройную фигуру и оттеняло янтарные, заплетенные в косы волосы. Единственным драгоценным украшением была серебряная брошь в виде альбатроса, приколотая над левой грудью. Уж не в его ли честь? На ее губах играла сдержанная улыбка.

– Спасибо. Но приглядись получше: я очень устала и хоть сейчас готова взять отпуск.

В бирюзовых глазах мелькнула неуверенность.

«Чему еще она была свидетельницей с тех пор, как мы распрощались? – подумал он. – О чем мне не рассказали, не желая тревожить попусту?»

– Я понимаю. Отпуск был бы для тебя сейчас очень кстати. Ведь ты работала за десятерых. Мне, конечно, следовало остаться и помочь…

Она покачала головой.

– Нет. Я понимала это тогда и понимаю сейчас. Кризис миновал, и агенту-оперативнику начальство всегда найдет лучшее применение. У тебя достаточно власти, и ты мог бы остаться для завершения операции, но твое время стараются не расходовать на рутинную работу. – Она опять улыбнулась. – Старый работяга Мэнс.

«Тогда как тебе, специалисту, который действительно знает это тысячелетие, приходится доводить работу до конца. Да, с помощью коллег и новых переведенных к тебе сотрудников, переобученных для тех условий, – но за все отвечала ты. Тебе надо было убедиться, что события пошли так, как зафиксировано у Тацита „первого“; что не возникло сбоев здесь и там, теперь и тогда; что история вышла наконец из нестабильной пространственно-временной зоны и теперь может быть предоставлена своему естественному ходу. Отпуск свой ты точно заслужила».

– Как долго ты оставалась в деле?

– С семидесятого по девяносто пятый год. Конечно, я перемещалась во времени, так что в моей мировой линии это заняло… что-то около года. А ты, Мэнс? Чем занимался ты?

– В основном ничем, кроме восстановления здоровья, – признался он. – Я знал, что ты должна вернуться на этой неделе из-за своих родителей и своей легенды в этом времени, так что сразу переместился сюда, выждал несколько дней, потом написал тебе.

«Правильно ли я поступил, возвращаясь к прежнему? Я ведь, пожалуй, менее чувствителен, и случившиеся события мучают меня не в такой степени. А потом, ты пробыла там дольше».

Джейн, похоже, поняла, о чем он думает.

– Ах ты, мой хороший. – Коротко рассмеявшись, она схватила его за руки. – Но что же мы здесь стоим? Пошли, устроимся поудобнее.

Они прошли в комнату, полную картин и книг. Джейн сервировала низкий столик, приготовила кофе, хлебцы, достала шотландское виски – она знала, что он любит, – да, «Гленливет», как раз его любимое, хотя Эверард не помнил, когда упоминал при ней эту марку. Бок о бок они сели на диван. Джейн откинулась назад и потянулась.

– Как хорошо-то! – промурлыкала она. – Нет, просто великолепно! Я снова учусь ценить свой родной век.

«Действительно ли она так спокойна, или это притворство? Сам я почему-то чувствую себя неловко».

Эверард сидел на краю дивана. Он разлил кофе и плеснул себе виски. На его вопрошающий взгляд Джейн отрицательно качнула головой и взяла свою чашку.

– Для меня еще слишком рано, – сказала она.

– Ладно тебе, я же не собирался уничтожать всю бутылку, – заверил он. – Давай отвлечемся от дел, поговорим и, может быть, потом где-нибудь пообедаем вместе. Как насчет того прелестного карибского ресторанчика? Хотя, если хочешь, я просто опустошу твой холодильник.

– А потом? – тихо спросила она.

– Ну, э-э-э… – Он почувствовал, как кровь прихлынула к щекам.

– Ты понимаешь, почему я должна сохранять голову ясной?

– Джейн, ты что, думаешь, я…

– Нет, конечно нет. Ты достойный человек. Иногда это тебе даже вредит. – Она положила руку ему на колено. – Давай, как ты предложил, поговорим.

И убрала руку прежде, чем он успел обнять ее. Сквозь открытое окно проникало нежное дуновение весны. Шум уличного движения напоминал отдаленный прибой.

– Бесполезно изображать веселье, – произнесла она спустя какое-то время.

– Пожалуй. Можем сразу перейти на серьезный лад.

Странно, но Эверард почувствовал себя немного свободнее. Он откинулся на спинку дивана, держа в руке виски и наслаждаясь ароматом не меньше, чем вкусом.

– Что ты будешь делать дальше, Мэнс?

– Кто знает? Проблем всегда хватает. – Он повернулся и посмотрел на нее. – Я хочу услышать о твоих делах. Надо полагать, все закончилось успешно? Меня бы проинформировали, если бы что-то пошло не так.

– Ты имеешь в виду – если бы всплыло что-нибудь вроде новых экземпляров Тацита «второго»?

– Нет. Тот манускрипт сохранился в единственном экземпляре, и, какие бы выводы ни делал из него Патруль, это теперь всего лишь курьез.

Он почувствовал, как она вздрогнула.

– Объект, появившийся неизвестно откуда, изготовленный из ничего и неизвестно зачем. Что за ужасная вселенная! Лучше бы и не знать о вариантной реальности. Иногда я жалею, что меня завербовали.

– В определенных обстоятельствах это бывает, я знаю. – Он хотел поцелуями удалить горечь с ее губ.

«Попытаться? Или не стоит?»

– Да, ты прав. – Она подняла светловолосую голову, голос ее дрожал. – Но потом я вспоминаю об исследованиях, открытиях, о помощи людям и снова радуюсь.

– Вот и умница. Ну, расскажи мне о своих приключениях. – («К самому главному вопросу нужен постепенный подход».) – Я не просматривал твой доклад, потому что хотел услышать обо всем непосредственно от тебя.

Она снова упала духом.

– Уж лучше бы ты посмотрел доклад, если тебе интересно, – сказала она, глядя на фотографию Сетевой туманности на противоположной стороне.

– Что?… Тебе трудно говорить об этом?

– Да.

– Но ты добилась успеха. Ты обезопасила историю и естественный порядок вещей.

– Лишь отчасти. И на время.

– Большего от человека и требовать нельзя, Джейн.

– Я знаю.

– Мы пропустим детали. – («В самом ли деле они были так кровавы? По-моему, реконструкция прошла довольно гладко и германским племенам неплохо жилось в империи, пока она не начала разваливаться».) – Но хоть о чем-то ты мне можешь рассказать? О людях, с которыми мы встречались, о Берманде?

В голосе Флорис прибавилось веселья.

– Он был прощен, как и другие. Жена и сестра вернулись к нему целыми и невредимыми. Он удалился в свое поместье в Батавии, где закончил свои дни в скромном достатке, где-то на уровне среднего чиновника. Римляне, однако, уважали его и часто советовались с ним. Цериалис стал правителем Британии, где завоевал земли бригантов. Тесть Тацита Агрикола служил под его началом, и, как ты помнишь, историк отзывался о нем неплохо. Классик…

– Пока не важно, – прервал ее Эверард. – Что с Веледой? С Эдх?

– Ах да. После той встречи на мосту ее имя исчезает из хроник. Полных хроник, восстановленных путешественниками во времени.

– Я помню. Что произошло? Она умерла?

– Только через двадцать лет. В необыкновенно старом возрасте для той эпохи. – Флорис помрачнела. Опять грусть коснулась ее души? – Странно. Ты не думаешь, что ее судьба должна была бы заинтересовать Тацита в достаточной мере, чтобы упомянуть о ней?

– Нет, если она была всеми забыта.

– Не совсем так. Может быть, я сама вносила перемены в прошлое? Когда я доложила о своих сомнениях, мне приказали действовать дальше и сказали, что это и есть естественный ход истории.

– Тогда все в порядке. Не беспокойся. Возможно, история Веледы была всего лишь незначительным всплеском в причинно-следственной цепочке событий. Если так, то она не играет важной роли в истории. Такие вещи случаются и обычно не оставляют серьезных последствий. Тацит мог и не знать о ее судьбе или потерять к ней интерес, после того как она перестала быть политической силой. Так ведь и произошло на самом деле?

– В некотором роде. Хотя… Та программа, что я обдумала и предложила, а Патруль одобрил, пришла мне в голову благодаря опыту, который я накопила задолго до того, как узнала о существовании Патруля. Я ободряла Эдх, предсказывала, что она должна делать, заранее готовила обстоятельства, наблюдала за ней и появлялась, когда она нуждалась в своей богине. – Эверард опять заметил, как помрачнела Флорис. – Будущее перекраивало собственное прошлое. Надеюсь, в дальнейшем мне в таких экспериментах участвовать не придется. Не то чтобы все это было так ужасно. Нет, оно того стоило. Я чувствовала, что не зря живу на свете. Но… – Она умолкла.

– Страшновато, – помог Эверард. – Со мной такое было.

– Да, – тихо сказала она. – И у тебя есть собственные секреты.

– От Патруля нет.

– От тех, о ком ты заботишься. Вещи, о которых тебе больно говорить, а им непереносимо слушать.

«Близко, слишком близко».

– Ну ладно, так что Эдх? Я полагаю, ты пыталась сделать ее как можно более счастливой. – Эверард выждал. – Уверен в этом.

– Был ты когда-нибудь на острове Валхерен? – спросила Флорис.

– Мм, нет. Это где-то рядом с бельгийской границей? Подожди. Я смутно вспоминаю, ты говорила однажды об археологических находках из тех мест.

– Да. В основном камни с латинскими надписями второго-третьего веков. Благодарственные подношения, обычно за удачное морское путешествие в Британию и за благополучное возвращение. Богиня, которой они предназначались, имела храм в одном из портов Северного моря. На некоторых камнях она изображена вместе с кораблем или собакой, часто с рогом изобилия в окружении фруктов и колосьев. Имя ее Нехаленния.

– Очень важный культ – по крайней мере, в том краю.

– Она выполняла все, что положено богам: давала мужество и знание, делала людей немного добрее, чем они могли бы быть в противном случае, а иногда открывала им глаза на красоту.

– Подожди! – Эверард выпрямился. Мурашки побежали у него по спине и затылку. – Это богиня Веледы…

– Древняя нордическая богиня морей и плодородия Нертус, Найэрда, Нерда, Нерха – множество различных вариантов имени. Веледа сотворила из нее мстительное божество войны под влиянием Хайдхина.

Эверард довольно долго смотрел на Флорис, прежде чем сказал:

– А ты убедила Веледу снова провозгласить ее мирной богиней и переместила на юг. Это просто гениально!.. Великолепная операция! Не припомню, чтобы я слышал о чем-то подобном.

Глаза ее опустились.

– Нет, на самом деле это не так. Потенциал уже был заложен в самой Эдх. Удивительная женщина. Чего бы она могла достичь в более благоприятное время?… На Валхерене богиню звали Неха. Культ ее почти совсем угас, несмотря на божественное покровительство сельскому хозяйству и рыболовству. Хотя охотничьи дела ассоциировались с ней с первобытных времен. Прибыла Веледа, оживила культ, внесла новые элементы, соответствующие цивилизации, которая переменила жизнь ее народа. Они начали произносить имя богини с латинским послеслогом, Неха Леннис, то есть Неха Добрая. Со временем оно превратилось в имя Нехаленния.

– Должно быть, богиня играла у них важную роль, раз ей поклонялись и столетия спустя.

– По-видимому, так. Когда-нибудь я хотела бы отследить ее историю, если Патруль позволит использовать на это несколько лет моей жизни. – Флорис вздохнула. – В конце концов империя, конечно, рухнула. Франки и саксы смели все на своем пути, а когда возник новый мировой порядок, он уже стал христианским. Но мне хотелось бы думать, что от культа Нехаленнии многое сохранилось.

Эверард согласился.

– Мне тоже, после того, что ты рассказала. Это могло пойти на пользу людям. Многие средневековые святые произошли от языческих богов, а те, что были историческими личностями, часто имели черты древних богов как в фольклоре, так и в церковных летописях. Костры в середине лета все еще разжигают, хотя теперь уже в честь святого Иоанна. Святой Олаф бьется с троллями и чудовищами, как до него Тор. Даже Дева Мария имеет черты Исиды, и, смею предположить, несколько легенд о ней были первоначально местными мифами… – Он оборвал себя. – Впрочем, тебе это известно. Все нити уходят в глубь веков. Как жила Эдх?

Флорис смотрела мимо него, словно все мысли ее были в прошлом. Затем медленно заговорила:

– Старость Эдх встретила, окруженная почетом. Замуж она так и не вышла, но все относились к ней как к матери. Остров был низкий, на нем строили корабли, как и на острове ее детства, а храм Нехаленнии стоял на берегу ее любимого моря. Я думаю – точно сказать не могу, ибо что богиня может прочитать в сердце смертного? – но я думаю, она… обрела наконец покой. О том ли я говорю? Конечно, когда она умирала… – голос ее дрогнул, – когда она лежала на смертном одре… – Флорис попыталась сдержать слезы и не смогла.

Эверард обнял ее, положив голову себе на плечо, и погладил косы. Пальцы ее вцепились в рукава его рубашки.

– Успокойся, девочка, успокойся, – прошептал он. – От некоторых воспоминаний всегда больно. Ты пришла к ней в ее последний час?

– Да, – всхлипывала она у него на плече. – А как же иначе?

– Правильно. Иначе ты поступить не могла. Ты облегчила ей уход. Что здесь плохого?

– Она… она просила – а я обещала… – Флорис зарыдала.

– Жизнь после смерти, – понял Эверард. – Жизнь с тобой, навечно в морском доме Найэрды. И она ушла во мрак счастливой.

Флорис оторвалась от него.

– Это была ложь! – выкрикнула она, вскочила на ноги, задев столик, и заходила по комнате. Она то сжимала руками плечи, то била кулаком по раскрытой ладони. – Все эти годы были сплошной ложью, фокусом, я использовала ее! А она в меня верила!

Эверард решил, что ему лучше оставаться на месте, и налил себе еще немного виски.

– Успокойся, Джейн, – уговаривал он. – Ты должна была это делать ради сохранения всего мира. Но ты выполняла свой долг с любовью. И ты дала Эдх все, чего она могла пожелать.

– Bedriegerij – все фальшь, все пустота, – как и большая часть того, что я делала.

Эверард проглотил бархатный комок огня.

– Послушай, я довольно хорошо тебя изучил. Ты самый честный человек из всех, кого я знаю. Слишком честный, сказать по правде. К тому же ты очень добра по натуре, что еще более важно. Однако, уверяю тебя, искренность не самая главная добродетель на свете. Джейн, ты ошибаешься, воображая, что тебе нет прощения. Но в любом случае тебе надо жить дальше. Призови на помощь благоразумие и перестань себя мучить.

Всхлипывая и вытирая слезы, она остановилась напротив него и заговорила, постепенно успокаиваясь:

– Да, я… понимаю. Я думала об этом… несколько дней… прежде чем обратиться в Патруль. И все-таки я не могу избавиться от своих мыслей. Ты прав, это было необходимо, и я знаю, как много людей живут мифами, а многие мифы созданы искусственно. Прости меня за эту сцену. Для меня Веледа умирала на руках Нехаленнии совсем недавно.

– Воспоминания переполняют тебя, ну конечно, а я лезу с расспросами. Извини.

– Ты не виноват. Откуда тебе знать? – Флорис глубоко вздохнула, плотно сжала переплетенные руки. – Но я не хочу лгать больше, чем необходимо. Я совсем не хочу лгать тебе, Мэнс.

– Что ты имеешь в виду? – спросил он, слегка догадываясь и немного пугаясь.

– Я думала о нас, – продолжила она. – Серьезно думала. Видимо, то, что между нами произошло, было ошибкой…

– Ну, в обычных обстоятельствах, возможно, так оно и было бы, но в нашем случае это совсем не повредило работе. Более того, я чувствовал себя как на крыльях. И вообще, все было великолепно.

– И мне так казалось. – Голос ее становился непоколебимо спокойным. – Ты пришел сюда сегодня с надеждой возобновить те отношения?

Он попытался улыбнуться.

– Каюсь. В постели тебе нет равных, дорогая.

– Застенчивостью ты точно не страдаешь. – Слабая улыбка погасла. – Чего бы ты еще хотел?

– Побольше того же самого. Часто.

– Всегда?

Эверард онемел.

– Это трудно, – сказала Флорис. – Ты агент-оперативник, а я специалист. Большую часть нашей жизни мы проводили бы порознь.

– Если ты не перейдешь на обработку данных или подобную работу, когда можно находиться дома. – Эверард подался вперед. – Ты знаешь, это превосходная идея. Ты прекрасно соображаешь. Избавишься от риска и невзгод, да и от всех этих жестокостей, которые не имеешь права предотвратить.

Она покачала головой.

– Я не хочу этого. Несмотря ни на что, я чувствую себя полезной там, на месте, в своей области деятельности, и так будет, пока я не состарюсь и не ослабею.

«Если доживешь до старости».

– Да, понимаю. Перемены, приключения, полная жизнь и возможность помочь кому-то при случае. В этом твоя суть.

– Я могла бы, наверное, возненавидеть человека, который заставит меня уйти с такой работы. Этого я тоже не хочу.

– Ну что ж… – Эверард поднялся. – Ладно, – произнес он. – Не бог весть сколько домашнего уюта, но уж тогда между заданиями все должно быть по высшему классу и только для нас двоих. Играешь в такую игру?

– А ты? – спросила она в ответ.

Вопрос остановил Эверарда на полпути к ней.

– Ты в курсе, чего может потребовать моя работа, – продолжала она. Лицо ее побледнело. «Скромность здесь не к месту», – вертелась у Эверарда мысль в глубине сознания. – И во время этой миссии тоже. Я не все время была богиней, Мэнс. Время от времени оказывалось, что очень полезно прикинуться обычной германской женщиной вдали от дома. А иногда мне просто хотелось забыться ночью.

В висках у него застучала кровь.

– Я не ханжа, Джейн.

– Но в душе ты по-прежнему провинциальный американец. Ты как-то сам так сказал, и я в этом убедилась. Я могу быть твоим другом, партнером, твоей любовницей, но никогда, в глубине твоей души, никем больше. Будь честен.

– Стараюсь, – хрипло произнес он.

– Для меня это было бы хуже, – закончила Флорис. – Мне пришлось бы слишком многое скрывать от тебя. Я чувствовала бы себя предательницей. В этом, конечно, нет смысла, но именно такое было бы у меня ощущение. Мэнс, нам лучше не влюбляться друг в друга еще раз. Лучше будет, если мы расстанемся.

Они еще несколько часов провели в разговорах. На прощание она прижалась к нему, Эверард обнял ее и ушел.

Часть IV

Мария, Матерь Божия, Мать многострадальная, Мать милосердная, будь с нами теперь и в час нашей смерти.

Плывем мы на запад, однако ночь обгоняет нас. Присмотри за нами во мраке и проводи ко дню. Даруй кораблю нашему свое благословение, и будет оно нашим самым ценным грузом.

Чистая, как ты сама, звезда твоя сверкает над закатом. Веди нас своим светом. Успокой моря своею добротой, направь попутный ветер в пути нашем дальнем и обратно к дому, к нашим любимым, а в конце пути нашего земного молитвами своими проводи на небо.

Ave Stella Maris!

Год выкупа

Перевод Г. Корчагина

10 сентября 1987 года

Кто не мыслит себя без моря?

Только в море ты как отшельник.

Это лучше, чем жить в хоромах

И бродить, словно ты бездельник[79].

Да, Киплинг знал, о чем говорил.

Прекрасно помню, как впервые дядя Стив прочел мне эти строки и прямо-таки мурашки побежали по спине. Было это десятки лет тому назад, а слова поэта по-прежнему со мной. В стихотворении говорится о морях и горах, и к нему отлично подходят Галапагосы, «зачарованные острова».

Сегодня мне отчего-то захотелось побыть морской отшельницей. Туристы – народ по большей части достойный и жизнерадостный. Но если целый сезон напролет гонять их, как стадо баранов, по одним и тем же маршрутам, снова и снова отвечать на одни и те же вопросы, у любого иссякнут душевные силы. Слава богу, сейчас туристов мало, мой летний промысел закончен; скоро я вернусь в родные Штаты и приступлю к учебе в вузе.

– Милая Ванда! – Роберто использует слово «querida»[80], и это говорит о многом. – Хотя бы сегодня позволь сопровождать тебя.

В ответ я отрицательно качаю головой:

– Прости, дорогой.

Нет, я не права. Еще, чего доброго, воспримет «дорогого» буквально.

– Не сочти, что я дуюсь или хандрю. Просто хочется пару часиков побыть одной. У тебя разве не возникает иногда такого желания?

Я не кривлю душой. Мне достались отличные компаньоны – хотелось бы сохранить эту дружбу. И такое возможно – при условии, что все мы следующим летом окажемся здесь. Однако уверенности нет. Сама я мечтаю снова поработать на исследовательской станции «Дарвин», но кто знает, вдруг через год сократят научный персонал или меня увлечет какая-нибудь другая мечта. Скоро закончится этот последний лодочный поход по архипелагу, со стоянками в разрешенных местах, – и конец compaсerismo, нашему товариществу. Одна-две открытки на Рождество, и все.

– Тебе нужна охрана, – по своему обыкновению, драматизирует Роберто. – Помнишь, в Пуэрто-Айоре какой-то странный человек расспрашивал о молодой светловолосой североамериканке?

Может, и впрямь согласиться, чтобы Роберто сопровождал меня? Соблазн велик. Он хорош собой и полон жизни, и он настоящий джентльмен. Не сказать, что в эти летние месяцы у нас получился роман, но мы сильно сблизились. Он ни словечком не обмолвился о том, что надеется на еще большую близость, но я все вижу по его глазам.

Да, соблазн силен, и противиться ему нелегко.

Но я должна устоять – даже не ради себя, а ради него. Национальная принадлежность тут ни при чем. Кажется, в Эквадоре к американцам относятся лучше, чем в любой другой латиноамериканской стране. По нашим понятиям, здесь все как должно быть. Очень красив Кито, и даже Гуаякиль – уродливый, задымленный, бурлящий энергией – напоминает мне Лос-Анджелес.

Но Эквадор – не США, и, если оценивать женщину по здешним меркам, во мне много неправильного. Прежде всего, не знаю, когда буду готова отказаться от кочевой жизни – да и буду ли?

А потому я отвечаю со смехом:

– Да-да, об этом человеке мне говорил на почте сеньор Фуэнтес. И до чего же он волновался, бедный! У чужака и одежда нелепая, и акцент незнакомый, и вообще… Как будто мало с лайнеров на берег сходит разных чудиков? И неужто в нынешние времена блондинка на островах такая редкость? Нас тут бывает полтысячи за год.

– Да если и имеется у Ванды тайный обожатель, как бы он мог за ней последовать? – спрашивает Дженнифер. – Разве что вплавь?

Нам известно, что с тех пор, как мы покинули Санта-Крус, ни одно судно не посещало остров Бартоломе. Даже яхты поблизости не проплывали. Ну а рыболова c архипелага узнал бы любой.

Все мы покрыты южным загаром; Роберто густо краснеет под своим. Мне жаль парня, я глажу его по руке и говорю всем:

– Ребята, вы ступайте, поплавайте-поныряйте, а я вернусь к ужину и даже успею принять участие в готовке.

После чего торопливо ухожу из бухты. Ведь и правда мне нужно побыть одной на лоне этой диковинной, суровой и прекрасной природы.

Я и сама не прочь бы искупаться. Вода кругом прозрачна как стекло и мягка словно шелк. То и дело замечаю пингвина, и, кажется, он не плывет, а летит. Роятся косячки рыб, будто вспыхивают миниатюрные фейерверки. Водоросли медлительно и торжественно танцуют хулу. А еще можно поиграть с морскими львами, они очень дружелюбны. Но тогда не избежать общения с другими купальщиками. Все они мне дороги, но охота немного отдохнуть от их болтовни. С кем мне хочется пообщаться, так это с дикой природой. И друзьям не скажешь о таком желании – слишком пафосно прозвучит, как будто я из Гринписа или Народной Республики Беркли[81].

Позади остался песок с белыми ракушками и мангры; наконец-то я чувствую настоящее отшельничество. Остров Бартоломе, как и его братья, вулканического происхождения, и на нем почти отсутствует плодородная почва. В небе ни облачка, поэтому он уже успел раскалиться под утренним солнцем. Иду в направлении скалы Ноготь Бартоломе; на пути встречаются иссохшие кусты и пучки травы, но все реже и реже. В душной тишине слышен лишь скрип «адидасов» на черном туфе.

Все же мое одиночество – лишь иллюзия. Меж валунов и приливных лужиц копошатся блестящие рыжие с просинью «легконогие салли»[82]. Дальше от берега встречаю эндемичную ящерицу, какое-то время слежу за ней. Прохожу в ярде от синелапой олуши. Нет бы дать деру, она лишь таращит на меня наивные глазищи. Пропархивает перед глазами зяблик – это здесь, на Галапагосе, его предки помогли Дарвину понять, как меняются формы жизни с течением времени. В небе кружит белое пятно – альбатрос. Еще выше закладывает виражи черный краснозобый фрегат. На шее у меня бинокль; подношу его к глазам и ловлю в льющемся солнце надменную красоту его крыльев и раздвоенный хвост, похожий на скрещенные сабли буканьеров.

Здесь нет туристских троп, по которым я водила гостей, зорко следя за тем, чтобы никто не отошел в сторону. На этот счет в Эквадоре очень жесткие правила. Ресурсы у страны скудные, поэтому крайне важно защищать природу и своевременно восполнять наносимый ей ущерб. Я, как и подобает биологу, всегда тщательно выбираю, куда поставить ногу.

Решено: я обогну восточную оконечность острова, там выйду на тропу и поднимусь по лестнице на Ноготь, главную возвышенность. Оттуда открывается потрясающий вид на соседний остров Сантьяго и океанский простор, и сегодня я буду любоваться и восторгаться в одиночку. Там, кстати, и позавтракаю – я запаслась едой. Внизу есть бухточка; попозже спущусь туда, стяну футболку и джинсы, вдалеке от чужих глаз искупаюсь и пойду на запад.

Только будь осторожна, девочка. Со здешним солнцем шутить не стоит – до экватора и двадцати километров не наберется.

Надвигаю шляпу на глаза и приостанавливаюсь глотнуть из фляги.

Переводя дух, оглядываюсь. Я поднялась довольно высоко, но надо будет спуститься – тропа лежит внизу. Отсюда не видно ни пляжа, ни лагеря. Только заваленный камнями склон – до самой бухты Салливана, а в ней ярко-синяя вода, а за ней на большем острове вздымается сероватый мыс Мартинеса. Что это там за пятнышко, не ястреб ли? Берусь за бинокль. Вспышка в небе. Отблеск на металле. Самолет? Нет, вряд ли.

Пятнышко скрылось. Недоумевая, я опустила бинокль. Мне доводилось слышать про летающие блюдца, их для респектабельности назвали НЛО. Никогда не воспринимала эти россказни всерьез – папа постарался щедро наделить нас, детишек, здоровым скептицизмом. Да и могло ли быть иначе? Как-никак инженер, специалист по электронике. А вот дядю Стива, археолога, изрядно поносило по свету, и он утверждает, что мир полон диковин, не доступных нашему пониманию. Верно, я так никогда и не узнаю, что за блестящая штуковина попалась мне на глаза. Ну и ладно. Идем дальше.

Совершенно внезапно налетает ветер. Воздух мягко толкает меня. Сверху падает тень. Запрокидываю голову.

Не может быть!

Надо мной огромный мотоцикл, только детали, все до одной, не мотоциклетные, и колес нет, и никакой опоры, а он знай себе висит в десяти футах над землей. И ни звука. На переднем сиденье человек, держится за… руль. Я его вижу с потрясающей четкостью. Время будто замерло, каждая секунда норовит растянуться в вечность. Меня охватывает даже не страх – ужас; с семнадцати лет такого не испытывала. С того дня, когда катила вдоль обрыва по Биг-Суру, и была гроза, и машину занесло.

Я попятилась от висящей диковины. Но галлюцинация не прекращалась. Не исчезал незнакомец – ростом примерно пять футов девять дюймов, поджарый, но широкоплечий, загорелый, рябой, горбоносый, бородатый, усатый, черноволосый и косматый. Только усы носили следы ухода, хоть и были разлохмачены. Его наряд нисколько не соответствовал такому транспортному средству. Сапоги с короткими и широкими голенищами, мешковатые коричневые чулки, короткие штаны с пуфами, свободная рубаха с длинным рукавом – наверное, изначально шафранового цвета, но изгвазданная до невозможности. А еще стальная кираса, шлем, красная накидка, шпага в ножнах на левом бедре.

И тут он закричал, как будто нас разделяла сотня миль:

– Донна Ванда Тамберлийская – это вы?

Почему-то этот оглушительный зов мне помог – не будь его, я бы сама заорала в ужасе. Что бы ни означала эта чертовщина, я выдержу! Вовсе не обязательно впадать в истерику. Может, я сплю и вижу дурной сон? Нет, вряд ли. Слишком уж сильно солнце печет спину, скалы дышат жаром, и можно сосчитать все колючки вон на том кактусе. Розыгрыш, каскадерный трюк, психологический эксперимент? Все это даже менее вероятно, чем то, что я вижу… Этот тип обратился ко мне на испанском, причем на кастильском диалекте, но вот акцент совершенно не знаком.

– Вы кто? – наконец исторгла я из себя. – И что вам нужно?

Незнакомец размыкает челюсти. Зубы у него плохие, в голосе поровну гнева и отчаяния:

– Живо отвечайте! Я должен найти Ванду Тамберлийскую. Ее дяде Эстебану грозит ужасная опасность.

– Ванда – это я, – неосторожно выбалтывают мои губы.

Под лающий хохот наездника машина пикирует в мою сторону. Бежать?!

Бородач настигает, мгновение летит рядом, свешивается и правой рукой обвивает мою талию. Эти мускулы сделаны из титановой стали! Отрываюсь от земли. Курс самообороны! Зря, что ли, я его прошла?! Бью растопыренными пальцами в глаза. Похититель слишком ловок, моя рука отброшена. Какая-то манипуляция с панелью управления… И вдруг мы уже совсем в другом месте.

3 июня 1533 года

(по юлианскому календарю)

В тот день очередной караван доставил в Каксамалку долю сокровищ – перуанцы желали выкупить своего повелителя. Их издалека заметил Луис Ильдефонсо Кастелар-и-Морено, когда за городской чертой проводил учения своей конницы. Солнце уже низко висело над западными холмами – настало время войску возвращаться. По долине протянулись тени, блестела река, закатные лучи золотили пар над царскими купальнями, построенными над горячими ключами. С юга по дороге гуськом плелись ламы и носильщики; пройдя много лиг с тяжким грузом, они были изнурены до крайности. На полях туземцы разгибали спины, бросали торопливый взгляд на вереницу и возвращались к работе. Кто бы ни правил этими людьми, они подчинялись беспрекословно – покорность была у них в крови.

– Примите командование, – бросил лейтенанту Кастелар и дал жеребцу шпоры.

Сразу за околицей он натянул повод и застыл в ожидании каравана.

Какое-то движение слева привлекло его взгляд. Из проема между двумя глинобитными постройками с белеными стенами и тростниковыми крышами вышел человек. Он был долговяз; если бы Кастелар спешился, то оказался бы ниже его на три с лишним дюйма. Окружающие тонзуру волосы были такого же пыльно-коричневого цвета, как и ряса францисканского монаха, но возраст почти не сказался на светлокожем, с тонкими чертами, без следов оспы лице. Даже все зубы у этого человека были на месте.

В последний раз эти двое виделись несколько недель назад, и немало событий случилось за минувшее время, но Кастелар мигом опознал фрая Эстебана Танаквила. Он и сам был узнан.

– Приветствую вас, святой отец.

– Да хранит вас Всевышний, – последовал отклик.

Монах остановился у стремени всадника. Их миновал караван с сокровищами. Город встретил его восторженными возгласами. Позволил себе выразить радость и Кастелар:

– Красота! Правда же, великолепное зрелище?

Не получив ответа, он опустил взгляд на монаха. У того на лице застыла мученическая гримаса.

– В чем дело? – удивился всадник.

Тяжко вздохнув, Танаквил произнес:

– Не могу не испытывать жалости к этим несчастным. Они изнурены, у них сбиты в кровь ноги. Разве не печальное зрелище? Также не могу не думать о том, что сюда они доставили накопленные их предками за многие века богатства, – и о том, каким образом эти сокровища были отняты у них.

Кастелар напрягся в седле.

– Неужто вы считаете, что наш командир не прав?

«Сказать, что это человек со странностями, – ничего не сказать», – подумал он.

Странным было уже то, что Танаквил принадлежал к францисканскому ордену. В отряде почти все монахи были доминиканцами. Загадка, как сюда попал фрай Эстебан и почему ему доверяет Франсиско Писарро. Хотя последнее можно объяснить ученостью и деликатным манерами, ведь то и другое здесь редкость.

– Ну что вы, конечно же нет, – ответил брат Эстебан. – И все же… – Он не закончил фразу.

Кастелар поморщился. Он догадывался – или считал, что догадывается, – какие мысли бродят под этой бритой макушкой. Положа руку на сердце, дон Луис и сам не считал вполне законным содеянное отрядом Писарро в последний год. Великий инка Атауальпа встретил испанцев мирно, позволил им расположиться на отдых в Каксамалке, благосклонно принял их приглашение и явился в город для продолжения переговоров. Рабы доставили носилки со своим повелителем прямо в западню. Под пулями и клинками конкистадоров полегла его свита – сотни воинов, – а сам он оказался в плену. За освобождение царя инков испанцы потребовали одну комнату наполнить золотом, а другую дважды наполнить серебром. Вняв мольбе Атауальпы, его подданные теперь собирали ценности по всей стране и сносили их в Каксамалку.

– На то Божья воля! – процедил Кастелар. – Мы принесли сим язычникам веру Христову. С их вождем обращаются достойно – надеюсь, вы не будете спорить? Ему оставлены жены и слуги, и он не может пожаловаться на дурной уход. Что же до выкупа… – Всадник прокашлялся. – Что же до выкупа, то святой Яго, как и полагается хорошему покровителю, щедро вознаграждает свои войска.

Фрай Эстебан поднял голову и криво улыбнулся всаднику, словно хотел сказать, что проповеди – негожее для солдата дело. Вместо этого он пожал плечами и проговорил:

– Сегодня вечером я погляжу, что это за вознаграждение.

– Ну да, – кивнул Кастелар, радуясь возможности покончить с этим спором.

Сам он учился в школе святого ордена, был изгнан из-за связи с девицей, пошел воевать с французами и в конце концов последовал за Писарро в Новый Свет, уповая на то, что ему, младшему сыну разорившегося эстремадурского идальго, улыбнется судьба. Несмотря на все пережитое, он сохранил уважение к клиру.

Дон Луис пожал плечами и спросил с нарочитым равнодушием:

– Говорят, вы осматриваете каждую партию ценностей, прежде чем она отправляется на склад.

– Кто-то ведь должен это делать… И лучше, если это будет человек, видящий в золоте и серебре не просто металлы, а произведения искусства. Мне удалось в этом убедить нашего военачальника и его капеллана. И при императорском дворе, и в Церкви есть ученые, они будут рады каждой спасенной крупице культуры.

– Гм… – затеребил бороду Кастелар. – Но почему вы этим занимаетесь по ночам?

– Вам и об этом известно?

– Я долго отсутствовал, но слухи-то доходили.

– Осмелюсь предположить, что вы добываете для империи несравнимо больше, чем получаете в награду. Хотелось бы поговорить с вами о трудном и опасном походе, что совершил ваш отряд.

Тотчас перед мысленным взором Кастелара пронеслись события последних месяцев. Во главе с Эрнандо Писарро, братом предводителя конкистадоров, один из отрядов двинулся на запад. Они преодолели высочайший горный хребет, прошли по ущельям с головокружительно крутыми стенами, пересекли бурные реки и добрались до океанского берега, где стоит город Пачакамак, известный своим мрачным храмом и вещающим там оракулом.

– Успехи этой экспедиции более чем скромны, – честно сказал Кастелар. – Самая ценная наша добыча – индейский вождь Чалкучима. Ну, еще удалось подчинить большую часть тамошних земель… Однако вы обещали объяснить, почему изучаете сокровища только после захода солнца.

– Ни к чему бередить людскую алчность и провоцировать дрязги. Такого здесь и без того хватает. При дележе добычи люди с легкостью впадают в буйство. Ну и наконец, по ночам Сатана и его слуги особенно сильны. Моя молитва очищает от скверны вещи, которые предназначались для ложных богов.

Последний носильщик, едва переставляя ноги, миновал собеседников и скрылся между домами.

– Интересно было бы на это посмотреть, – пробормотал Кастелар. И, ощутив азарт, повысил голос: – Правда, почему бы и нет? Составлю вам компанию.

– Что? – растерянно спросил фрай Эстебан.

– Я не буду мешать. Всего лишь понаблюдаю.

Монаху эта идея явно не понравилась.

– Сначала нужно получить разрешение.

– Разрешение? У кого? Я сам начальник. А что вы имеете против моего общества? Странно, я думал, вы ему обрадуетесь.

– Вам это занятие покажется скучным. С другими было именно так. Собственно, отчасти по этой причине мне позволяют трудиться в одиночестве.

– Знали бы вы, как я привык стоять на часах, – усмехнулся Кастелар.

И монах уступил.

– Ладно, дон Луис, уж коли настаиваете, будь по-вашему. После вечерни приходите в дом, который здесь называют Змеиным.

Чистейшее небо над возвышенностями усеялось неисчислимыми звездами. Из созвездий половина, если не больше, была непривычна глазу европейца. Похолодало, Кастелара пробирала дрожь, и он поплотнее запахнул плащ. Изо рта шел пар, каблуки гулко стучали по утоптанному до окаменелости грунту улицы. Со всех сторон его окружал мрачный, призрачный город Каксамалка. Конкистадора немного успокаивало, что у него кираса, шлем и шпага, – здесь они вроде и без надобности, но чем не шутит черт.

Этой земле индейцы дали имя Тавантинсуйу – Четыре Четверти Мира. И для государства куда большего по размерам, чем Священная Римская империя, такое название казалось более подходящим, чем Перу, тем более что никто не ведал точного значения этого слова. В самом ли деле она покорилась пришельцам? Да и посильна ли вообще такая задача – подчинить весь этот край, с его племенами и божествами?

Нет, подобные мысли недостойны христианина. Кастелар прибавил шагу.

Вот и часовые возле склада; от такого зрелища легче на душе. На доспехах, копьях и аркебузах играет свет фонаря. Эти отпетые головорезы, эти железные солдаты приплыли сюда из Панамы, прошли через джунгли, болота и пустыни, разгромили всех врагов на своем пути, построили укрепления. И всего-то их горстка, но они преодолели горы, выросшие до небес, и пленили самого императора язычников, и обложили данью его страну. Мимо таких стражей ни человек, ни дьявол не пройдет без позволения. А если они ринутся в атаку, никакая сила в мире не сможет их остановить.

Кастелара эти люди знали в лицо, а потому, не задавая вопросов, салютовали ему. Фрай Танаквил уже ждал с фонарем в руке. Он провел конкистадора через дверной проем с низкой притолокой, носящей рельефный узор в виде змеи, – белые завоеватели такой не видели даже в самых дурных снах.

Служившее хранилищем сокровищ огромное здание состояло из множества комнат. Каменные блоки, из которых оно было сложено, подгонялись друг к другу с феноменальной тщательностью. А поскольку это был дворец, он имел деревянную крышу. Все проемы в наружных стенах испанцы закрыли крепкими дверьми – индейские занавески из тростника или ткани их не устраивали.

Войдя следом за Кастеларом, Танаквил затворил за собой дверь.

Углы полнились мраком, на стенных росписях колыхались бесформенные тени. Мало что осталось от этих картин – монахи, ревнители христианского благочестия, постарались их соскоблить. Прибывшие с нынешним караваном ценности были сложены в передней комнате.

Вещи, доставленные караваном в этот день, находились в передней комнате. Они чуть сияли, ловя свет фонаря. Стоило прикинуть, сколько арроб драгоценных металлов собрано здесь, и голова пошла кругом. До сих пор он мог лишь изредка пожирать глазами индейские сокровища. Когда прибыл караван, офицеры войска Писарро торопливо развязали тюки и оглядывали содержимое – убедились, что все на месте, – а затем свалили выкуп как попало. Завтра вся эта партия драгоценностей будет взвешена и перенесена к остальным. Кругом валялись куски веревок и ткани.

Брат Эстебан опустил фонарь на глиняный пол и встал на колени. Вот он взял золотую чашу, поднес ее к тусклому светильнику и, качая головой, что-то пробормотал. Должно быть, огорчился, что на чаше вмятина, что изувечены изображенные на ней фигурки.

– Когда наши люди принимали сокровища, кто-то по неосторожности обронил эту вещь, а то и отшвырнул пинком.

Уж не от гнева ли дрожит голос монаха?

– Ну разве можно обращаться с произведениями искусства, как со скотиной?

Кастелар взял у Эстебана чашу и прикинул на руке ее вес. Добрая четверть фунта!

– С чего бы им церемониться? – спросил он. – Все это скоро будет переплавлено.

– И верно, с чего бы? – с горечью проговорил монах, а через несколько мгновений добавил: – Кое-что мы все же оставим в целости, для нашего императора, – вдруг он заинтересуется. Я отбираю самые лучшие вещи, надеясь убедить Писарро, что их необходимо сохранить. Но он соглашается редко.

– Почему он должен соглашаться? Золото есть золото, а эти туземные божки – не более чем мерзкое непотребство.

Серые глаза монаха взглянули на воина с укором.

– А мне казалось, вы мудры… и способны понять, что у рода человеческого есть разные способы… восславлять Господа через красоту творимого ими. Вы же образованный человек?

– Латынь. Чтение, письмо, счет. История с астрономией по верхам. Боюсь, почти все давно вылетело из головы.

– А еще вы много путешествовали.

– Дрался во Франции и Италии. Научился болтать на тамошних языках.

– Мне показалось или вы действительно освоили еще и язык кечуа?

– Самую малость. Лишь для того, чтобы туземцы не могли при мне прикидываться дурнями или сговариваться о каком-нибудь жульничестве. – Кастелар заподозрил, что из него осторожно и лукаво вытягивают сведения, и переменил тему: – Вы говорили, что описываете все ценности подряд. Где же перо и бумага?

– У меня отменная память. Потом, вы сами справедливо заметили, что эти вещи вскоре превратятся в слитки. Так какой же смысл их описывать? Однако я должен удостовериться, что они не несут на себе колдовских заклятий и иной порчи…

Ведя разговор, Танаквил одновременно сортировал различные предметы – орнаментальные украшения, блюда, сосуды, статуэтки; все они казались Кастелару уродливыми. Аккуратно их разложив, фрай Эстебан из своей поясной сумки достал еще одну необычного вида вещицу. Конкистадор склонился и напряг зрение:

– Что это?

– Реликварий. А в нем фаланга пальца святого Ипполита.

Кастелар перекрестился, но не отступил, а еще зорче всмотрелся в шкатулку.

– Вот, значит, как эта штука выглядит.

Мощехранительница была величиной с ладонь, края скруглены, на черной крышке перламутровый крест. В один из торцов вделаны два выпуклых кристалла – больше похожи на линзы, чем на окошки.

– Великая редкость, – пояснил священнослужитель. – Шкатулку оставили мавры, когда уходили из Гранады. Потом она была освящена этими мощами и получила благословение Церкви. Вручавший ее мне епископ утверждал, что она исключительно сильна против варварской магии. Мне удалось убедить капитана Писарро и фрая Вальверде, что проверка каждого драгоценного изделия инков с помощью этих святых мощей может принести пользу – и уж всяко не принесет вреда.

Монах устроился на полу поудобнее, выбрал золотую статуэтку, изображающую какого-то зверя, и, беззвучно шевеля губами, приблизил ее к кристаллам шкатулки. Проделав эту процедуру, он поставил фигурку на место и потянулся за другой.

Кастелар наблюдал, переминаясь с ноги на ногу.

Через некоторое время Танаквил хихикнул и произнес:

– А ведь я предупреждал, что это скучно. Мне еще на несколько часов работы, дон Луис, так что шли бы вы почивать.

Кастелар зевнул:

– Пожалуй, вы правы. Спасибо за любезность.

Но уйти он не успел – свист и последовавший за ним глухой звук удара заставили резко обернуться. А в следующий миг он остолбенел, не веря глазам.

Что-то появилось у стены. Какая-то массивная вещь, с гладкими обводами, с тусклой поверхностью, на вид сделанная из стали, с парой рукояток впереди, с двумя седлами без стремян. Кастелар видел ее со всей четкостью благодаря ярко светящемуся предмету вроде дубинки, который держал в руке один из наездников. Оба были в черной облегающей одежде, отчего лица и кисти рук казались неестественно бледными, невыразительными.

Брат Эстебан вскочил на ноги и выкрикнул несколько слов. Не испанских.

В это кратчайшее из мгновений от Кастелара не укрылась растерянность, отразившаяся на лицах незнакомцев. Даже если это колдуны, даже если черти из ада, они не всемогущи, им не тягаться с Господом и Его святыми. Шпага конкистадора вылетела из ножен.

– Святой Яго с нами – рази, Испания! – прокричал он старинный боевой клич своего народа, помогавший когда-то изгонять мавров в Африку.

Может быть, караул за стенами хранилища услышит этот призыв, и тогда…

Передний наездник вскинул трубку, она сверкнула, и конкистадор провалился в небытие.

15 апреля 1610 года

Мачу-Пикчу!

Стивен Тамберли это понял, едва очнулся. Но тут же возникло сомнение: «Нет… Не совсем… Я знаю этот город не таким. Что за век?»

Он встал. Судя по ясности сознания и чувств, его вырубил выстрел электронного парализатора. Модель двадцать четвертого века, а то и более поздняя. Ничего удивительного. Куда больше его поразило появление этих двоих на машине, которая могла быть построена через тысячу лет после его рождения и никак не раньше.

Кругом вздымались знакомые островерхие горы: окутанные облаками, почти сплошь покрытые тропической зеленью и далеко-далеко, на огромной высоте, увенчанные снегом. Над головой парил кондор, ущелье Урубамба было затоплено золотисто-голубым сиянием утра. Однако внизу не заметно ни железнодорожных путей, ни станции. Единственная дорога, которую он видит, проходит здесь, и она построена инками.

Платформа, на которой он стоял, была соединена нисходящим мостиком с возвышающейся над рвом стеной. Внизу на многие акры раскинулся город: сухая кладка каменных зданий, лестницы, террасы, площади. Постройки лепятся друг к другу и цепляются за скалы; они массивны, как сами горы. И если вершины как будто сошли с полотен китайских художников, то все рукотворное наводит на мысли о средневековой южной Франции. Но это лишь поверхностное сходство: тут все чуждо европейской культуре, наделено собственной уникальной душой.

Кроме стука крови в висках, Тамберли слышал только шелест прохладного ветра. Он оглядел крепость: ни единого признака жизни. С отчаянием Тамберли осознал, что она обезлюдела совсем недавно. Повсюду растут трава и кусты, но ни они, ни стихии еще не взялись за свое разрушительное дело. Джунгли не успели ничего толком укрыть, ведь еще очень нескоро наступит тысяча девятьсот одиннадцатый год, когда Хайрам Бингем обнаружит индейский город. Вот эти постройки Тамберли прежде видел лишь в облике руин, а вот эти к той поре исчезли без следа. Кое-что осталось от деревянных и тростниковых крыш. А еще…

А еще Тамберли все-таки был не один. Рядом, скорчившись, сидел Луис Кастелар. Он уже оправился от потрясения; из горла рвался свирепый рык. Кругом в напряженных позах стояли мужчины и женщины. У края платформы Тамберли заметил темпороллер.

В следующую секунду он обратил внимание, что его держат под прицелом, и оглядел людей. Странный фенотип, ничего общего с известными ему расами. Из-за этого люди казались похожими как две капли воды: будто резцом искусника выточенные черты, высокие скулы, узкие носы, большие глаза. Алебастровая кожа резко контрастирует с волосами цвета воронова крыла; радужки глаз тоже светлы. И никаких признаков растительности на лицах мужчин. Высокие, стройные, гибкие люди. Одежда и на мужчинах, и на женщинах облегающая, из одного предмета, без видимых швов и застежек. На ногах полусапожки из какого-то черного лоснящегося материала. Серебряное шитье – главным образом узоры в восточном стиле. Кое на ком, помимо основного костюма, яркий плащ – красный, оранжевый или желтый. На широких поясах карманы и кобуры. Волосы длинные, до плеч, прихваченные или простой головной повязкой, или орнаментальной лентой, или диадемой с блистающими каменьями.

Людей было около тридцати. Все они выглядели молодо. Что-то подсказывало Тамберли: у них за плечами немало прожитых лет. Наверное, они просто не стареют. В осанке – достоинство пополам с настороженностью, в движениях почти кошачья уверенность.

Кастелар озирался. У него отобрали и шпагу, и кинжал. Шпага блеснула в руках незнакомца; конкистадор напрягся, словно решил напасть.

Тамберли схватил его за руку.

– Успокойтесь, дон Луис! – сказал он. – Это бесполезно. Хоть всех святых призовите на помощь, но только не наделайте глупостей.

Испанец что-то проворчал и подчинился. Тамберли держал его и чувствовал, как под тканью одежды и человеческой кожей кипит гнев. Кто-то из окружающих произнес несколько слов – удивительный язык, не то мурлычущий, не то чирикающий. Другой сделал жест, словно просил товарища умолкнуть, и двинулся вперед с необычной грацией – как будто не шагал, а плыл. По всей очевидности, он был тут главный. Лицо с орлиными чертами, зеленые глаза, тронутые улыбкой полные губы…

– Здравствуйте, – сказал он. – Мы не ждали этой встречи.

Он без запинки говорил на темпоральном, общем языке Патруля Времени и большинства гражданских хронопутешественников. И его машина мало отличалась от транспортных средств Патруля. Но Тамберли был совершенно уверен, что перед ним нарушитель закона. А значит, враг.

С дрожью наполнив легкие воздухом, Тамберли пробормотал:

– Это который… год?

Заговорив на незнакомом для Кастелара языке, краем глаза «фрай Танаквил» уловил реакцию испанца: изумление, растерянность, злость.

– По григорианскому календарю – полагаю, он для вас привычен – пятнадцатое апреля тысяча шестьсот десятого года, – ответил незнакомец. – Как мне кажется, вы узнали эту местность, чего нельзя сказать о вашем спутнике.

«Он и не мог узнать», – подумал Тамберли.

Этот город, которому индейцы позднее дали имя Мачу-Пикчу, был построен великим инкой Пачакутеком и предназначен для отправления обрядов культа солнечных дев. Свое значение он утратил, когда центром сопротивления испанскому завоеванию стал Вилькабамба. В Вилькабамбе испанцам удалось умертвить Тупака Амару, последнего великого инку, – и с тех пор титул не использовался до двадцать второго столетия, до Андского Возрождения. Вот почему конкистадоры так и не нашли Мачу-Пикчу; безлюдный, забытый всеми, кроме горстки бедных земледельцев, он оставался неизвестным для белого человека вплоть до тысяча девятьсот одиннадцатого года.

В сознание Тамберли с трудом проникли слова незнакомца:

– Так же я уверен, что вы агент Патруля Времени.

– А вы-то кто? – выдавил из себя Тамберли.

– Предлагаю подобные вопросы обсудить в более подходящей обстановке, – ответил собеседник. – Это место служит только для возвращения наших разведчиков.

Это показалось странным. В пределах своего радиуса действия, то есть орбиты Земли, темпороллер способен появиться в любой момент времени с точностью до секунд и в любой точке пространства, до сантиметров. Хоть в эпоху динозавров отсюда перенесется, хоть в век данеллиан – последнее, впрочем, запрещено.

Тамберли предположил, что заговорщики нарочно оборудовали площадку на открытом месте, – здешние индейцы теперь боятся и стараются держаться подальше. Слухи о волшебстве, о внезапных визитах и исчезновениях таинственных чужаков передаются из поколения в поколение, и Мачу-Пикчу на протяжении веков остается запретным.

Большинство молчаливых наблюдателей разошлись по своим делам, остались только предводитель, четверо охранников с парализаторами наголо и пленники. Один из стражей прихватил шпагу конкистадора – не иначе как сувенир. Они перебрались по мостику с платформы на стену, затем спустились по нескольким лестницам и пошли между городскими постройками.

Наконец предводитель заговорщиков нарушил давившее Тамберли на психику молчание:

– Как я догадываюсь, ваш спутник – простой солдат, оказавшийся рядом с вами случайно.

Американец кивнул.

– Коли так, лучше ему не присутствовать при нашем разговоре. Ярон, Сарнир, вы знаете язык этого человека. Надо его допросить. Но пока никаких жестких методов, кроме психологических.

Они достигли величественного строения – насколько помнил Тамберли, исследователи назовут его «Императорским дворцом». За каменной оградой, во внутреннем дворике, был припаркован еще один темпороллер. В дверных проемах соседних зданий, над стенами, где давно исчезли крыши, мерцало что-то вроде иризирующей пленки. Тамберли понял, что участок окружен прочнейшими силовыми экранами, которые не выдержат разве что ядерного взрыва.

– Во имя Всевышнего! – вскричал Кастелар, получив несильный пинок от конвоира. – Что все это значит?! Объясните, пока я не спятил!

– Потише, дон Луис, потише, – поспешил ответить Тамберли. – Мы в плену. Вы уже видели, как действует их оружие. Не перечьте им. Спасти нас может только Господь, от нас же самих сейчас ничто не зависит.

Стиснув зубы, испанец в сопровождении двух охранников направился к меньшей из построек. Командир и остальные пошли к самой крупной. Силовые барьеры мигнули и исчезли, открыв путь обеим группам. Больше они не включались, и взору Тамберли открылись скалы, небо, свобода. Проветривают помещения, решил он. Комната, куда он вошел, очевидно, давно не использовалась.

Солнечный свет вкупе с сиянием экрана над головой подчеркивал отсутствие окон. Под ногами слегка проминалось темно-синее покрытие – словно не по полу идешь, а по живым мышцам. Пара кресел и стол выглядели непривычно – отчасти из-за своей формы, но больше из-за обивки. Этот темный лоснящийся материал Тамберли видел впервые. Еще в помещении находилось нечто наподобие шифоньера, и оставалось лишь догадываться о предназначении вещей, заполнявших его полки.

По обе стороны от дверного проема встали охранники, мужчина и женщина; оба казались выкованными из стали. Их лидер опустился в кресло и кивнул. Как оказалось, кресло подстраивается под очертания тела сидящего, под каждое его движение. Командир заговорщиков указал на графин и кубки, стоявшие на столе.

«Эмаль, – отметил Тамберли. – Должно быть, из Венеции – глазурованную посуду сейчас делают там. Купили? Украли? Взяли с бою?»

Беззвучно подошел охранник, наполнил два кубка. Хозяин с улыбкой поднял свой бокал и тихо произнес:

– Ваше здоровье.

Подтекст был понятен: «Его сохранность будет зависеть от вашего поведения»

Вино было терпким, похожим на шабли и с таким сильным бодрящим эффектом, что напрашивалась мысль о присутствии стимулятора. Эти таинственные незнакомцы в своей эпохе, должно быть, досконально изучили биохимию человека.

– Ну что ж, приступим, – по-прежнему негромким, спокойным голосом заговорил собеседник. – То, что вы из Патруля, отрицать бесполезно. Во-первых, у вас в руке была голографическая камера. Во-вторых, обычному путешественнику во времени Патруль не позволил бы слоняться в таком месте и в такой критический момент. Но к его агентам это не относится.

У Тамберли судорога сдавила горло, онемел язык. Еще во время обучения в его мозгу был создан механизм блокирования, рефлекс, запрещающий открывать посторонним, что толщу истории можно пронизывать с помощью машины времени.

– Хр… Хм… Я… – Его прошиб холодный пот.

– Я вам сочувствую.

Насмешка в голосе? Или послышалось?

– Не сомневайтесь, я знаю о вашем блокирующем механизме. Знаю также, что он действует лишь в рамках здравого смысла. Мы оба – путешественники во времени, поэтому вы вольны говорить в моем присутствии на эту тему, не затрагивая, конечно, те маленькие тайны, которые Патруль предпочитает хранить под семью замками. Если я представлюсь, не облегчит ли это наше общение? Меня зовут Меро Вараган. Возможно, вы слышали о моей расе? Слово «экзальтационисты» вам что-нибудь говорит?

Услышав это слово, Тамберли сразу понял, что попал в большую беду.

Это случилось в тридцать первом веке… Или случится? Подходящие для выражения такой мысли глаголы и времена можно найти лишь в грамматике Патруля… В общем, это случилось задолго до появления первых машин времени. Но в ту эпоху избранные знали о принципиальной возможности хронопутешествий и даже принимали в них участие. Некоторые шли служить в Патруль, как и люди из большинства других тысячелетий.

Вот только… были у той эпохи свои супермены, их гены подверглись переделке ради героического расширения границ освоенного космоса. Эти люди тяготились собственным временем, конфликтовали с тогдашней цивилизацией – для них она была такой же дряхлой и отсталой, как для Тамберли каменный век. Они подняли мятеж, но проиграли и были вынуждены бежать. Однако при этом экзальтационисты узнали исключительно важный факт: время позволяет человеку путешествовать в своей толще. И что кажется уж вовсе невероятным, они завладели несколькими транспортными средствами Патруля. С тех пор (пожалуй, правильнее в кавычках: «с тех пор») их ищут, чтобы не натворили в истории серьезных бед. Но Тамберли не помнил, чтобы ему попался на глаза рапорт о «будущей» поимке хоть одного экзальтациониста.

– Я не могу открыть вам ничего сверх того, о чем вы и так уже знаете, – запротестовал Тамберли. – Не могу, хоть до смерти запытайте.

– Тот, кто вступает в опасную игру, должен быть готов к непредвиденным ситуациям, – возразил Меро Вараган. – Да, признаю, мы не предугадали вашего присутствия на складе с сокровищами. Рассчитывали, что ночью там не окажется ни единого человека, за исключением наружной охраны. Но мы всегда учитываем возможность встречи с Патрулем. Райор, – обратился он к женщине, – давай сюда кирадекс.

Не успел Тамберли догадаться, что означает последнее слово, как рядом очутилась женщина. И тут он с ужасом понял, что она намерена сделать. Нельзя этого допустить! Он будет сопротивляться, заставит убить себя, но только не…

В ее руке полыхнул пистолет. Мощность выстрела была самая минимальная; Тамберли не лишился чувств, но у него расслабились все мышцы, и он рухнул обратно в кресло, которое поспешило обхватить его, не позволило сползти на упругий пол.

Женщина порылась в шкафу и вернулась с находками: ящичком и сияющим шлемом. Их соединял провод. Райор надела полусферу на голову Тамберли, ее пальцы забегали по светящимся пятнышкам на ящике – это, конечно же, был пульт. В воздухе появились символы. Инструментальные данные? По мышцам и костям Тамберли пошла вибрация, она все усиливалась и усиливалась, и вскоре он утонул в этом гуле, кружась, провалился во мглу собственной души.

Всплывал он из мглы очень медленно. Постепенно в мускулы вернулась сила, он даже выпрямил спину в кресле. Но оставалась вялость, как после долгого сна. Казалось, сознание покинуло тело, будто он глядел на себя со стороны и не испытывал никаких эмоций. При всем при том мысли были абсолютно ясны, органы чувств работали на полную мощность. Он различал запахи собственного немытого тела и давно не стиранной рясы, осязал свежесть льющегося в дверной проем горного воздуха, видел лицо Варагана с сардонической, как у Цезаря, усмешкой. И Райор с ящичком в руке. И чувствовал тяжесть шлема на голове, и с предельной четкостью видел муху на стене – словно она хотела напомнить, что он такой же смертный.

Вараган откинулся на спинку кресла, заложил ногу на ногу, ладони соединил домиком и произнес с неестественной вежливостью:

– Имя и место рождения, пожалуйста.

– Стивен Джон Тамберли. Родился в Соединенных Штатах Америки, а точнее, в Калифорнии, в Сан-Франциско, двадцать третьего июня тысяча девятьсот тридцать седьмого года.

Это было правдой от первого и до последнего слова. Утаить ее он не мог. Вернее, это не могли сделать его память, нервы, язык. Кирадекс – идеальный допросчик. Американец даже не понимал всей бедственности своего положения. Где-то в глубине отчаянно кричало подсознание; поверхностные же слои ума работали как послушная машина.

– И когда же вы присоединились к Патрулю?

– В тысяча девятьсот шестьдесят восьмом. – Дата слетела с уст будто по собственной воле – Тамберли попросту не мог ее удержать.

Один из коллег познакомил Стивена со своими друзьями, которые оказались весьма интересными людьми. Как понял впоследствии Тамберли, он уже давно был у этих людей на примете. Ему предложили пройти тестирование, якобы в рамках психологического исследовательского проекта. Впоследствии он узнал правду, а заодно получил предложение служить в Патруле. И согласился с радостью. Конечно же, вербовщики не сомневались в таком исходе. К тому времени Стивен еще не пришел в себя после развода с женой. Решение далось бы ему гораздо труднее, если бы он знал, что придется вести двойную жизнь. Впрочем, он отдавал себе отчет, что согласился бы в любом случае. Разве настоящий ученый откажется от возможности исследовать иные миры, оставившие после себя только письмена, руины, черепки и кости?

– Чем конкретно вы занимаетесь в организации?

– Я не принадлежу ни к силовым, ни к спасательным, ни к иным структурам подобного рода. Я полевой историк. На родине был антропологом, изучал современных индейцев кечуа, потом отправился на раскопки в их район обитания. Это вполне закономерным образом повлияло на мой выбор специализации в Патруле. Я решил заняться периодом конкисты. Предпочел бы изучать жизнь народов доколумбовой эпохи, но это было невозможно – среди них я бы выглядел слишком подозрительно.

– Понимаю. И долго вы прослужили в Патруле?

– Около шестидесяти календарных лет.

– Ведь вы можете жить века – урывками, конечно.

Действительно, служба в Патруле давала огромное преимущество в виде долголетия. Конечно, очень тяжело наблюдать, как люди, которых ты любишь, стареют и умирают, так и не познав того, что открылось тебе. Объясняя эти «сдвиги по фазе», приходится лгать, что ты-де уезжал далеко и надолго, – лгать и постепенно сводить контакты с близкими на нет. Ведь эти люди не должны замечать, что с годами ты не стареешь, в отличие от них.

– Страна и дата получения последнего задания?

– Калифорния, тысяча девятьсот шестьдесят восьмой.

Старые связи Тамберли сохранял дольше, чем большинство агентов. Имея биологический возраст порядка тридцати лет, он на самом деле прожил уже около девяноста. Однако на его век хватило бед и забот, которые не могли не сказаться на здоровье, хотя в тысяча девятьсот восемьдесят шестом году он говорил, что ему пятьдесят, а родственники утверждали, что ему нипочем не дашь столько. В жизни патрульного приключения всегда ходят рука об руку с лишениями, и одному Богу известно, сколько горя и печали приходятся на долю полевого историка. Слишком уж часто он становится свидетелем ужасных событий.

Вараган хмыкнул.

– А вот об этом давайте поговорим подробнее. Для начала расскажите о вашей командировке в прошлый век. Чем конкретно вы занимались в Кахамарке?

«Более позднее название города», – отстраненно отметил Тамберли.

Сознание же машинально доложило:

– Как уже сказал, я полевой историк. Собирал сведения о конкисте.

Но он работал не только в интересах науки. Разве может Патруль наводить порядок на дорогах времени и блюсти реальность исторических событий, не отдавая себе полного отчета в том, что это за события? Книги изобилуют ошибками, а многие ключевые моменты даже не попали в хроники.

– Я был залегендирован как Эстебан Танаквил, францисканский монах, и примкнул к экспедиции Писарро в тысяча пятьсот тридцатом году, когда он вернулся в Америку из Испании.

До того, как название «Америка» вошло в обиход с подачи Вальдзеемюллера.

– Я просто наблюдал и записывал увиденное, стараясь остаться неузнанным.

И порой совершал мелкие запретные поступки, в меру своих жалких сил пытаясь смягчить жестокость этого мира.

– Вам, конечно же, известно о том, сколь огромное значение этот исторический момент приобретет в будущем… В будущем относительно моей эпохи и в прошлом относительно вашей – когда приверженцы Андского Возрождения придут в эти горы за своим наследством.

– А ведь и правда, – произнес Вараган тоном человека, поддерживающего дружескую беседу. – Поверни тогда история в другое русло, двадцатый век выглядел бы совершенно иначе. – Он ухмыльнулся. – Давайте предположим, к примеру, что смерть инки Уайны Капака и связанный с нею разрыв династической преемственности не привел бы к гражданской войне, ослабившей власть Атауальпы ко времени прибытия Писарро. Своими силами крошечная шайка испанских авантюристов, конечно же, не обрушила бы империю. Конкиста потребовала бы куда больших ресурсов и затянулась надолго. Это непременно сказалось бы на балансе сил в Европе, – как вам известно, на нее наседали турки, а Реформация разорвала те хрупкие связи, которые еще объединяли христианские страны.

– Так вот что вы задумали?

Тамберли понимал, что он должен испытывать гнев, отвращение – все, что угодно, кроме апатии, – но был слишком слаб. Даже любопытства едва хватило, чтобы задать вопрос.

– Возможно, – ехидно произнес Вараган. – Однако люди, которые вас обнаружили, – всего лишь разведчики. Им поручалась куда более скромная задача: доставить сюда выкуп за Атауальпу. Само собой, это вызвало бы изрядный переполох. – Он рассмеялся. – Но зато позволило бы сохранить бесценные произведения искусства. А чем занимались вы? Всего-навсего делали их голографические снимки для людей будущего.

– Для всего человечества, – поправил Тамберли.

– Для тех его представителей, которым дозволено наслаждаться плодами путешествий во времени под бдительным оком Патруля.

– Так сокровища здесь? – осторожно спросил Тамберли.

– Временно. Мы оборудовали тут базу, очень уж подходящее место. – Вараган осклабился. – В нашем тысячелетии от Патруля нигде не скроешься. Назойливые мухи! – рявкнул он в сердцах и тотчас успокоился. – На такой медвежьей дыре, как Мачу-Пикчу, перемены в ближайшем прошлом не скажутся. Ну кто обратит внимание на такой пустяк, как загадочное ночное исчезновение выкупа за Атауальпу? Но вас, Тамберли, сослуживцы будут разыскивать со всем рвением. Не поленятся заглянуть в каждый уголок. И чтобы предвидеть любые их действия, мы должны немедленно получить от вас исчерпывающую информацию.

«А ведь его признание должно было потрясти меня до глубины души, – подумал Тамберли. – Чистой воды авантюризм, полнейшее безрассудство. Эти люди способны накрутить петель на мировых линиях, породить хроновихри, гибельные для будущего… Нет, это не риск ради риска. Они действуют обдуманно, знают, чего хотят. Я это понимаю, и мне нисколько не страшно. Штуковина, насаженная на мой череп, подавляет человеческие чувства».

Вараган наклонился вперед.

– Так что давайте разберемся с вашей персональной историей, – сказал он. – Что вы считаете своей родиной? Кого считаете семьей, друзьями? Что подразумеваете под личными связями?

Фразы быстро обрели остроту бритвенного лезвия. Тамберли мог лишь слушать и смотреть, тогда как поднаторевший в допросах собеседник извлекал из него факт за фактом. Ухватившись за какую-нибудь ниточку, Вараган с завидным упорством вытягивал ее до конца.

За безопасность второй жены, пожалуй, беспокоиться не стоит – она тоже служит в Патруле. Первая жена Тамберли снова вышла замуж и исчезла из его жизни. Но есть брат Билл, который тоже женат… Господи боже! Как будто кто-то другой признался устами Стивена, что племянница для него словно родная дочь.

Свет в дверном проеме вдруг померк. Это Луис Кастелар ворвался в комнату, с яростью размахивая клинком.

Сложился пополам, рухнул, задергался в конвульсиях охранник. Вместо вопля из его рассеченного горла вылетали струи крови. Райор уронила пульт кирадекса и схватилась за пистолет. Но испанец уже был рядом. Его левый кулак врезался женщине в челюсть. Она отлетела к стене, осела на пол, глядя на конкистадора широко раскрытыми глазами и не имея сил шевельнуться.

Снова пропел клинок. Вараган был уже на ногах, с невероятной ловкостью он уклонился от удара, способного развалить его надвое. Но комната была слишком мала, чтобы предводитель экзальтационистов смог проскочить к выходу.

Кастелар сделал выпад. Вараган схватился за живот, между пальцами просочилась кровь. Он привалился к стене и закричал. Не теряя времени, испанец добил его. А потом сорвал шлем с Тамберли и швырнул на пол. Американец воскрес, как привядший росток под долгожданным дождем.

– Надо бежать отсюда! – рявкнул Кастелар. – Снаружи тот адский конь!

Тамберли кое-как выбрался из кресла, ноги едва держали его. Конкистадор обхватил американца свободной рукой. Спотыкаясь, они выбрались из здания. За стеной ждал темпороллер. Тамберли с трудом залез на переднее сиденье, Кастелар запрыгнул на заднее. Через ворота во внутренний дворик вошел человек в черном. Завидев беглецов, он закричал и схватился за оружие. Тамберли ударил по пульту.

11 мая 2937 года до Рождества Христова

Темпороллер камнем полетел вниз. Удары ветра усилились, руки судорожно зашарили в поисках управления гравитационным двигателем. Наконец тот ожил, падение прекратилось. Тамберли мягко и бесшумно посадил машину.

И тут его затрясло, перед глазами поплыли клочья мглы. Но шоковая реакция была недолгой. Вскоре он осознал, что рядом на земле стоит Кастелар и острие испанской шпаги зависло в дюйме от горла.

– А ну слезай с ведьминой метлы! – взревел Кастелар. – Медленно! И руки держи кверху. Никакой ты не монах. Сдается мне, ты колдун, тебя надо привязать к столбу и сжечь. Ладно, с этим мы еще разберемся.

3 ноября 1885 года

Двухколесный экипаж перевез Мэнса Эверарда от здания «Дэлхаус энд Робертс» – лондонской базы Патруля Времени в этом пространственно-временном интервале – к дому на Йорк-плейс. Эверард вышел из кеба в густой желтоватый туман, поднялся на крыльцо и повернул ручку дверного звонка.

Горничная впустила гостя в переднюю, облицованную деревом. Он протянул визитную карточку. Служанка удалилась на минуту, а вернувшись, сказала, что миссис Тамберли будет рада его принять.

Он оставил на вешалке пальто и шляпу и последовал за женщиной.

Отопление в доме не справлялось с холодом и сыростью, и Эверард порадовался тому, что одет как джентльмен викторианской поры. Раньше он находил такой наряд ужасно неудобным. Вообще же в эту пору жить одно удовольствие – при условии, что у вас есть деньги и крепкое здоровье, а внешность позволяет сойти за англосакса и протестанта.

Гостиная понравилась Эверарду: газовые светильники, шеренги книг на полках, комнатных украшений не больше, чем нужно. В камине тлели угли. Хелен Тамберли стояла у огня, словно тот служил для нее источником не только тепла, но и душевных сил. Невысокая рыжеватая блондинка была одета в длинное вечернее платье, подчеркивавшее фигуру, которой, несомненно, позавидовали бы многие женщины. А безупречный литературный английский в ее устах звучал словно музыка.

Впрочем, сейчас ее голос дрожал.

– Здравствуйте, мистер Эверард. Пожалуйста, присаживайтесь. Не угодно ли чаю?

– Спасибо, мэм, но если вы сами не будете пить, то и мне не надо. – Гость не пытался скрыть американский акцент. – Вскоре сюда явится еще один человек, вот после беседы с ним я не откажусь от чашки чая.

– Как вам угодно. – Хозяйка кивком отпустила служанку, и та ушла, оставив дверь приоткрытой. Хелен Тамберли затворила ее и, чуть улыбнувшись, произнесла: – Надеюсь, Дженкинс будет не слишком шокирована.

– Смею предположить, она успела привыкнуть здесь к некоторым странностям. – Эверард решил не уступать хозяйке в сдержанности. – Мы стараемся вести себя не слишком вызывающе, а с некоторой эксцентричностью люди способны мириться. Будь мы здесь аристократами, а не просто обеспеченными буржуа, могли бы позволить себе любые вольности. Но какой смысл мозолить обществу глаза?

Хелен прошла по ковру и стала рядом с гостем, прижав к бокам кулачки.

– Довольно об этом, – с горечью произнесла она. – Вы же из Патруля? Оперативник? Что-то со Стивеном? Конечно, как же иначе. Рассказывайте.

Эверард, не боясь подслушивания, продолжал говорить на английском. Наверняка этот язык хозяйке было легче воспринимать, чем темпоральный.

– Да. Но мы пока ни в чем не уверены. Он пропал. Никаких вестей. Конечно же, вы помните, что ему предстояло показаться в Лиме в конце тысяча пятьсот тридцать пятого года, через несколько месяцев после того, как Писарро основал этот город. У нас там пост. Мы провели тайное расследование и выяснили, что брат Эстебан Танаквил исчез двумя годами ранее, в Кахамарке, при загадочных обстоятельствах. Повторяю, он исчез. Не погиб в результате несчастного случая, драки или чего-нибудь в этом роде. – И патрульный холодно добавил: – Что очень сильно осложняет задачу поиска.

– И что, никакой надежды?! – воскликнула она.

– Я этого не говорил. Не могу ничего обещать, но Патруль использует все свои чертовы средства… Ой, простите.

Она выдавила смешок:

– Ничего страшного. Ведь вы из того же интервала, что и Стивен, а там, как я слышала, в выражениях не стесняются.

– Да, мы оба родились и выросли в Соединенных Штатах, в середине двадцатого века. По этой причине меня и попросили расследовать исчезновение вашего мужа. Возможно, общее прошлое даст мне пищу для каких-нибудь полезных идей.

– Вас попросили? – тихо произнесла она. – Никто не может приказывать агенту-оперативнику. Никто, кроме данеллиан.

– Ну, не совсем так, – смущенно проговорил Эверард.

Иногда высокий статус, позволяющий работать не в одном пространственно-временном интервале, а во всех пластах истории и уголках мира, а при необходимости действовать на свой страх и риск, казался ему незаслуженной роскошью. По натуре он был неамбициозен и аскетичен.

– Хорошо, что вы так считаете. – Хелен с силой заморгала, сдерживая слезы. – Пожалуйста, сядьте. Курите, если угодно. Может, все-таки не откажетесь от чая с печеньем? Или от рюмочки бренди?

– Разве что позже. А вот закурить я не прочь.

Дождавшись, когда Хелен сядет у камина, он занял соседнее кресло. Наверное, в нем любил отдыхать Стив Тамберли.

Между хозяйкой и гостем подрагивало синее пламя.

– За время службы в Патруле я несколько раз сталкивался с подобными случаями, – осторожно начал он. – И пришел к выводу, что в начале расследования надо как можно больше узнать о пропавшем. Приходится беседовать с теми, кто ему близок. Или ей. Вот почему я сюда приехал заблаговременно, надеясь, что мы успеем познакомиться. Вскоре к нам присоединится агент, побывавший на месте происшествия, и расскажет, что ему удалось узнать. Надеюсь, вы не будете против.

– О нет. – Глубоко вздохнув, она сказала: – Но попрошу мне кое-что объяснить. Я постоянно в этом путаюсь, даже когда думаю на темпоральном. Мой отец преподавал физику, и его стараниями я накрепко усвоила, что такое причинно-следственная связь. Стивен… попал в какую-то беду, и это случилось в Перу шестнадцатого века. Патруль либо спасет его, либо не спасет. Но вне зависимости от результата Патруль будет знать о случившемся все. В архив ляжет отчет. Почему вы не можете прямо сейчас пойти и прочесть его? Или забежать во времени вперед и спросить у себя будущего? Почему мы обязаны пройти через эту пытку?

Дело тут не в логике, которой эта женщина научилась у отца, подумал Эверард. Если бы не сильнейшее потрясение, Хелен не задала бы такого вопроса. Все-таки она обучалась в Академии Патруля, а та находится в олигоцене, то есть задолго до того, как началась история человечества, которое создало это учебное заведение.

Но у Эверарда и в мыслях не было осуждать миссис Тамберли. Напротив, ему глубоко импонировали ее смелость и хладнокровие. Если уж на то пошло, в своей деятельности она никогда не сталкивалась с парадоксами и опасностями изменчивого времени. Не имел с ними дела и муж, он ведь обычный наблюдатель, хоть и живущий под чужими именами. Не имел – до момента своего исчезновения.

– Вы же знаете, что это запрещено, – постарался смягчить тон Эверард. – Случайная петля может с легкостью превратиться в темпоральный вихрь. И если наша попытка окажется бесплодной, это будет самым меньшим из вероятных зол. Отчеты и воспоминания расскажут лишь о том, чего никогда не происходило. Подумайте, как то, что мы называем предзнанием, может сказаться на наших дальнейших действиях. Нет, свою работу патрульный должен выполнить от начала и до конца, при условии тщательнейшего соблюдения причинно-следственных связей. Только в этом случае его удачи или неудачи окажутся реальными. Потому что реальность – понятие условное. Это как рисунок волн на поверхности моря. Когда волны вероятности – волны фундаментального квантового хаоса – меняют свой ритм, моментально исчезают и рябь, и пена, и завихрения, трансформируясь в нечто иное. Еще в двадцатом веке об этом смутно догадывались физики. Но только с открытием путешествий во времени этот факт прочно врос в быт человечества. Проникнув в прошлое, вы его превращаете в свое настоящее. Ваша свобода воли никуда не девается, и вы не загоняете свои поступки в какие-то жесткие рамки, а потому неизбежно влияете на происходящее. Как правило, результаты этих воздействий незначительны. Пространственно-временной континуум можно сравнить с сетью, сплетенной из тугих резиновых лент; как только прекратится воздействие на сеть какой-либо внешней силы, моментально восстановится первоначальная конфигурация. Ведь на самом деле вы являетесь частью этого прошлого. Но то в обычных обстоятельствах. Человек, который путешествовал с Писарро и представлялся как брат Танаквил, существовал на самом деле. Это «всегда» было правдой, и тот факт, что он родился в другом столетии, гораздо позже, – всего лишь несущественная деталь. Мелкие анахронизмы погоды не делают. Если их и замечают, то все равно вскоре забывают. Останутся ли в ткани пространственно-временного континуума какие-то малозначительные напряжения после них – это, как говорится, вопрос сугубо философский. Однако некоторые поступки заканчиваются не так безобидно. Что, если найдется безумец, который проберется в пятый век и вооружит пулеметами Аттилу и его гуннов? Подобные деяния столь заметны, что защищать от них человечество не составляет труда. Но возможны куда более хитрые вмешательства. В тысяча девятьсот семнадцатом году большевистская революция была на грани краха, ее спасли только энергия и гений Ленина. Предположим, вы побываете в девятнадцатом веке и проведете совершенно незаметную, бескровную операцию – попросту не допустите, чтобы будущие родители Ленина познакомились друг с другом. По какому бы пути ни пошла Российская империя, она уж точно не станет Советским Союзом. И последствия вашего вмешательства будут сильнейшим образом сказываться на всей дальнейшей истории. Пока вы в прошлом, на вас они не повлияют, но, вернувшись в будущее, вы увидите совершенно другой мир – мир, в котором вы сами, возможно, даже не родились. Вы будете существовать, но только как следствие без причины, как порождение той анархии, на которой зиждется новый мир.

Когда была построена первая машина времени, появились данеллиане. Эти сверхлюди из далекого будущего установили правила хронодвижения, а следить за их соблюдением поручили Патрулю Времени. Как и любая другая полиция, мы оказываем помощь главным образом тем, на чьей стороне закон. Стараемся вытаскивать их из серьезных переделок, иногда позволяем себе посильную благотворительность в отношении жертв истории. Но самая главная наша задача – защищать и сохранять саму историю. Которая в конечном итоге приведет к появлению славных данеллиан.

– Ох, простите, – сказала Хелен. – Такие дурацкие вопросы задаю. Просто я сама не своя от страха за Стивена, ведь он обещал вернуться через три дня. Для него – шесть лет, для меня – трое суток. Ему был нужен этот срок, чтобы вновь освоиться в здешнем интервале. Он хотел инкогнито побродить по Лондону, снова привыкнуть к викторианским нравам, чтобы не совершить по рассеянности какой-нибудь ошибки, не удивить слуг или наших здешних друзей… Уже неделя прошла! – На ее глазах выступили слезы. – Не обращайте внимания на мою болтовню.

– Ну что вы! – Эверард вынул трубку и кисет. Ему передалось волнение этой женщины, и он хотел немного успокоиться. – Я, завзятый холостяк, могу только позавидовать вашему браку. Но давайте приступим к делу, так будет лучше. Вы родились в Англии и в этом веке, я прав?

Она кивнула.

– Я родилась в Кембридже в тысяча восемьсот пятьдесят шестом. Осиротела в семнадцать лет, но унаследовала скромные средства, которые позволили мне получить классическое образование. Скорее всего, из меня бы вышел обыкновенный синий чулок, не получи я предложение служить в Патруле. В Академии я познакомилась со Стивеном… Он родился позже на целый век, но, к счастью, в нашей организации это никакой роли не играет. Оказалось, что у нас много общего. Закончив обучение, мы поженились. Стивен даже мысли не допускал, что мне понравится его эпоха. – Она поморщилась. – И оказался прав: я там побывала и мне не понравилось. Ну а ему, напротив, здесь и сейчас хорошо. По легенде, он американец, сотрудник торговой компании, занимается импортом… Я тоже работаю, иногда в присутственном месте, иногда на дому. Женщина, интересующаяся наукой, здесь пока явление редкое, но не сказать что уж вовсе из ряда вон. Мария Склодовская – мадам Кюри – поступит в Сорбонну всего через несколько лет.

– Люди в этой эпохе хороши уже тем, что не имеют привычки лезть в чужие дела. – Беседуя, Эверард набивал трубку из эрики. – Э-э… смею предположить, что вы со Стивеном очень многое делаете вместе, а это пока не в порядке вещей для супружеских пар.

– Вы совершенно правы, – подтвердила она, и собеседника тронула ее горячность. – Даже в отпуск ездим вместе, и не только в этом интервале. Обожаем древнюю Японию, побывали там уже несколько раз.

Эверард кивнул. Древняя Япония, с ее малочисленным и почти сплошь невежественным населением, находилась на отшибе цивилизации, и Патруль не усматривает риска в том, чтобы иногда пускать туда заядлых туристов.

– Мы осваивали тамошние ремесла, в частности гончарство. Вот эта пепельница, что возле вас, – работа Стива… – Хозяйка умолкла.

Эверард не дал паузе затянуться:

– А ваша область – Древняя Греция?

Патрульный, встречавший его на базе, не знал точно, чем занимается Хелен Тамберли.

– Колонии на ионическом побережье, преимущественно седьмой и шестой века до нашей эры. – Она тяжело вздохнула. – Но вот же ирония судьбы – женщинам нордического типа, таким как я, туда путь заказан. – Она пыталась шутить. – Но как я уже сказала, мы с мужем повидали немало других красивых мест.

«Тщательно огороженных, чутко охраняемых…»

– Так что мне грех жаловаться.

«Стоицизм дает трещину».

– Если Стивен вернется… Если вам удастся спасти моего мужа, как считаете, можно будет его уговорить, чтобы осел наконец? Чтобы занимался наукой здесь, как это делаю я?

В наступившей тишине громко чиркнула спичка. Эверард выпустил дым колечками и погладил пальцем шероховатую поверхность трубки.

– Не стоит на это рассчитывать, – честно ответил он. – Хорошие полевые историки – штучный товар… Как, впрочем, и просто хорошие специалисты. Похоже, вы не в курсе, что у нас острейшая нехватка квалифицированных кадров. Такие домоседы, как вы, дают возможность работать таким кочевникам, как он. И как я. И обычно мы возвращаемся домой целыми и невредимыми.

Служба в Патруле не имела ничего общего с бравадой и безрассудством. Успех зависел от точных сведений. Их по большей части собирали на местах агенты вроде Стива. Но велика была роль и людей вроде Хелен, камеральных работников, вдумчиво и терпеливо анализировавших материалы полевиков. Разумеется, засланные в Ионию наблюдатели поставляли куда больше информации, чем удавалось извлечь из доживших до девятнадцатого века хроник и летописей. Но эти агенты не имели возможности делать то, что делала Хелен, а именно сопоставлять, типологизировать и интерпретировать находки, а также инструктировать новые экспедиции.

– Рано или поздно Стив должен будет подыскать что-нибудь безопасное, – сказала она, покраснев. – И пока он этого не сделает, я не соглашусь заводить детей.

– Уверен, в свое время он перейдет на спокойную административную должность, – сказал Эверард.

«Если удастся его вытащить».

– К тому времени он накопит громадный опыт и станет слишком ценным сотрудником для черной работы. Пусть лучше руководит новичками. Гм… Возможно, ему придется на пару десятков лет надеть личину какой-нибудь важной шишки в испанских колониях. И если вы к нему присоединитесь, это многое упростит.

– Обязательно присоединюсь! Такое приключение! Я приспособлюсь, не сомневайтесь. Мы и не планировали насовсем остаться в Викторианской эпохе.

– Наш разговор практически не коснулся Америки двадцатого века. У вашего мужа остались там связи?

– Он из старинного калифорнийского рода. Среди дальней родни есть перуанцы. Прадед у него был моряком, капитаном. В Лиме нашел себе девушку, женился и увез на свою родину. Возможно, именно здесь кроется причина интереса Стива к ранней истории Перу. Полагаю, вам известно, что он стал антропологом, а позже вел в этой стране археологические раскопки. У него есть брат, женатый, живет в Сан-Франциско. Сам-то Стив развелся с первой женой незадолго до своего зачисления в Патруль. Это было… это будет в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом. Он работал на профессорской должности, но уволился, а всем объявил, что получил грант от знаменитого института и сможет теперь вести самостоятельные исследования. Этим объяснялись и его частые продолжительные отлучки. Стив по-прежнему снимает там холостяцкую квартирку, чтобы встречаться с родственниками и друзьями, и пока не планирует исчезать из их жизни. Рано или поздно придется, и он отдает себе в этом отчет, но… – Хелен улыбнулась. – Он сказал, что хочет дождаться, когда его обожаемая племянница выйдет замуж и родит ребенка. Хочет, мол, почувствовать, каково это – быть двоюродным дедом.

В ее речи смешивались времена глаголов, но Эверард старался не обращать внимания. Это неизбежно, когда о путешествиях во времени говорят на любом языке, кроме темпорального.

– Обожаемая племянница, говорите? – тихо переспросил он.

«Такие люди часто бывают полезны. Они много знают, и можно их расспрашивать, не вызывая подозрений».

– Что вам известно о ней?

– Ее зовут Ванда. Родилась в тысяча девятьсот шестьдесят пятом. Судя по тому, что в последнее время говорил о ней Стивен, она… ммм… студентка, изучает биологию… Стэнфордский университет, кажется. Кстати, на свое последнее задание он планировал отправиться не из Лондона, а именно из Калифорнии. Хотел перед этим встретиться с родственниками в… да, в тысяча девятьсот восемьдесят шестом.

– Надо бы мне с ней поговорить.

В дверь постучали.

– Войдите, – сказала Хелен.

Появилась служанка.

– Миссис, это к вам, – холодно сообщила она. – Некий джентльмен, назвался мистером Васкесом. – И совсем уж ледяным тоном: – Этот джентльмен цветной.

– Мой коллега, – шепнул хозяйке Эверард. – Я не ждал его так рано.

– Веди его сюда, – велела служанке Хелен.

Хулио Васкес и впрямь выглядел необычно для здешних мест: низкий, плотно сбитый, бронзовокожий, чернявый, плосколицый и горбоносый. Почти чистокровный уроженец Анд. Эверард знал, что этот парень родом из двадцать второго века. Знал он также, что здесь успели привыкнуть к людям с экзотической внешностью. Все-таки Лондон – центр империи, которая раскинулась по всей планете. А кроме того, Йорк-плейс находится аккурат посередине Бейкер-стрит.

Хелен Тамберли приняла посетителя со всей любезностью и велела-таки подать чай. В ее поведении и речах Эверард не замечал ни малейших признаков викторианского расизма – это, конечно же, сказалась служба в Патруле.

Они были вынуждены перейти на темпоральный язык, поскольку хозяйка не знала ни испанского, ни тем более кечуа, а Васкесу английский не был нужен ни до вступления в Патруль, ни после: агенту вполне хватало нескольких бытовых фраз.

– Я выяснил очень мало, – сообщил он. – Задача оказалась исключительно сложной, а времени было в обрез. Для испанцев я был самым обыкновенным индейцем. Разве мог я к ним подойти, уже не говоря о том, чтобы расспрашивать? За такую дерзость меня бы выпороли или даже прикончили на месте.

– Верно, конкистадоры были сущими извергами, – согласился Эверард. – Насколько мне известно, когда доставили выкуп за Атауальпу, Писарро не отпустил инку. Устроил судилище, предъявил кучу ложных обвинений и приговорил к смертной казни. Если не ошибаюсь, пленника сожгли заживо.

– Атауальпа согласился на крещение, и наказание смягчили, – объяснил Васкес. – Он был удавлен. Позднее многие испанцы, в том числе сам Писарро, испытывали чувство вины. Но они побоялись отпустить Атауальпу: получив свободу, тот мог поднять восстание. Так поступил впоследствии инка Манко, их марионеточный правитель. – Помолчав, агент добавил: – Да, история испанской колонизации Америки изобилует примерами варварства: лютые расправы, грабежи, порабощение. Но вы, мои друзья, учили историю в англоязычных школах, а ведь Испания веками была для Англии соперницей. Эта вражда с обеих сторон сопровождалась пропагандой. На самом же деле испанцы с их инквизицией и прочими жестокостями были в ту эпоху не хуже других, а может, и лучше многих. Некоторые из них – сам Кортес, например, и даже Торквемада – желали наделить туземцев кое-какими правами. Давайте вспомним, что местное население сохранилось почти на всей территории Латинской Америки, на земле своих предков, в то время как англичане, а впоследствии их преемники – янки и канадцы – почти поголовно уничтожили коренных жителей в завоеванных странах.

– Туше! – хмуро проговорил Эверард.

– Пожалуйста, не надо, – прошептала Хелен Тамберли.

– Простите, сеньора. – Сидя в кресле, Васкес поклонился ей. – Я вовсе не хотел вас обидеть, всего лишь пытался объяснить, почему результаты моего поиска так скромны. Мне удалось установить, что монах и воин вошли в дом, который в ту ночь находился под охраной. На рассвете они не вышли, и караул обеспокоился. Внутри никого не оказалось. Солдаты проверили все остальные двери, и те оказались заперты. По городу поползли самые дикие слухи. Но даже индейцев, от которых я узнал о случившемся, нельзя было толком расспросить. Не забывайте, для них я был чужим, а сами они очень редко покидали родные края. Впрочем, волнения в городе сыграли мне на руку – я придумал легенду, объясняющую мое присутствие. Но если бы мною заинтересовались всерьез, я был бы с легкостью разоблачен.

– Гм… – Эверард пыхнул трубкой. – Как я понял, Тамберли, имея духовный сан, мог осматривать сокровища по мере их поступления. Очищал их молитвами, что-то в этом роде. А на самом деле вел голографическую съемку предметов искусства. Чтобы в будущем было что изучать и чем любоваться. А этот солдат, что вы можете сказать о нем?

Васкес пожал плечами:

– Я узнал его имя – Луис Кастелар. Офицер, кавалерист, отличился в этой кампании. Некоторые считали, что он замышлял украсть ценности, другие в это не верили – дескать, такое просто немыслимо, ведь он благородный рыцарь, а брат Танаквил и вовсе образец добродетели. Сам Писарро допросил часовых и, как мне говорили, убедился в непричастности обоих сеньоров. Да и сокровища остались на месте. В общем, когда мне пришло время возвращаться, большинство объясняли случившееся колдовством. Город охватила истерия, и это могло иметь самые тяжелые последствия.

– Которые не оставили следов в известной нам истории, – проворчал Эверард. – Насколько важен этот отрезок пространства-времени?

– Вся конкиста исключительно важна, это одно из главных звеньев в цепи мировых событий. Насчет же конкретно этого эпизода ничего сказать не могу. Во всяком случае, здесь, в будущем, мы из-за него не прекратили свое существование.

– Это не означает, что мы не исчезнем чуть позже, – хмуро возразил Эверард.

«Не только сами исчезнем в одно мгновение, но и мир, в котором мы живем. Просто канем в небытие, более абсолютное, нежели смерть».

– Все доступные ресурсы Патруль сосредоточит на тех нескольких днях или неделях, – обратился он уже к Хелен Тамберли. – При этом действовать он будет со всей осторожностью. – И снова повернулся к агенту. – Что же все-таки там случилось, Васкес? Какая-нибудь версия у вас имеется?

– Есть одна, хоть и довольно слабая, – ответил собеседник. – Подозреваю, кто-то пытался выкрасть царский выкуп с помощью машины времени.

– Логичное предположение. Между прочим, одна из задач, которые ставились перед Тамберли, – наблюдать за ходом событий и обо всем подозрительном докладывать Патрулю.

– Но как он мог докладывать, не возвращаясь в будущее? – удивилась Хелен.

– Записывал сообщения и оставлял их в тайниках, которые отличались от обычных камней только специфическим гамма-излучением, – объяснил Эверард. – Все условные места были проверены, но там лежали только короткие рутинные донесения.

– Ради этого расследования меня освободили от основной работы, – продолжал Васкес. – А работал я на поколение раньше, в царствование Уайны Капака, отца Атауальпы и Уаскара. Мы не сможем понять суть конкисты, если не изучим уничтоженную ею великую и сложную цивилизацию. Эта империя простиралась от Эквадора до глубин Чили, от тихоокеанского побережья до верховьев Амазонки. И… похоже, в тысяча пятьсот сорок втором году, примерно за год до смерти этого великого инки, при его дворе появились некие чужеземцы. Из-за внешности их сочли европейцами и оказали соответствующий прием – страна уже полнилась слухами о пришельцах из дальних земель. Через некоторое время гости ушли, просто взяли и исчезли; никто не знал, каким образом они покинули столицу и куда направились. Я же незадолго до своей отправки в будущее начал получать намеки на то, что они убеждали Уайну не давать Атауальпе большой власти, которая позволит соперничать с Уаскаром. Но старик был упрям, и эти люди своей цели не добились. И тем не менее, согласитесь, сам факт такой попытки – тревожный звонок для нас.

Эверард присвистнул от удивления.

– Еще бы! А вы догадываетесь, что это были за гости?

– Нет. Никаких намеков. Мне достался исключительно сложный для внедрения интервал. – И с кривой улыбкой Васкес добавил: – Защищая испанцев от обвинения в том, что даже по меркам шестнадцатого века они вели себя как изверги, я вынужден признать, что инки вовсе не были ангелочками. Они создали агрессивное государство, которое вело захватнические войны по всем направлениям. Там правил тоталитарный режим, и жизнь общества регулировалась до последней мелочи. Правление не было жестоким по отношению к лояльным гражданам, конформисты обеспечивались всем необходимым. Но тот, кто шел против власти, подвергался суровому наказанию. Даже высшая знать не имела стоящих упоминания прав и свобод. Ими обладал лишь великий инка, правитель и божество в одном лице. Догадываетесь теперь, какие сложности ожидают там пришельца из другого времени, пусть даже он принадлежит к той же самой расе? Свое присутствие в Каксамалке я объяснял тем, что администрация моего родного края поручила мне собирать сведения о других уделах. Но до того, как Писарро сверг туземную власть, даже с этой легендой я бы долго продержаться не смог. И она, конечно же, не позволяла наладить серьезные связи для получения важной информации – мне доставались сведения из вторых и даже третьих рук.

Эверард кивнул. Как и практически любой значительный исторический процесс, покорение испанцами Латинской Америки нельзя оценивать только в понятиях «хорошо» и «плохо». Кортес, по крайней мере, положил конец чудовищным массовым жертвоприношениям ацтеков, а Писарро проторил дорогу таким понятиям, как достоинство и ценность индивидуума. И оба испанца приобрели среди индейских племен союзников, у которых были серьезные причины примкнуть к завоевателям.

И вообще, патрульный должен отделять свою работу от морали. Его задача – беречь то, что уже случилось, историю от ее начала и до конца. А еще он должен заботиться о своих товарищах.

– Давайте подумаем о том, что можно предпринять, – предложил Эверард. – Миссис Тамберли, не волнуйтесь, мы не бросим вашего мужа в беде. Обязательно сделаем для его спасения все, что в наших силах.

Дженкинс принесла чай.

30 октября 1986 года

Мистер Эверард показался мне удивительным человеком. Его письма, а затем и телефонные звонки из Нью-Йорка были исключительно вежливы и выдавали в нем интеллектуала. И вот он передо мной во плоти: боксер-тяжеловес с ломаным носом. Сколько ему лет, сорок? Поди угадай. Похоже, его изрядно потрепала жизнь. Впрочем, что мне до его внешности? (Хотя он вполне привлекательный мужчина – и, если бы события двинулись в этом русле, кто знает… Но они пойдут в другом направлении. И это, конечно же, к лучшему, черт бы их побрал.) У него мягкие интонации, такие же старомодные, как и манера общения.

Мы пожимаем друг другу руки.

– Рад познакомиться с вами, мисс Тамберли, – слышу его сочный голос. – Откликнуться на мое приглашение – большая любезность с вашей стороны.

Гостиница в деловой части города, вестибюль.

– С ваших слов я поняла, что дело касается моего единственного дяди, – довольно резко отвечаю я.

Он кивает:

– Хотелось бы побеседовать с вами об этом. Гм… Не покажусь ли бестактным, если предложу вам выпить? Или пообедать? Видите ли, дело, о котором пойдет речь, непростое.

Я настораживаюсь:

– Спасибо, но не будем торопить события. Если честно, сейчас я малость на взводе, нужно успокоиться. Может, для начала просто пройдемся?

– Почему бы и нет? Погода чудная, а я уже и забыл, когда в последний раз был в Пало-Альто. Предлагаю университет – отличное место для прогулок.

Погода и впрямь шикарная – бабье лето, дожди зарядят еще не скоро. Если эта пора затянется, тут появится смог. А сейчас над нами чистая синева, и солнечный свет – как водопад.

В университетском городке листва эвкалиптов бледно-зеленая с серебром, пахучая. Я не могу справиться с волнением. Конечно же, ведь что-то случилось с дядей Стивом. Но есть и другая причина: рядом со мной настоящий, живой детектив.

Мы идем по улице и сворачиваем налево.

– Мистер Эверард, чего вы хотите?

– Побеседовать с вами, как мы и договаривались. И побольше узнать о докторе Тамберли. Что-нибудь из услышанного от вас может навести меня на след.

Надо отдать знаменитому институту должное – он поступил правильно, наняв мистера Эверарда. Вполне разумный шаг. Ведь в проект дяди Стива вложены серьезные деньги. Он ведет научные исследования в Южной Америке, но не очень-то любит рассказывать, что это за работа. Наверное, о ней можно будет прочитать в бестселлере, который он собирается написать. Да, институт поступает разумно. Надо же оправдать налоговую скидку.

Господи, что за мысли?! Оставим дешевый цинизм самоуверенным недоучкам.

– А почему ваш выбор пришелся на меня? У дяди есть брат, мой отец, он наверняка знает куда больше.

– Не исключено. Я собираюсь встретиться и с ним, и с его женой, вашей матерью. Но, по моим сведениям, вы у дяди любимица. Он рассказывал вам о себе, я прав? Речь не о секретах каких-нибудь, не о чем-нибудь особенном, просто мне нужно понять его характер, его намерения. Возможно, так удастся выяснить, куда он направился.

Судорожно сглатываю. Полгода прошло, а от дяди не было даже открытки.

– Ваш институт и правда ничего не знает?

– Вы уже задавали этот вопрос, – напоминает Эверард. – Ваш дядя – независимый исследователь, он всегда работал самостоятельно. Только на этом условии и соглашался брать субсидии. Да, нам известно, что он собирался в Альпы, но вот куда конкретно? Это же огромная территория. Мы обратились в полицию нескольких стран, куда он мог направиться, но его следов там не нашли.

Трудный выдался разговор. Настоящая мелодрама. И все же…

– Вы допускаете… насильственную смерть?

– Мисс Тамберли, мы ничего не знаем. Надеемся, ваш дядя жив. Возможно, он слишком рисковал. В любом случае мне необходимо понять этого человека. – Он улыбается, и на лице пролегают складки. – А сделать это можно, лишь опросив людей, которых он считает своими близкими.

– Видите ли, он всегда был себе на уме. Очень замкнутый человек.

– Но к вам питал слабость. Вы не против, если для начала я задам несколько вопросов, касающихся вас самой?

– Задавайте. Но не обещаю, что отвечу на все вопросы.

– Ничего слишком личного, вот увидите. Итак, вы учитесь в Стэнфорде, на последнем курсе. На чем специализируетесь?

– Биология.

– Это такое же широкое понятие, как физика.

«А он соображает».

– В основном меня интересуют эволюционные процессы. Может быть, стану палеонтологом.

– Метите в аспирантуру?

– Конечно. Без кандидатской степени в науку просто не пустят.

– Не обижайтесь, но вас легче принять за спортсменку, чем за ученого.

– Теннис, туризм. Люблю свежий воздух. А за поиск фоссилий в экспедициях еще и деньги платят. – Спрашивается, что тянет меня за язык? – Я уже нашла занятие на лето. Махну на Галапагосские острова, буду водить туристов. Если «затерянный мир» существует, то искать его надо там. – У меня вдруг щиплет глаза, все расплывается перед ними. – Это дядя Стив помог мне устроиться, у него в Эквадоре друзья.

– Вам можно только позавидовать. А по-испански говорите?

– Да, и сносно. Мы с семьей часто отдыхали в Мексике. Я недавно туда наведывалась, а еще несколько раз путешествовала по Южной Америке.

С ним удивительно легко вести беседу. «Удобный, как старый башмак», – сказал бы о нем папа.

Мы посидели на скамейке в университетском городке, выпили пива в студенческом клубе. В конце концов он все же пригласил меня обедать. Никаких изысков и романтики, но я не жалела о пропущенных занятиях. Я выболтала уйму сведений о себе, о нем же почти ничего не узнала. А поняла я это уже возле моего дома, когда мистер Эверард пожелал мне спокойной ночи.

– Мисс Тамберли, вы мне очень помогли. Вряд ли даже сами догадываетесь, насколько полезна эта беседа. Завтра я встречусь с вашими родителями. А потом, наверное, вернусь в Нью-Йорк. – Детектив вынимает бумажник, а из него достает маленький белый прямоугольник. – Моя визитная карточка. Если еще что-нибудь вспомните, не сочтите за труд сразу позвонить. – И добавляет со всей серьезностью: – Пусть даже это вам покажется сущей мелочью, обязательно расскажите. От вашего звонка может зависеть жизнь.

Неужели дядя Стив работает на ЦРУ? Вечер моментально утрачивает всякую томность.

– Хорошо, мистер Эверард. Доброй ночи. – Я выхватываю из его руки визитку и убегаю в дом.

11 мая 2937 года до Рождества Христова

– Увидев, что двое часовых покинули свои посты и сошлись поболтать, – рассказывал Кастелар, – я мысленно воззвал к святому Яго и ринулся в бой. Одному попал ногой в горло, и он упал. Потом я извернулся и пястью ударил второму в нос, снизу вверх, вот так. – Движение было стремительным и яростным. – Он тоже рухнул. Я завладел своей шпагой, проткнул на всякий случай обоих и пошел выручать вас.

У Тамберли, еще не пришедшего толком в себя, возникла смутная мысль, что экзальтационисты допустили обычную ошибку: недооценили человека из далекого прошлого. Кастелар, конечно, не мог тягаться с ними по части знаний, но мозги у него работали ничуть не хуже.

И этим мозгам помогала свирепость, воспитанная столетиями войн – не безликих высокотехнологичных конфликтов, а средневековых поединков, когда вы смотрите врагу в глаза и рубите его собственной рукой.

– Разве вас нисколько не устрашило их… колдовство? – пробормотал Тамберли.

Кастелар отрицательно покачал головой.

– Со мною был Господь, и я чувствовал это. – Он перекрестился, затем вздохнул. – Я сделал глупость, не забрав у них оружие. Но больше таких оплошностей не будет.

Несмотря на жару, Тамберли затрясло. Он понуро сидел в высокой траве, под лучами полуденного солнца. Расставив ноги, положив руку на эфес шпаги, в блистающих доспехах, над ним высился Кастелар, словно колосс, оседлавший мир. В нескольких ярдах стоял темпороллер, за ним была река, она бежала к невидимому отсюда океану. Но берег успели заметить сверху, и до него было миль двадцать-тридцать. Пальмы, черимойи и другие растения свидетельствовали о том, что Тамберли и Кастелар остались в южноамериканских тропиках. По-другому и быть не могло. Американец смутно помнил, что с перепугу орудовал темпоральным активатором куда сильнее, чем пространственным. И как теперь быть? Проскочить мимо испанца к машине и сбежать? Невозможно. Будь он в лучшей физической форме, пожалуй, попытался бы. Как и большинство полевых агентов, Тамберли прошел курс боевых искусств. Это позволяло выдержать схватку с более сильным, но менее умелым противником. Однако жизнь любого кабальеро сопровождалась такими физическими нагрузками, что олимпийский чемпион показался бы хлюпиком рядом с ним. Сейчас Тамберли слишком слаб и телом, и духом. Он пришел в себя после того, как с головы сняли кирадекс, но самоконтроль пока оставлял желать лучшего. Кажется, будто мышцы выжаты досуха, в синапсы засыпан песок, веки налиты свинцом, а голова – как пустой горшок.

Кастелар недобро глядел на него сверху:

– Пришел мой черед задавать вопросы, колдун. И не вздумай юлить.

«Буду отмалчиваться – он взбесится и прикончит меня, – вяло подумал Тамберли. – Чего ждать – пыток, уговоров? Если убьет, то останется один, застрянет здесь навсегда. Сам себя обезвредит… Нет, он обязательно начнет экспериментировать с темпороллером. Для него это может кончиться плачевно. А вдруг выживет? К чему это приведет? Ладно, умереть я еще успею. Смерть лучше приберечь на самый крайний случай».

Тамберли взглянул в небо, на темный силуэт орла, и устало заговорил:

– Я не колдун. Просто знаю гораздо больше, чем вы. Постиг многие науки, изучил разные устройства. Индейцы верят, что ваши солдаты с аркебузами повелевают молниями, а дело всего лишь в порохе. Стрелка компаса указывает на север, но при чем тут магия? – («Хотя тебе неизвестен принцип действия компаса, верно?») – Точно так же нет ничего волшебного в оружии, которое оглушает, но не ранит, и в колесницах, которые ездят во времени и пространстве.

Кастелар кивнул.

– Я догадывался об этом, – медленно проговорил он. – Понял кое-что из разговора воинов, которых потом убил.

«О боже, да этот парень – хват! Может быть, в своем роде гений. Я помню, как он рассказывал, что учился у священников, что зачитывался фантастическими романами об Амадисе, будоражившими в ту эпоху умы. А однажды обронил фразу, позволяющую судить об удивительно глубоком понимании ислама».

Кастелар напрягся.

– Коли так, объясни, что все это значит, – потребовал он. – Кто ты на самом деле, почему скрываешься под личиной священника?

Тамберли провел поиск в собственном уме. Никаких барьеров. Кирадекс снес рефлексы, запрещавшие открывать правду о путешествиях во времени и о Патруле. Но оставалось чувство долга.

Ситуация просто ужасная, и все же надо найти выход. Отдохнуть бы хоть самую малость, чтобы тело и рассудок оправились от потрясений. И тогда бы появился шанс перехитрить Кастелара. Как бы ни был умен этот конкистадор, многое для него попросту непостижимо. Но Тамберли едва жив, а Кастелар чувствует его слабость и безжалостно давит на психику.

– Давай рассказывай! И не пробуй лукавить, не пытайся ходить кругами. Правду говори. – Клинок до середины выскользнул из ножен и с лязгом вернулся обратно.

– Это очень длинная история, дон Луис…

От удара сапогом по ребрам Тамберли опрокинулся на спину, скорчился и захрипел. Боль накатывала волнами.

– Говори! – Словно гром грохотал над ним. – Признавайся!

Тамберли с трудом сел, сжался, ожидая новых ударов.

– Да, я выдавал себя за духовное лицо, но у меня и в мыслях не было причинить вред христианской вере. – Он закашлялся. – Я просто не мог действовать открыто. Вы же сами видите: в мире существуют злые люди, у которых есть вот такие машины. Пытаясь похитить ваши сокровища, эти люди захватили нас…

Допрос с пристрастием продолжался. У кого Кастелар научился этому ремеслу – может, у доминиканцев, управляющих испанской инквизицией? Или накопил большой опыт обращения с пленными? Тамберли собирался утаить все, что касалось путешествий во времени, но то ли сам проговорился, то ли догадливый конкистадор ухватился за ниточку и вытянул из него правду. Оставалось лишь восхищаться тем, как быстро испанец понял суть идеи.

Обошлись без теории. Тамберли сам весьма слабо представлял суть открытия, к которому наука подошла через миллионы лет после его рождения. Концепция взаимосвязи пространства и времени оказалась для Кастелара слишком крепким орешком; в конце концов он выругался и перешел к вопросам чисто практического свойства. Испанец понял, что машина способна летать, висеть в воздухе и мгновенно переноситься в любую точку пространства и времени. Пожалуй, узнанное вполне естественным образом уложилось в его уме. В шестнадцатом веке даже образованные люди верили в чудеса. Ведь чудо – догмат и христианства, и иудаизма, и ислама. Но при том их время изобиловало революционными открытиями, изобретениями, идеями. Вдобавок испанцы обожали романы о рыцарях и чудесах, пока эту моду не высмеял Сервантес. Ни один ученый не говорил Кастелару, что путешествие в прошлое физически невозможно. Ни один философ не перечислял доводы, разоблачающие логическую абсурдность этого явления. Дон Луис принял его как простой факт. Мутабельность времени, опасность уничтожения всего будущего, похоже, его не испугала – либо он не пожелал брать это в голову. «Всевышний позаботится о спасении мира», – заявил он и принялся выяснять, что в сложившейся ситуации может сделать простой смертный.

Он с легкостью представил себе караваны торговых судов, курсирующие между эпохами, и несказанно воодушевился при этом. Вряд ли Кастелар пришел бы в восторг, если бы Тамберли завел речь о таком драгоценном грузе, как тайны происхождения цивилизаций, утраченные стихи Сапфо, записанные концерты лучших в истории оркестров-гамеланов, трехмерные изображения произведений искусства, собранных ради выкупа и превращенных в слитки… Испанец мечтал о рубинах и невольниках, а прежде всего об оружии. Считал само собой разумеющимся, что короли и цари из будущего захотят прибрать к рукам эту торговлю, а близ караванных путей расплодятся пираты.

– Итак, ты шпионил для своего повелителя, а его враги, проникнув в хранилище с целью кражи, неожиданно обнаружили там нас двоих, но милостью Господней мы обрели свободу, – подытожил конкистадор. – Что дальше?

Солнце стояло низко. У Тамберли давно пересохло в горле, голова трещала, и казалось – вот-вот рассыплется скелет. Фигура испанца расплывалась перед глазами. Не знающий усталости и пощады воин опустился перед американцем на корточки.

– Мы должны… перебраться… к моим товарищам по оружию, – прохрипел Тамберли. – Они вам хорошо заплатят… и помогут вернуться на прежнее место.

– Помогут вернуться? Да неужели? – по-волчьи оскалился Кастелар. – И какова будет цена? Нет, Танаквил, я тебе не верю. Лишь одно для меня несомненно: это оружие неспроста вложено Господом в мои руки. Я обязан найти ему применение. Во имя Всевышнего и во славу моей страны!

Тамберли чувствовал себя так, будто каждое слово, вытянутое из него за эти часы, предварялось ударом кулака.

– И что же вы намерены предпринять?

Кастелар огладил бороду.

– Сначала крепко подумаю, – тихо ответил он, сузив глаза. – А вот что сделаешь ты: научишь меня обращаться с этим конем. – Он взвился на ноги. – Вставай!

Ноги не слушались американца, и Кастелару пришлось волоком тащить его к темпороллеру.

«Надо лгать. Тянуть время. В крайнем случае отказаться и принять свою судьбу. И будь что будет!»

Ни то, ни другое, ни третье было уже не по силам Тамберли. Изнеможение, боль, жажда, голод одержали победу над мужеством. Он был физически не способен сопротивляться. Кастелар нависал, готовый пресечь любое подозрительное движение, а пленник, пребывая на грани обморока, не пытался его обмануть.

Пульт управления расположен между рукоятками. Специальное устройство регистрирует каждое перемещение темпороллера в континууме; чтобы узнать текущую дату, достаточно нажать на кнопку. Cчетчик подтверждает, что они в далеком прошлом, в тридцатом веке до Рождества Христова.

– До Рождества Христова! – воскликнул Кастелар. – О да! Я могу посетить Господа моего, ходящего по этой земле, и преклонить перед Ним колени…

В этот миг экзальтации здоровый патрульный легко вырубил бы испанца ударом карате. Тамберли же мог только навалиться на сиденье и потянуться к активатору. От яростного толчка он рухнул на землю, точно куль с мукой. Американец лежал в полуобмороке, пока острие шпаги не кольнуло в спину. Тогда пришлось подняться.

Дисплей показывал, что они находятся вблизи побережья, – впоследствии здесь будет юг Эквадора. Подчинившись Кастелару, Тамберли заставил карту перемещаться на экране. Когда показался район Средиземноморья, конкистадор велел остановить изображение.

– Уничтожим язычников, – бормотал он, вглядываясь в экран. – Вернем Святую землю…

С помощью этой карты, способной показывать любой участок поверхности планеты в любом масштабе, даже ребенок мог перемещаться на темпороллере в пространстве – правда, точность оставляла желать лучшего. Кастелар благоразумно согласился, что пока не стоит проникать в запертое хранилище индейского золота – сначала нужно хорошенько потренироваться. Зато он в считаные минуты научился выставлять время, так как знал арабские цифры. Простота в управлении темпороллером была необходима – очень часто агенту приходилось покидать чужое время в жуткой спешке.

Только применение антигравитатора, как это ни парадоксально, требовало особой сноровки. Кастелар заставил Тамберли продемонстрировать устройство в действии, затем усадил пленника позади себя, и они отправились в пробный полет.

– Если разобьюсь, ты тоже костей не соберешь, – предупредил испанец.

Такой исход устроил бы Тамберли как нельзя лучше.

Вначале их здорово мотало, американец едва не вылетел из седла, но вскоре Кастелар, торжествуя, освоил езду. А затем поэкспериментировал с переносом во времени, прыгнув на полдня назад. Солнце вновь стояло высоко, и на экране он увидел себя и спутника – находящихся милей ниже, в долине. Это поразило его, и он поспешил вернуться в вечер. Затем – прыжок в пространстве, к безлюдной теперь земле. Провисев с минуту в воздухе, машина времени совершила неуклюжую посадку.

– Хвала Всевышнему! – воскликнул Кастелар. – Ибо несть числа его чудесам и милостям!

– Давайте к реке пойдем, – взмолился Тамберле. – Умираю от жажды.

– Еще успеешь напиться, – ответил Кастелар. – Подыщем местечко получше, здесь нет ни пищи, ни огня.

– Где мы его найдем? – простонал Тамберли.

– Я уже подумал об этом, – проговорил Кастелар. – Искать твоего короля было бы глупо. Если окажусь в его власти, то вера Христова лишится сего орудия, способного отменно ей послужить. Возвратиться в Каксамалку, в ту самую ночь? Не будем с этим спешить. Там пришлось бы встретиться с пиратами, а если не с ними, то с моим славным командиром. При всем уважении к дону Писарро, с ним было бы очень трудно договориться в такой ситуации. Но если я предстану перед ним как обладатель оружия, способного сокрушить любого врага, он примет меня совсем иначе.

Тамберли, превозмогая обморочность, вспомнил, что конкистадоры рассорились еще до того, как полностью завоевали Перу.

– Вот ты говоришь, что прибыл из далеких времен, что родился спустя две тысячи лет после распятия нашего Господа, – продолжал Кастелар. – Твоя эпоха – чем не тихая пристань? Ты знаешь ее как свои пять пальцев, и там можно отсидеться до поры. И чудеса твоего времени вряд ли устрашат меня и собьют с толку, ведь эта машина, по твоим словам, изобретена гораздо позже.

Тамберли вспомнил, что собеседник ничего не знает об автомобилях, самолетах, небоскребах и телевизорах. Но он осторожен и чуток, как тигр на охоте.

– Я бы начал с поиска надежного убежища, с такого места, где мало неприятных сюрпризов. Там бы я спокойно все обдумал и решил, что предпринять. Еще неплохо бы встретить там знающего человека, чтобы сравнить твой рассказ с его рассказом… – И вдруг испанец заорал: – Ты слышал? Такое место есть, и тебе о нем известно! Говори!

Кастелар снова применил силу. Что-что, а это он умел.

Ванда…

В тысяча девятьсот восемьдесят седьмом году она должна находиться на Галапагосах – едва ли можно найти более спокойное место. Подвергнуть опасности ее жизнь? Это гораздо хуже, чем нарушить законы Патруля. Но ведь кирадекс уже протаранил важнейшие психологические барьеры…

Девушка умна и находчива. И сильна, почти как мужчина. Она согласится помочь своему несчастному измученному дяде. Ее ослепительная красота отвлечет Кастелара – в своих странствиях он наверняка успел забыть, сколь опасны женские чары. А тем временем Патруль найдет способ помочь…

Опрометчивый шаг. Впоследствии американец не раз проклинал себя. Да, принимая решение, Тамберли был не в себе, он стонал боли, содрогался под ударами, цепенел от угроз. Но разве может это послужить оправданием?

Карты и координаты островов, на которые до тысяча пятьсот тридцать пятого не ступала нога путешественника, чье имя сохранила история. Краткое описание архипелага. Пояснение, чем там занимается девушка. (Кастелар был изумлен, но потом вспомнил амазонок из средневековых романов.) Кое-какие сведения личного характера. Что, если она почти все время проводит среди друзей? Есть ли вероятность, что в конце концов ей захочется погулять по острову в одиночестве? Хищный, коварный ум придумывал вопрос за вопросом – и неизменно добивался ответов.

Солнце зашло; быстро, как всегда в тропиках, наступила ночь; замигали звезды.

Донесся рев ягуара.

– Так-так… – Кастелар рассмеялся. – Я доволен тобой, Танаквил. Хоть и против своего желания, ты рассказал все, что мне нужно знать. И заслужил передышку.

– Очень хочется пить. Можно, я пойду к реке? – Пойти американец едва ли смог бы, разве что поползти.

– Валяй. И будь поблизости, чтобы потом я мог тебя разыскать. А не то, чего доброго, пропадешь в этих дебрях.

Охваченный смятением, Тамберли приподнялся, сел в траве.

– Как? Разве мы не вместе туда отправимся?

– Нет, дружок. Я тебе не слишком доверяю. Первым делом о себе позабочусь, а на все прочее воля Божья. Так что жди моего возвращения.

Шлем и кираса конкистадора отражали звездный свет. Испанский рыцарь твердой поступью пошел к машине времени. Сел верхом. Под его пальцами засветился пульт управления.

– Святой Яго с нами – вперед, Испания! – грянул клич.

Конкистадор взмыл на несколько ярдов. Раздался хлопок, темпороллер исчез вместе с седоком.

12 мая 2937 года до Рождества Христова

Проснулся Тамберли на рассвете. Вокруг прибрежная трава была покрыта росой. Под слабым ветром похрустывал тростник, журчала и плескалась вода. В ноздри ударили пряные запахи растительности.

К боли от ушибов добавились муки голода, но голова была ясной. Агент оправился и от допроса с применением кирадекса, и от последовавших побоев. Тамберли кое-как поднялся на ноги и постоял с минуту, дыша прохладным воздухом. Небо, окрасившееся синевой, было совершенно пустым. Разве что изредка его пересекала случайная ворона.

Кастелар до сих пор не вернулся. Наверное, просто не успел. Надо еще подождать. Вчера он был изумлен до крайности, увидев себя сверху.

Возможно, испанец вообще не вернется.

Там, в будущем, он мог погибнуть… Или решил, что судьба фальшивого монаха ему безразлична.

«Что толку гадать? В моих силах спрятаться так, чтобы он меня не нашел. И тогда я буду свободен».

Тамберли отправился в путь. Если бережно расходовать скудные силы, если идти вдоль реки, он доберется до океана. И если очень повезет, в устье он найдет поселение. Люди уже давно путешествуют из Азии в Америку. У Тамберли достаточно знаний и навыков, чтобы оказаться полезным и занять достойное место в обществе – наверняка примитивном, но, возможно, гостеприимном.

А там, глядишь…

У него появилась идея.

22 июля 1435 года

Он меня отпускает!

Я пролетаю несколько дюймов до земли, теряю равновесие, падаю. Вскакиваю на ноги. Шарахаюсь от него. Останавливаюсь. Смотрю во все глаза.

Он сидит верхом на машине, улыбается.

В ушах стучит кровь, но я слышу:

– Не бойтесь меня, сеньорита. Прошу извинить за грубое обращение, но по-другому поступить я не мог. Сейчас мы одни, и можно поговорить.

Одни?!

Я озираюсь.

Мы у океана. Это залив, его контуры видны на фоне неба. Должно быть, Академии-Бей. Тут поблизости станция «Дарвин». Но где же она? Или это дорога на Пуэрто-Айора? Кусты – как в Матазарно, деревья – как в Паоло-Санто, и пучки травы, и между ними редкие кактусы. А людей нет! Ни единой души! Только пепел от костра.

О боже! Обглоданные кости. Невероятно: у кого-то поднялась рука на галапагосскую черепаху!

– Пожалуйста, не пытайтесь бежать, – говорит этот человек. – Я вас с легкостью догоню. Поверьте, никто не покусится на вашу добродетель. Под моей защитой вы в абсолютной безопасности. На этих островах мы совершенно одни, как Адам и Ева перед изгнанием из рая.

У меня пересохло в горле, язык тяжелый и непослушный.

– Вы кто? И что тут происходит?

Он слезает с машины, делает изысканный поклон:

– Дон Луис Ильдефонсо Кастелар-и-Морено, из Барракоты, что в Кастилии. Еще совсем недавно я был в Перу с капитаном Франсиско Писарро. К вашим услугам, сударыня.

Он сошел с ума. А может, это я чокнулась. Либо обезумел весь мир. Еще варианты: я сплю, ударилась головой, брежу в лихорадке… или в белой горячке.

Но нет. Во всех этих состояниях – другие ощущения. Растения, что вокруг, мне знакомы, они никуда не делись. По небу над головой ползет вполне нормальное солнце. Воздух еще не нагрелся, но от земли поднимаются вполне привычные для моего обоняния запахи. Стрекочут кузнечики, хлопает крыльями пролетающая мимо голубая цапля. Что это, если не реальность?

– Садитесь, – говорит он. – Вижу, вы в растерянности. Не желаете ли воды? – И поясняет, словно пытается успокоить: – Я запасся ею, прежде чем отправиться в сей дикий край. Вы получите все, о чем попросите.

Я киваю, меня устраивает его предложение. Он поднимает с земли ведерко, вручает мне и сразу отступает на шаг. Это чтобы не пугать бедную девочку. Ведерко розовое, с трещинами наверху. Пользоваться им можно, но держать такое в хозяйстве никто не будет. Наверняка Кастелар подобрал его среди мусора. Даже в здешних деревнях, где хижины лепят из немыслимого хлама, пластмассовые изделия дешевы.

Пластмасса.

Последний штрих. Розыгрыш. Господи, это вовсе не смешно! И все же я смеюсь. Ору. Вою.

– Сеньорита, не волнуйтесь. Повторяю, вам нечего опасаться, если будете благоразумны. Вы под моим покровительством.

Вот же скотина! Я не ультрафеминистка какая-нибудь, но чтобы похититель мне покровительствовал – это уже слишком. Раскатывается и обрывается мой смех. Встаю. Разминаюсь. Мышцы слегка дрожат. Странное дело – я больше не боюсь. В душе холодная ярость, но сознание абсолютно ясное. Как никогда.

Стоящего передо мной дона Луиса вижу с такой четкостью, будто его осветила молния. Этот человек невысок и худощав, но я помню, с какой силищей он отрывал меня от земли. Внешность и впрямь испанская, это европеец чистой воды, но загорел он без преувеличения дочерна. Вернее, загорел там, где не прикрыт одеждой, которая пребывает в жалком состоянии: грязь, заплаты, поблекшие растительные краски.

Ему бы давно не мешало помыться и постираться. От него сильно пахнет. Но я бы не назвала это зловонием – просто запах мужчины в походе.

У него шлем с гребнем и широким назатыльником. Металл тусклый, с вмятинами и царапинами – следы сражений? На левом бедре висит шпага, справа короткие ножны. Чем же он разделывал черепаху и вырезал вертел, шпагой? Наломанные сухие ветки – топливо для костра. А вон там лежит лучок для добывания огня трением, вместо тетивы – сухожилие. Значит, испанец здесь уже давно.

– Здесь – это где? – шепчу я.

– Архипелаг все тот же, но остров другой. Вам он известен как Санта-Крус. Время – на пятьсот лет раньше. Открыт он будет только через сто лет.

Так, дышим медленно и глубоко. Сердце, уймись. Мало ли я на своем веку прочла научной фантастики? Путешествия во времени. Но… при чем тут испанский конкистадор?!

– Вы из какого времени?

– Я же сказал: из будущего, примерно через век. Был в войске братьев Писарро. Мы свергли языческого царя Перу.

– Это исключено. Я бы просто не поняла вашу речь.

Ты ошибаешься, Ванда. Вспомни, что говорил дядя Стив. Если встретишь англичанина из шестнадцатого века, будут серьезные трудности с пониманием. Написание слов не изменилось (не изменится?), а вот произношение – сильно. Испанский – куда более стабильный язык.

Дядя Стив!

Остынь. Говори спокойно.

Нет, не могу.

Ну, тогда хотя бы смотри этому человеку в глаза.

– Вы упомянули о моем родственнике, прежде чем… дали волю рукам.

– Я сделал лишь то, что было необходимо, – злится он. – Если вы действительно Ванда Тамберлийская, то я действительно знаю брата вашего отца. – Он глядит на меня – словно кот высматривает мышку в норке. – Знаю под именем Эстебана Танаквила.

Это что же получается, дядя Стив тоже путешественник во времени? Голова кружится, и я ничего не могу с этим поделать.

Соберись, Ванда! Думай! Дон Луис-Как-Его-Там видит, что я «поплыла». Или по крайней мере догадывается. Может, так и задумано, он старается вывести меня из равновесия?

– Я вас предупредил, что он в опасности, – говорит он. – И это сущая правда. Он мой заложник. Я оставил его в дикой глуши, и вскоре он умрет от голода, если раньше до него не доберутся звери. А к вам я прибыл за выкупом.

22 мая 1987 года

Один миг, и мы на месте. Это как удар в солнечное сплетение. Я едва не вылетаю из седла. Обхватываю испанца за пояс. Утыкаюсь лицом в грубую ткань его плаща.

Спокойно, девочка. Он тебя предупреждал об этом… переносе.

Дон Луис и сам напуган. Но это благоговейный страх. Конкистадор торопливо молится:

– Ave Maria gratiae plena…[83]

Мы в небе, и тут холодно. Луны не видать, зато полно звезд. Мигают навигационные огни пролетающего самолета. Раскинувшийся полуостров огромен, как галактика. Мы над ним в полумиле. Вижу сияющий бело-желто-красно-зелено-синий поток автомобилей, он протянулся от Сан-Хосе до Сан-Франциско. Слева чернеют громадины гор, справа во мгле чуть мерцают воды залива, пересеченные светлыми полосами мостов. На дальнем берегу гроздья городских огней. Сейчас пятница, около десяти вечера.

Сколько раз я уже видела эту картину? Но одно дело смотреть через иллюминатор пассажирского самолета, и совсем другое – с заднего сиденья висящего в воздухе пространственно-временного мотоцикла, которым вдобавок управляет типчик, родившийся за полтысячи лет до меня.

Мой похититель абсолютно спокоен. Этот человек отважен как лев. Вот только львы никогда не бросаются очертя голову навстречу неизвестности, в отличие от этих парней, получивших от Колумба лишь туманный намек насчет существования богатой и неразграбленной земли.

– Это чертог la hada Morgana?[84] – обмирая от восторга, спрашивает он.

– Нет, всего лишь страна, где живу я. Лампы светятся на улицах, в домах и… на каретах. Эти кареты едут сами по себе, без лошадей. А вон там летит воздушное судно. Но оно не может моментально переноситься с места на место и из года в год, как эта машина.

Будь на моем месте супервумен, она бы не выкладывала правду о своем мире с такой беспечностью, а заморочила похитителю голову, воспользовалась его невежеством и завела в ловушку. Вот только я обыкновенная студентка. Из нас двоих к суперменам куда ближе этот испанец. Продукт естественного отбора, который в ту эпоху был предельно суровым: лишь наиболее сильные физически люди выживали и давали потомство. Может, крестьянину семь пядей во лбу особо не требовались, скорее – даже наоборот, но вот офицеру приходилось трудно без хороших мозгов – тогда ведь не было Пентагона, чтобы планировать его действия.

Еще в часы допроса на острове Санта-Крус (который я, Ванда Мэй Тамберли, посетила первой из женщин) мне стало понятно, что сопротивление бесполезно. Этот испанец даже пальцем меня не тронул, и тем не менее я была выжата как лимон.

И в конце концов решила, что лучше ему помогать. Не то он обязательно совершит какую-нибудь глупость и угробит нас обоих. И тогда дяде Стиву несдобровать.

– Я думал, лишь святым дозволено обитать среди такого благолепия! – восхищенно шепчет дон Луис.

Знакомые ему города в темное время суток не освещались. Затеял ночную прогулку, запасайся фонарем. Роль тротуаров играли каменные плиты, уложенные вдоль проезжей части; эти дорожки возвышались над конским навозом и прочей грязью.

Он маневрирует в небе, осматривается.

– Мы можем спуститься незамеченными?

– Если осторожно. Снижайтесь понемножку, а я буду направлять.

Я узнаю кампус Стэнфордского университета, он почти не освещен. Наклоняюсь к дону Луису, левой рукой берусь за его плащ. Удобные сиденья у этой машины, можно держаться одними коленями.

Вопреки моим ожиданиям, спуск отнимает много времени. Показываю вперед правой рукой, стараясь не дотронуться до испанца.

– Вон туда.

Машина кренится, нас клонит вперед. Мне в нос бьет запах дона Луиса. Я уже поняла: это не кислый запах, а скорее пряный. В похитители мне достался мачо. Герой своего времени. Похоже, мне нравится этот парень, и вроде уже не хочется, чтобы он поскорее исчез из моей жизни вместе с его отчаянной храбростью.

Стоп, девочка! Не сходи с ума. Или ты не слыхала о людях, которых похищали и даже пытали, а они ухитрялись проникнуться нежными чувствами к своим мучителям? Не стоит брать пример с Патти Херст.

Но черт возьми, нельзя не отдать должное ловкости этого идальго. А также отваге и уму.

Так, давай-ка напряжем собственные мозги. Пока мы летим, надо вспомнить все, что ты услышала от него, что увидела своими глазами и о чем догадалась.

Нелегкая задача, больно уж путаные речи у этого кабальеро.

Итак, дон Луис молится Троице и воинственным святым. В их честь одержит великие победы и прославится больше, чем повелитель Священной Римской империи. В худшем случае он падет на поле брани и отправится в рай, и там ему простят все грехи, как подвижнику веры Христовой, а именно католичества.

Путешествия во времени – вовсе не выдумка. Существует какая-то Guarda del Tiempo[85], и к ней принадлежит дядя Стив. (Ах, дядя, помнишь, как мы хохотали и болтали на семейных пикниках, и как смотрели дома телевизор, и играли в шахматы и теннис, и оказывается, ты при этом хранил такую тайну!) А еще – вот же страсти-то! – существуют не то бандиты, не то пираты, которые тоже запросто рыщут по истории. Луис от них сбежал, заполучил эту машину, заполучил сеньориту Ванду Тамберлийскую, а теперь намерен реализовать свои бредовые замыслы.

Как ему удалось найти меня? Разумеется, он получил необходимые сведения от дяди Стива. Страшно даже представить, как это происходило, хотя, по уверениям испанца, дядя особо не пострадал.

Задолго до появления Галапагосских островов на карте там устроил себе лагерь Кастелар. Оттуда он совершил несколько осторожных разведывательных рейдов в двадцатый век, а точнее, в тысяча девятьсот восемьдесят седьмой год. Он знал, что в это время на архипелаге появится Ванда Мэй Тамберли – единственный человек, которого он мог… использовать в своих целях.

Жил он в древесном питомнике позади станции «Дарвин». Там испанец мог безбоязненно оставлять машину времени на несколько часов, особенно на рассвете или вечером. Ничто не мешало ему бродить по округе и даже наведываться в город – разумеется, без доспехов. Его одежда выглядела странно, но ему хватало благоразумия общаться только с народом попроще, а местные жители давно привыкли к сумасбродству туристов. Лестью, угрозами, а то и подкупом он всегда добивался своего. Вскоре я догадалась, что он не упускал возможности стянуть деньги. Этот человек ничем не брезговал.

В общем, несколько хитрых расспросов, проводимых, чтобы не вызвать подозрений, через большие промежутки времени, позволили ему кое-что выяснить об эпохе пребывания. И обо мне. Однажды он узнал, что я собралась на последнюю перед своим отъездом прогулку. Выведал он и приблизительный маршрут. Устроил засаду в небе, зная, что там мы его не увидим, и с помощью увеличивающего экрана, который показал мне впоследствии, проследил за моим приближением.

И вот мы здесь.

Все это будет проделано в сентябре. А сейчас уик-энд, завтра День поминовения. Он хочет, чтобы я провела его к себе домой, когда там никого не будет. И главное, чтобы там не было меня. (Встретить саму себя, во плоти, – интересно, каково это в ощущениях?) Мы сейчас в Сан-Франциско – мама, папа, Сьюзи и я. Завтра отправимся в Йосемити и вернемся только в понедельник вечером.

Мы с Кастеларом в моей квартире. Я знаю, что три соседние пусты, – студенты уехали праздновать.

Что ж, смею надеяться, что он по-прежнему не будет покушаться на добродетель своей пленницы. Испанец уже высказался насчет моего наряда – я-де одета как мужчина или как una puta[86]. Спасибо на добром слове. У меня хватило ума притвориться оскорбленной и заявить, что в моей родной эпохе так одеваются респектабельные донны. С его стороны последовало что-то вроде извинения. Он сказал, что я белая женщина, хоть и еретичка. Видимо, с чувствами индианок этот грубиян считаться не привык.

Как он теперь поступит? Чего ждет от меня? Понятия не имею. Возможно, он и сам еще не решил. А что предприняла бы я на его месте? Если бы обрела могущество бога? Трудно оставаться в здравом рассудке, когда твои руки лежат на пульте такой машины.

– Сейчас направо. И помедленнее.

Проплываем над Юниверсити-авеню, пересекаем Миддлфилд; а вот и Плаза. Тут рядом моя улица.

– Стоп!

Останавливаемся. Я гляжу через его плечо на квадратное здание – оно десятью футами ниже и в двадцати футах впереди. Окна темные.

– Я живу на верхнем этаже.

– Здесь найдется место для колесницы?

Проглатываю комок в горле.

– Да, в самой большой комнате. Футах в… – Проклятье, да сколько их там?! Футах в трех за стеной свободный угол.

Надеюсь, что средневековый испанский фут не слишком отличается от современного английского.

Кастелар наклоняется вперед, вглядывается в пульт, что-то регулирует. У меня учащается пульс, по спине бежит пот. Сейчас будет квантовый скачок через пространство… Нет, на самом деле не через. В обход пространства? И мы окажемся в моей гостиной. А если на этом месте уже что-то есть?

Кастелар хорошо набил руку, пока отсиживался на Галапагосах. Представляю, какого страху он там натерпелся, экспериментируя. Но зато кое-что понял.

И потом даже пытался объяснить мне принцип действия машины времени. Пожалуй, человек двадцатого века выразился бы примерно так: из одних пространственно-временных координат вы перемещаетесь прямо в другие. Возможно, это происходит благодаря «червоточинам» – смутно припоминаю статьи из «Сайентифик Америкен», «Сайенс ньюс» и «Аналог». В какой-то момент ваши размеры становятся нулевыми, потом вы расширяетесь, заполняете собой обычный объем, но уже в другом месте, и при этом вытесняете из него всю материю. Например, молекулы воздуха.

Луис опытным путем выяснил, что небольшие твердые тела тоже отодвигаются в сторону. Если же тело крупное, машина вместе с вами возникает рядом с тем местом, на которое вы нацелились. Вероятно, здесь происходит взаимное отталкивание и смещение. Действие равно противодействию. Сэр Исаак, вы согласны?

Вот бы и правда все было так просто. Но что, если Кастелар допустит грубую ошибку и мы материализуемся в толще стены? Это равносильно попаданию в нее пушечного ядра. Точно шрапнелью, я буду растерзана щебенкой, кусками штукатурки и гвоздями. А потом – падение вместе с тяжелой машиной с высоты десять-двенадцать футов.

– Храни нас святой Яго, – бормочет Кастелар.

Я чувствую его движения. Ну, девочка, держись!

Мы внутри. Висим в считаных дюймах над полом. Испанец сажает машину. Пронесло…

За окнами тускло светят уличные огни. Спешиваемся. Ноги у меня как из ваты. Впрочем, попытка идти пресечена в самом начале – Кастелар точно клещами сжимает мою руку.

– Стоять! – командует он.

– Да я просто свет зажечь хотела.

– Сударыня, я не возражаю, но прошу, чтобы вы это сделали в моем присутствии.

Испанец тенью следует за мной. Когда я щелкаю выключателем, похититель ахает от неожиданности. И так сжимает мою руку, что наверняка останутся синяки.

– Вот это да! – Отпустив меня, он озирается.

На Санта-Крусе, конечно, есть электрическое освещение, но Пуэрто-Айора – бедная деревушка, и я не думаю, что он заглядывал в жилища персонала станции. Попробую-ка я посмотреть на обстановку его глазами. Да, это непросто. Я-то воспринимаю все как само собой разумеющееся, а каким оно предстает гостю из другой эпохи? Много ли из увиденного он понимает?

«Мотоцикл» занимает большую часть циновки, загораживая стол, диван, тумбу с телевизором и шкаф с книгами. Два стула он опрокинул. Дальше противоположная от входа стена, отворена дверь в коридорчик. Ванная комната и кладовка слева, а справа встроенный шкаф для верхней одежды и спальня. В самом конце – кухня, ее дверь затворена. По нынешним меркам – конура собачья. Но бьюсь об заклад, в шестнадцатом веке такое жилище мог себе позволить не всякий преуспевающий купец.

Кастелар дивится обилию книг.

– Зачем вам столько?! – восклицает он. – Вы же не духовное лицо.

Вообще-то, книг у меня не больше сотни, и часть из них учебники. И потом, разве Гутенберг не жил до Колумба?

– А переплеты убогие! – Кажется, при виде негодных обложек он снова обретает уверенность в себе.

Надо полагать, в его время книги были редкостью и стоили очень дорого. Ну и мягких обложек, конечно, тогдашний мир не знал.

Заметив пару журналов, дон Луис недовольно качает головой – они и впрямь кричаще-пестрые.

– Давайте показывайте ваши покои, – снова переходит похититель на грубый тон.

Я подчиняюсь. И стараюсь объяснять как можно понятней. Он уже видел (то есть увидит) в Пуэрто-Айоре водопроводные краны и унитазы со сливом.

– Как же вымыться хочется! – вздыхаю я.

Принять бы горячий душ да переодеться в чистое – тогда, дон Луис, мне и вашего рая не надо.

– Соблаговолите, ежели вам угодно. Но только в моем присутствии! Я должен видеть все, что вы делаете.

– Что? Даже… гм… даже это?

Смутить его, оказывается, можно. А вот переубедить…

– Уж не обессудьте, сударыня. Я, конечно, отвернусь, но буду видеть достаточно, чтобы вы не отважились на какой-нибудь трюк. Смелости вам не занимать, и наверняка тут имеются неизвестные мне устройства.

Ах, если бы! Какая жалость, что нет у меня привычки держать в комоде под нижним бельем пистолет сорок пятого калибра.

До чего же трудно убедить Кастелара, что стоячий пылесос – не пушка! Приходится тащить штуковину в гостиную и демонстрировать. Улыбка делает испанца почти похожим на нормального человека.

– По мне, так лучше простая уборщица, она не воет бешеным волком, – комментирует он.

Оставив пылесос в гостиной, мы спускаемся в коридор и проходим на кухню. Там испанец восхищается газовой плитой с автоподжигом.

Чем не предлог, чтобы сказать:

– Хочу сэндвич с пивом. Сэндвич – это еда. А вам? Теплую воду и полусырую черепашину, как вы привыкли?

– Вы предлагаете мне свое гостеприимство? – удивленно спрашивает он.

– Можно и так сказать.

Поразмыслив, он отказывается:

– Премного благодарю, но у меня все-таки есть совесть, и я не могу преломить с вами хлеб.

Как трогательно! И забавно.

– Не слишком ли это старомодно? И если мне не изменяет память, это в ваше время Борджиа прославились своими проделками? Или раньше? Давайте считать, что мы враги, садящиеся за стол переговоров.

Он наклоняет голову, снимает шлем и водружает на кухонную стойку.

– Сударыня, у вас доброе и благородное сердце.

Пища восстановит мои силы – и, возможно, сытость обезоружит конкистадора. И не только сытость. Я могу быть соблазнительной, когда захочу.

Надо вытянуть из него как можно больше сведений. И быть начеку.

Ах, как бы все это было увлекательно – если бы не было так страшно.

Он наблюдает за моими манипуляциями с кофеваркой. Интересуется содержимым холодильника, вздрагивает при хлопках, когда я откупориваю пиво. Делаю глоток и протягиваю ему банку.

– Видите, не отравлено. Присаживайтесь.

Он устраивается за столом. Я вожусь с хлебом, сыром и прочей снедью.

– Необычное питье, – говорит он.

Надо думать, средневековое пиво сильно отличалось от нашего.

– Вы бы предпочли вино? У меня есть.

– Нет, мне нужен ясный ум.

Увы, от калифорнийского пива не сомлеет даже кошка.

– Сеньорита Ванда, расскажите о себе.

– Если вы, сеньор Луис, поступите так же.

Расставляю на столе тарелки. Беседуем. До чего же интересная ему досталась судьба! Хотя, по его мнению, моя ничуть не уступает. Но я-то женщина. С точки зрения средневекового испанца, моя жизнь должна быть посвящена воспитанию потомства, домашнему хозяйству и молитвам. Исключением из этого правила может быть разве что королева Изабелла Первая.

Вот и хорошо. Надо, чтобы он меня недооценивал.

А чтобы этого добиться, нужны специальные приемы. Жаль, что я не обучена восторженно хлопать ресницами и провоцировать мужчин на хвастовство.

Значит, нужно учиться на ходу.

Чтобы свидания не превращались в борцовские матчи, надо их своевременно прекращать. Так я и поступаю, если парень считает женщин существами второго сорта.

Впрочем, Луис ведет себя не по-скотски, он вежлив и выполняет обещания. Неуступчив, но деликатен… Убийца, расист, фанатик – плоть от плоти своего мира. Человек слова, бесстрашный, готовый жизнь отдать за други своя. Его амбиции достойны Карла Великого. Нежный полузабытый образ оставленной в Испании матери – женщины бедной, но гордой. У него нет чувства юмора, но он пылкий романтик.

Смотрю на часы. Близится полночь – мы засиделись.

– Так что же вы, дон Луис, намерены предпринять?

– Добыть оружие вашей страны.

Ровный голос, улыбка. Он видит, что я обалдела.

– Удивлены, сеньорита? Но в чем же еще я могу нуждаться? Я не намерен задерживаться здесь. Пусть сверху ваш мир похож на преддверие рая, но внизу это сущий ад. Тысячи несущихся куда-то с дьявольским ревом колесниц, чужой народ, язык, образ жизни… Повсюду буйствуют ересь и разврат. Не обижайтесь на меня. Я верю, что вы добродетельны, хоть и носите такое бесстыдное платье. Но разве вы веруете в Господа? Ведь ясно же, что в грош не ставите Его законы, касающиеся поведения женщины. – Он укоризненно качает головой. – Нет, я вернусь в эпоху, которая принадлежит мне и моей стране. И вернусь не с пустыми руками.

– Как вернетесь? – спрашиваю с ужасом.

Он теребит бороду:

– Я уже все обдумал. Не стоит брать одну из ваших повозок – для нее у нас нет ни дорог, ни топлива. Да и не сравнится она по изяществу с моей трофейной «Флорио». Но ваше огнестрельное оружие наверняка превосходит испанские аркебузы и пушки, точно так же как последние превосходят индейские копья и луки. Да, ваши ружья – это, пожалуй, наилучший выбор.

– Но у меня нет никаких ружей. И раздобыть их я не смогу.

– Вы знаете, как они выглядят и где хранятся. В армейских арсеналах, например. У меня будет к вам уйма вопросов в ближайшие дни. А выяснив все необходимое, я воспользуюсь очень хорошим средством, чтобы пройти незамеченным через любые двери и запоры и унести все, что мне приглянется.

А ведь и правда, у него неплохие шансы. И у него есть я: в первую очередь инструктор, во вторую – проводник. Как же мне уклониться от такой сомнительной чести? Ответить категорическим отказом и геройски погибнуть? Но он просто найдет другой способ добиться своего, а дядя Стив останется невесть где и невесть когда.

– И как же… вы собираетесь применять украденное оружие?

Он с пафосом отвечает:

– Я возглавлю армии императора и поведу их к победе. Отброшу турок, выкорчую лютеранскую крамолу – я слышал, на севере бушует мятеж. Усмирю французов и англичан. Будет и последний Крестовый поход. – Испанец переводит дыхание. – Но прежде всего я должен завершить покорение Нового Света и сосредоточить в своих руках власть над ним. И не потому, что пуще других алчу славы, а потому, что для сей миссии я избран самим Господом.

Голова идет кругом, стоит вообразить последствия реализации самой невинной из его затей.

– Но если вы это сделаете, все, что нас окружает сейчас, исчезнет! Меня тоже не будет – я просто не появлюсь на свет.

Он крестится:

– На все воля Божья. У вас есть выбор: послужите мне верой и правдой, тогда я увезу вас с собой и позабочусь о вашем благополучии.

Благополучие испанской женщины в шестнадцатом веке? Ну-ну. Еще не факт, что я жива буду. Ведь мои папа с мамой так и не родятся. Или родятся? Я в этом ничего не смыслю. Просто убеждена: дон Луис пытается управлять силами, которые непостижимы и для него, и для меня, и, возможно, для всех остальных – кроме, может быть, Стражи Времени, о которой он упоминал. Этот испанец точно ребенок, играющий на снежном пласте, готовом обрушиться лавиной.

Стража Времени! И мистер Эверард, являвшийся по мою душу в прошлом году. Он расспрашивал о дяде Стиве? Почему?

Потому что Стивен Тамберли на самом деле трудится не для знаменитого института. Он работает на Стражу Времени. Чья задача – предотвращение соответствующих катастроф. Эверард оставил мне визитку с телефонным номером. Куда же я засунула этот кусочек картона? Судьба всего мира нынче зависит от него.

– Для начала я хочу узнать, что случилось с Перу после того, как я… оставил эту страну, – говорит Луис. – А потом придумаю способ все исправить. Рассказывайте.

Я встряхиваюсь. Надо сбросить с себя ощущение кошмара. Придумать план действий.

– А что рассказывать? Я же ничего не знаю. Это было свыше четырехсот лет назад.

Напротив меня сидит призрак из давно минувшей эпохи. Призрак крепкий, жилистый и потный. Нас разделяют грязные тарелки, кофейные чашки и пивные банки.

И тут у меня рождается спасительная идея.

Надо говорить тихо, опустив глаза. Изображать смирение.

– Вообще-то, у нас в городе есть книги по истории. В библиотеках. Туда всех пускают. Пойду поищу интересующие вас сведения.

Он смеется:

– Неплохо придумано, сеньорита. Но я не выпущу вас из этих покоев. За каждым вашим шагом буду следить, пока не приду к убеждению, что полностью управляю ситуацией. Если же мы расстанемся – я пойду осматривать округу или лягу спать, – то не сомневайтесь: я возвращусь в тот самый миг, из которого отбыл. Поэтому прошу середину комнаты не занимать.

Эффектное было бы зрелище, если бы машина времени очутилась там в один момент со мной. Бабах! Но скорее всего, она сместится на несколько дюймов в сторону, а меня отбросит к стене.

Уж если и рисковать костями, то не напрасно.

– Есть и другой вариант: поговорить с каким-нибудь знатоком истории. У нас имеются устройства для передачи речи на расстояние, за многие мили. Одно такое у меня в спальне.

– А как я пойму, к кому вы обращаетесь и о чем говорите, если беседа пойдет на английском? Постарайтесь зарубить на носу: к этому устройству вы не притронетесь.

Испанец не знает, как выглядит телефонный аппарат. Но догадается, едва я попробую набрать номер.

В его голосе уже нет враждебности, это скорее искренняя попытка убедить.

– Сеньорита, поверьте, у меня нет никакого злого умысла. Я просто выполняю свой долг. Перед моими друзьями, перед страной, перед Церковью. Хватит ли у вас мудрости – или милости – чтобы принять это? Мне известно, что вы постигали разные науки. Подумайте, может, среди ваших книг есть та, что содержит нужные мне сведения? Вы наверняка уже поняли: ни при каких обстоятельствах я не поступлюсь своей священной миссией. И от вас зависит, чтобы ход событий не причинил лишних страданий тем, кого вы любите.

Волнение оставляет меня вместе с надеждой. Только теперь чувствую, как я устала. Все тело ноет, до последней клеточки. Ничего не остается, как выполнить его просьбу. Может, потом он разрешит мне поспать. И пусть снятся кошмары – действительность в сто раз хуже самого ужасного сна.

Энциклопедия. Пару лет назад Сьюзи, сестренка, мне ее подарила на день рождения. А сама Сьюзи не родится, если Испания подчинит себе Европу, Ближний Восток и обе Америки.

Как же меня трясет! Будто от лютой стужи.

Вспомнила! Я бросила карточку Эверарда в верхний левый ящик письменного стола, где храню всякую всячину.

Как раз над этим ящиком – телефон. Возле пишущей машинки.

– Сеньорита, вы дрожите.

– А что, на это нет причины? – Я встаю. – Идем. – Откуда только силы взялись. – У меня и в самом деле есть нужная книга, а может, и не одна.

Дон Луис следует за мной тенью. Это неправда, что тени всегда невесомы.

Подойдя к столу, я слышу:

– Стойте! Что вы хотите достать из ящика?

Лгать я толком так и не научилась. Не поворачиваясь к испанцу лицом, отвечаю с ожидаемой дрожью в голосе:

– Тут уйма книг, видите? У меня записано, где какие сведения содержатся. Чтобы найти интересующие вас хроники, сначала нужно заглянуть в эти записи. Не бойтесь, здесь не припрятана аркебуза.

Рывком выдвигаю ящик, и дон Луис перехватывает мое запястье. Стою столбом. Пускай пороется и успокоится.

Визитка, побывав в его руке, падает на прочие мелочи. Мое сердце падает чуть раньше – в самые пятки.

– Вы уж простите меня, сеньорита. Не давайте поводов для подозрений, и тогда я не позволю себе никакой грубости.

Перекидываю карточку нужной стороной кверху. Как бы случайно. Читаю. Мэнсон Эверард, такой-то дом в Среднем Манхэттене, такой-то телефон…

Этот номер надо запомнить крепко-накрепко.

Роюсь в ящике. Что бы выдать за каталог домашней библиотеки? Ага, страховой полис автовладельца! Доставала его несколько месяцев назад… нет, месяц назад, в апреле, после аварии, – но так и не удосужилась вернуть в банковский сейф.

– Вот, нашла.

Что ж, теперь я знаю, как позвать на помощь. И не имею возможности это сделать. Буду чутко ждать, когда возможность появится.

Бочком протискиваюсь мимо машины времени к книжному шкафу. Дон Луис – следом, точно нитка за иголкой. Беру том, который от «Пайка» до «Польки», листаю. Конкистадор заглядывает через плечо. Восклицает, узнав Перу. Он грамотен. Но английскому, конечно, не обучен.

Перевожу. Писарро, Франсиско. Экспедиция в Тумбес, закончившаяся неудачно. Вынужденное возвращение в Испанию в поисках поддержки.

– Да-да, я слышал об этом. Много было разговоров…

В тысяча пятьсот тридцатом году он прибывает в Панаму. В тысяча пятьсот тридцать первом отправляется в Тумбес…

– Я был с ним.

Маленький отряд сражается с индейцами, совершает героический переход через горы, занимает город Кахамарку, пленит великого инку. Индейцы собирают выкуп.

– А потом, потом?

Атауальпе выносят смертный приговор.

– Это нехорошо. Однако я уверен, что наш командир просто не видел иного выхода.

Поход на Куско. Экспедиция Альмагро в Чили. Писарро основывает Лиму. Манко, марионеточный инка, выходит из подчинения и возглавляет борьбу своего народа против испанцев. Осада Куско – с начала февраля тысяча пятьсот тридцать шестого и по апрель тысяча пятьсот тридцать седьмого, до возвращения Альмагро.

Победа очень тяжело дается испанцам. Но и потом индейцы ведут партизанскую войну, а братья Писарро вступают в конфликт с Альмагро. В тысяча пятьсот тридцать восьмом происходит решающая битва. Альмагро разбит, осужден, казнен. Его внебрачный сын и друзья озлоблены, они устраивают заговор и двадцать шестого июня тысяча пятьсот сорок первого года убивают Франсиско Писарро в Лиме.

– Нет! Этому не бывать, клянусь телом Христовым!

Карл Пятый присылает в Лиму нового губернатора. Тот быстро утверждается у власти, громит мятежников и обезглавливает их молодого вождя.

– Какой ужас! Христиане против христиан! Неужели не ясно: в самом начале этой напасти мы должны были выбрать сильного человека и передать ему всю власть!

Луис выхватывает шпагу. Какого черта?! В страхе роняю энциклопедию и пячусь мимо машины времени к письменному столу.

Испанец падает на колени, берет шпагу за клинок и подносит эфесом к лицу, словно крест для целования. По обветренным щекам бегут слезы, прячутся в нечесаной бороде.

– Господь всемогущий, пресвятая Матерь Божья, – всхлипывает он, – не оставьте слугу Вашего…

Может, это и есть мой спасительный шанс? Раздумывать некогда.

Хватаю пылесос. Замахиваюсь. Стоящий на коленях Кастелар слышит, оборачивается, приподнимается…

Пылесос тяжел и неудобен. Особенно в качестве дубины.

Выжимаю из своих мышц всю силу, до последней капли. Бью через «мотоцикл», обрушиваю пылесос прямо на непокрытую голову.

Испанец оседает. Льется кровь – безумно-яркая, как рекламный неон. Рассажена кожа, но вырубился ли похититель? Проверять некогда. Оставляю пылесос на доне Луисе и прыгаю к телефону.

Длинный гудок.

Номер? Только не ошибись! Жму на кнопки: пим-пим-пим…

Испанец стонет. Поднимается на четвереньки.

Пим-пим…

Би-ип. Би-ип. Би-ип…

Луис хватается за шкаф, кое-как встает…

Знакомый голос.

– Здравствуйте. Это автоответчик Мэнса Эверарда.

Боже! Нет! Луис мотает головой, стирает кровь с глаз. Она пахнет, она течет, она до жути красная и блестящая. И ее до жути много.

– К сожалению, я не могу сейчас ответить. Но если оставите сообщение, я свяжусь с вами при первой возможности.

Дон Луис еле держится на ногах, руки висят плетьми.

– Вот, значит, как, – бормочет он. – Измена…

– Вы можете говорить после гудка.

Кастелар нагибается за шпагой, потом надвигается на меня. Неуклюже, но неотвратимо.

– Ванда Тамберли! – кричу в трубку. – Пало-Альто. Путешественник во времени. – Дата? Проклятье, какая нынче дата? – Пятница, вечер. Завтра День поминовения. Помогите!

В горло упирается кончик шпаги.

– Брось! – рычит дон Луис.

Подчиняюсь. Он заставляет меня пятиться к столу.

– За такое карают смертью. Возможно, я это сделаю.

Наверное, он способен не только убить, но и покуситься на мою честь, забыв о своей рыцарской щепетильности. Зато я все-таки послала Эверарду весточку. Или нет?

Ву-у-уш! В комнате появляется еще одна машина времени, под самым потолком, – седоки вынуждены согнуться в три погибели.

Дон Луис вопит от неожиданности, шарахается назад, к своей машине. Не выпуская шпаги, забирается на водительское сиденье. Другой рукой бешено тычет в пульт. Эверард поднимает пистолет, но с выстрелом мешкает.

Ву-у-уш!

Конкистадор исчезает.

Эверард опускает свой «мотоцикл» на пол.

Вокруг меня все плывет, темнеет и при том видится все отчетливее. Я еще никогда не падала в обморок. Мне бы посидеть минутку спокойно…

23 мая 1987 года

Она вернулась из коридора в купальном халате поверх пижамы. Подчеркивая стройность ее фигуры, он хорошо сочетался и с синевой глаз. Через западное окно в комнату лилось солнце, золотило волосы девушки.

– Ничего себе, уже день, – моргая, пробормотала Ванда. – Сколько же я проспала?

Читавший на диване книгу Эверард при появлении хозяйки встал.

– Почти четырнадцать часов, – сказала он. – Отдых вам был необходим. С возвращением.

Ванда огляделась. Ни темпороллера, ни пятен крови.

– После того как моя напарница уложила вас в постель, мы нашли моющие средства и занялись уборкой, – объяснил Эверард. – Она уже уехала. Нам здесь толпа ни к чему. Охрана, конечно, не помешала бы, но важнее было прибраться. Если бы более ранняя Ванда вернулась и обнаружила следы происшествия… Вы же их не обнаружили?

Ванда вздохнула:

– Ни единого.

– Такая у нас работа – не допускать подобных парадоксов. И без того ситуация достаточно запутанная.

«И опасная, – подумал Эверард. – Вопрос жизни и смерти. Надо успокоить девчонку».

– Вы голодны? Готов поспорить, что да.

У нее приятный смех.

– Готова съесть коня из пословицы. Без подков, но с картошкой фри. А на десерт яблочный пирог.

– Я на свой страх и риск купил еды. Составлю вам за завтраком компанию, если не возражаете.

– Не то что не возражаю – отказа не потерплю!

На кухне патрульный уговорил Ванду посидеть спокойно, пока он накроет на стол.

– Мое коронное блюдо – бифштекс с салатом. Вы побывали в нешуточной переделке, и надо восстановить силы. На вашем месте многие просто утратили бы способность соображать и действовать.

– Спасибо за комплимент.

– Да это не комплимент…

С минуту они молчали, слышно было лишь, как стряпает Эверард. Потом девушка пристально на него посмотрела и произнесла:

– Вы из Стражи Времени?

– А? – Эверард оглянулся. – Да. Но по-английски это Патруль Времени. – Чуть помолчав, он добавил: – Факт хронопутешествий скрывается от посторонних. Без специального разрешения мы не вправе об этом рассказывать. Но в таких случаях, как ваш, когда человек попадает в самую гущу событий, можно сделать исключение. Соответствующие полномочия у меня есть. Буду откровенен с вами, мисс Тамберли.

– Замечательно. Как вы меня нашли? Услышав автоответчик, я решила, что мне конец.

– Разумеется, ведь вам это все в диковинку. Сами подумайте, что мне оставалось делать, после того как я прослушал ваше сообщение? Только организовать спасательную экспедицию. Мы зависли у окна, увидели, что вам угрожает этот человек, и прыгнули внутрь. К сожалению, мне было слишком неудобно стрелять с седла и злоумышленник успел скрыться.

– Но почему вы не прибыли раньше?

– И не избавили вас от нескольких неприятных часов? Простите, не могли. Позднее я вам объясню, как опасно менять прошлое.

Ванда нахмурилась:

– Об этом мне уже кое-что известно.

– Может быть. Но на эту тему давайте поговорим, когда вы полностью оправитесь от шока. Пару дней всяко нужно отдохнуть.

Девушка гордо вскинула голову.

– Спасибо, но как-нибудь обойдусь. Я невредима, голодна как волк и сгораю от любопытства. А еще боюсь за дядю. Нет, правда, я совершенно не могу ждать.

– Вижу, вы из крутого теста слеплены. Хорошо, будь по-вашему. Но для начала расскажите обо всем, что пришлось пережить. Подробно и без спешки. Я буду часто задавать вопросы. Патрулю необходимо знать все. Вы даже не догадываетесь, как это важно.

– Весь мир тоже не догадывается? – Ванда вздрогнула, сглотнула, стиснула ладонями край стола и начала рассказ.

К середине завтрака она выложила все, что интересовало Эверарда.

– Да, мисс Тамберли, невеселые дела, – прямо сказал он. – Но было бы куда хуже, если бы не ваша смелость и сообразительность.

Девушка покраснела.

– Я Ванда. Так и зовите.

Собеседник натянуто улыбнулся.

– Ладно, а вы меня зовите Мэнсом. Мое детство и юность пришлись на двадцатые и тридцатые годы нынешнего века, я рос в провинциальном городке, в обычной американской семье. Во мне накрепко засели тогдашние манеры. Но я совсем не против обращаться по имени.

Ванда всмотрелась в его лицо.

– Рыская по истории, вы упустили из виду происходившие на вашей родине социальные перемены? Так и остались вежливым провинциальным парнем?

«Умная, – подумал Эверард. – И собой хороша. Это красота здоровой, физически сильной женщины».

На лице Ванды отразилась тревога.

– А что теперь будет с дядей?

Эверард сдвинул брови:

– Простите. Дон сообщил вам очень мало. Мы знаем, что он бросил Стива Тамберли на том же континенте, но в далеком прошлом. Ни конкретного места, ни даты.

– Но у вас же есть… время для поисков.

Он отрицательно покачал головой.

– Для этого могут понадобиться тысячи человеко-лет. Мы не располагаем таким ресурсом. Патруль рассеян по всей толще истории, агенты едва справляются со своей обычной работой, а еще на нас градом сыплются неприятные сюрпризы вроде нынешнего. Мы обыкновенные люди, рано или поздно покидаем организацию либо по состоянию здоровья, либо по причине смерти. Но сейчас случилось исключительно серьезное ЧП. Тот случай, когда необходимо применить все доступные силы и средства, чтобы предотвратить катастрофу.

– Может быть, Кастелар вернулся за дядей?

– Вряд ли. У него на уме дела поважнее. Надо спрятаться, залечить рану, а потом… – Эверард отвел глаза. – Жесткий, умный, беспощадный, отчаянно храбрый человек заполучил в свои руки машину времени. Он способен появиться где угодно и когда угодно. И натворить невиданных бед.

– Дядя Стив…

– Он в состоянии позаботиться о себе. Как именно поступит, гадать не возьмусь. Но он сильный и умный; если жив, обязательно что-нибудь придумает. Теперь я понимаю, почему из всей родни вы ему наиболее симпатичны.

Ванда сморгнула слезу.

– О черт!.. Все равно не разревусь. Должен же отыскаться какой-нибудь след. И он отыщется! А пока… не остывать же моему бифштексу.

И она накинулась на еду как на врага.

Эверард тоже заработал ножом и вилкой. На этот раз молчание не было напряженным – завтрак проходил в дружеской атмосфере. Через некоторое время Ванда тихо попросила:

– Как насчет того, чтобы открыть мне всю правду?

– Всю не могу, – сказал Эверард. – Только в общих чертах.

Рассказ в общих чертах занял не менее двух часов. Когда он близился к концу, Ванда с широко раскрытыми глазами сидела на диване, а Эверард расхаживал перед ней и размеренно бил кулаком о ладонь.

– Ситуация, как видите, тяжелая, прямо-таки Рагнарек, – говорил он. – Но не нужно отчаиваться, Ванда, вне зависимости от того, как сложилась – или сложится – судьба вашего дяди, он прожил жизнь не зря. Через Кастелара Стив передал вам два названия: «экзальтационисты» и «Мачу-Пикчу». Вряд ли конкистадор выложил бы это по собственной воле. В исключительно сложных условиях вы проявили ум и выдержку и вытянули из него важнейшие сведения.

– Это же так мало, – грустно прошептала она.

– Мины тоже бывают маленькими, пока не взорвутся. Когда-нибудь я вам подробно расскажу историю экзальтационистов, а сейчас лишь вкратце: это шайка отчаянных голов из далекого будущего. Даже в своем временном отрезке они изгои, преступники. Им удалось захватить несколько машин времени и затеряться в дебрях пространства-времени. Мы уже несколько раз сталкивались с результатами их деяний – под «уже» я подразумеваю не только те эпохи, где побывал лично, – но самим экзальтационистам всегда удавалось улизнуть. И вот теперь от вас я узнал, что они были в Мачу-Пикчу. Нам известно, что индейцы оставались в этом городе, пока испанцы не подавили окончательно их сопротивление. Судя по описанию, которое вы услышали от Кастелара, база экзальтационистов там появилась вскоре после этих событий. Располагая такими сведениями, разведчики Патруля выяснят, где именно эта база расположена.

Наш агент «уже» доложил об активности чужеземцев при дворе великого инки за несколько лет до прибытия Писарро. Похоже, они безуспешно пытались управлять дележом власти – процессом, который привел к гражданской войне и вымостил дорогу для горстки испанских сорвиголов. Сейчас у меня нет сомнений, что это экзальтационисты пытались изменить ход истории. Не добившись желаемого, они решили удовольствоваться малым – похитить выкуп за Атауальпу. Во-первых, это само по себе могло вызвать разрушительные последствия, а во-вторых, давало им средства, чтобы творить новое зло.

– Зачем? – тихо спросила девушка.

– Они поставили себе целью уничтожить все будущее. Стать абсолютными властелинами – сначала в Америке, а затем и в мире. Если добьются своего, на свете не будет ни вас, ни меня, ни США, ни данеллиан, ни Патруля Времени. Хотя, конечно, им ничто не помешает создать собственный Патруль для охраны искалеченной ими истории. Вот только вряд ли они долго продержатся у власти. Эгоизм, знаете ли, саморазрушителен. Битвы между эпохами, хаотичные перемены… Кто знает, насколько прочна ткань пространства-времени?

Ванда побледнела, затем присвистнула:

– О боже, Мэнс!

Эверард остановился, склонился над девушкой, прикосновением к подбородку заставил приподнять голову и спросил с усмешкой:

– Теперь знаете, как себя чувствует тот, чья работа – спасать вселенную?

15 апреля 1610 года

Космический корабль был черен – летящую до рассвета или после заката по небу звезду непременно заметили бы с Земли. Находившиеся на борту люди знали, что за околоземным пространством ведется постоянное наблюдение. Но внутри было очень светло, и анизотропный корпус позволял видеть проплывающую мимо Землю во всем ее великолепии: грубо очерченные водной синевой, заштрихованные облачной белизной континенты.

Когда корабль пролетал над обращенной к Солнцу стороной планеты, на борту очутился Эверард. В этот раз он не задержался в шлюзовой камере, чтобы, по своему обыкновению, полюбоваться зрелищем, а поспешил в кабину пилотов. Передвигался патрульный без труда – гравитаторы создавали здесь нормальную силу тяжести.

В кабине его поджидали трое агентов – все знакомые, хоть и из разных столетий.

– Момент мы вроде определили, – без околичностей сообщила Умфандума. – Вот запись.

Данные поступали с другого корабля, одного из тех, что вели наблюдение за Мачу-Пикчу. Как только Эверард получил сообщение, разосланное в пространстве и ретранслированное во времени, он незамедлительно вылетел. Видеозапись опередила его на считаные минуты, несколько смазавшись при прохождении светового пучка через атмосферу. Остановив и увеличив изображение, Эверард все же различил металлический блеск на голове и торсе одного из людей, за которым следила камера. Эти двое, сойдя с темпороллера, стояли на платформе, с которой был виден как на ладони весь громадный мертвый город, лежащий среди гор. Пару окружали люди в темном.

Эверард кивнул.

– Все верно, – сказал он. – Мы не знаем точно, когда Кастелар освободится, но это произойдет в течение двух-трех часов. И сразу после этого мы нападем на экзальтационистов. Даже столь нежелательный для нас ход событий нарушать нельзя. Это враги могут вытворять все, что им вздумается. Потому-то и надо их уничтожить.

Умфандума нахмурилась.

– Хитро придумано, – сказала она. – Они постоянно держат в воздухе нашпигованную датчиками машину. И конечно, готовы удрать при малейшем намеке на опасность.

– Верно. Но у них мало роллеров, чтобы разом вывезти всех боевиков. Вряд ли они планируют эвакуироваться в несколько заходов – скорее всего, просто бросят тех, кто окажется далеко от транспорта. Поэтому мы можем обойтись минимальными силами. Главное – как следует все организовать.

Вскоре корабли наполнились бронированными темпороллерами и бойцами. Оживилась лучевая связь, пакеты данных пересекали космическое пространство. Эверард разрабатывал план предстоящего боя, раздавал поручения.

И вот ему осталось только ждать и держать нервы в узде. Тут хорошим подспорьем были мысли о Ванде Тамберли.

– Начали!

Миг – и он в седле. Стрелок Тецуо занял свое место еще раньше. Пальцы Эверарда запорхали над пультом…

Темпороллер замер в лазурной выси. Вдалеке кружил кондор. Внизу раскинулся горный ландшафт: величественный лабиринт, изумрудный растительный покров со снежными пятнами вершин и густым сумраком ущелий.

Мачу-Пикчу, исполин из камня. Какие еще чудеса создала бы эта цивилизация, если бы ее пощадила судьба?

Но и сейчас Эверарду было не до красот. В нескольких ярдах от его машины висел вражеский часовой; каждая складка его костюма была очень четко видна в разреженном воздухе под прямыми лучами солнца. Экзальтационист моментально оправился от растерянности, схватился за оружие. Полыхнула молния – это Мотонобу разрядил энергетический пистолет. Часовой опрокинулся и полетел вниз, точно низвергнутый Люцифер, – горя ярким пламенем и оставляя дымный след. Закувыркался оставшийся без управления темпороллер.

– Машину после найдем. Снижаемся.

Можно было преодолеть пространство скачком, но Эверард хотел видеть всю картину боя. Он сбрасывал высоту на форсаже, и воздух ревел, ударяясь в невидимый силовой экран. Росли приближающиеся здания. Бойцы Патруля Времени обрушили на них шквал огня. Разноцветные трассеры энергии бешено прострачивали воздух.

Но к тому моменту, когда Эверард совершил посадку, бой успел закончиться.

К вечеру озолотилось небо на западе. Из ущелий наползала ночная мгла, охватывала стены Мачу-Пикчу, поднималась по ним все выше. Город погружался в прохладу и тишину.

Эверард вышел из здания, где он допрашивал экзальтационистов. Снаружи стояли двое агентов.

– Готовьте отряд к возвращению на базу, – устало распорядился он. – Пленных заберете с собой.

– Сэр, удалось ли что-то выяснить? – поинтересовался Мотонобу.

Эверард пожал плечами:

– Кое-что удалось. В штабе из них вытянут всю душу, но вряд ли от этого будет толк. Один согласился сотрудничать с нами при условии, что потом будет сослан на планету с комфортными условиями существования. Проблема в том, что у него нет сведений, которые меня интересуют.

– Куда… то есть в «когда» отправились те, кому удалось уйти?

Эверард кивнул.

– Кастелар, когда убегал, тяжело ранил шпагой вожака экзальтационистов. Подручные как раз собирались переправить Меро Варагана в подходящее для лечения место, но куда именно, знал лишь он один. В момент нашего появления они уже были готовы к бегству. Кроме Варагана и пары его ближайших помощников, ушло еще трое боевиков.

Эверард выпрямился.

– И все же можно считать операцию успешной. Ликвидировано ядро банды – многих мы уничтожили, других задержали. Остальные рассеялись. Немногие спасшиеся рассеялись кто куда, и маловероятно, что они снова найдут друг друга. Заговор сорван.

– Но почему нельзя было прилететь сюда раньше и обложить их по всем правилам? – с горечью произнес Мотонобу. – Тогда бы ни один не ушел.

– Нельзя, потому что этого не было, – резко ответил Эверард. – Мы служим закону, и закон для нас превыше всего. Не забывайте об этом.

– Я помню, сэр. А еще я помню о полоумном испанце. Как бы его выловить, пока он дров не наломал?

Эверард молча повернулся к площадке, где стояли темпороллеры. Вдали над гребнем на фоне неба во мгле угадывался силуэт Ворот Солнца.

24 мая 1987 года

Ванда открыла дверь, едва он постучал. И ахнула от радости.

– Привет! Ну как, получилось?

– Получилось, – кивнул Эверард.

Девушка схватила его за руки и нежно произнесла:

– Мэнс, я так за вас волновалась!

«Чертовски приятно слышать», – подумал он.

– Напрасно, я умею беречь свою шкуру. Все прошло как по маслу, мы нейтрализовали большинство бандитов и не понесли потерь. В Мачу-Пикчу снова тихо.

Ах, если бы! Город был забыт на триста лет, а теперь там кишат и галдят туристы. Но не дело патрульного давать моральные оценки. Тому, чье поле деятельности – вся история человечества, необходима беспристрастность.

– Вот здорово! – Поддавшись порыву, Ванда обвила его руками, и он ответил на объятия.

Чуть смущенные, они отстранились друг от друга.

– Вы бы меня не застали, если бы пришли десять минут назад, – сказала она. – Я не могла просто сидеть и ждать, вот и отправилась на долгую прогулку.

– Я же просил не выходить из дому! – сразу помрачнел Эверард. – Опасность еще не миновала. В вашей квартире установлен прибор, который среагирует на проникновение чужого и пошлет нам сигнал. Но мы не можем установить еще и наружное наблюдение. Ванда, не забывайте, что Кастелар все еще на свободе.

Она сделала гримаску.

– А сидеть в четырех стенах разве лучше? Этак и свихнуться недолго. С чего бы Кастелару за мной гоняться?

– Кроме вас, у него нет знакомых в двадцатом веке, это во-первых. Во-вторых, вы можете навести нас на его след. Наверняка он боится этого.

Она взяла серьезный тон:

– Раз уж речь зашла об этом… Я действительно могу навести вас на его след.

– Что? О чем это вы?

Девушка потянула патрульного за собой.

«Какие у нее теплые руки…»

– Давайте сядем, я угощу вас пивом, и поговорим. На прогулке я проветрила мозги, а потом решила перебрать в памяти все, что со мной произошло. Только о страшном и непонятном старалась не думать. Кажется, я могу назвать то место, куда намеревался попасть дон Луис.

Эверард замер, от волнения у него замедлился пульс.

– Говорите же.

Синие глаза вглядывались в его лицо.

– По-моему, я поняла этого человека, – тихо проговорила она. – Наши отношения были недолгими, но довольно близкими – нет-нет, конечно же не интимными. Это вовсе не монстр. Дон Луис по нашим меркам жесток, но ведь он плоть от плоти своей эпохи. Честолюбивый, алчный, но в душе – странствующий рыцарь. Я прошлась по всей цепочке событий, восстановила минуту за минутой. Как будто стояла в стороне и наблюдала за нами. Знаете, как он отреагировал, услышав о восстании индейцев, которые обложили Куско? Похоже, решил, что если перенесется туда волшебным образом и спасет осажденный отряд братьев Франсиско Писарро, то вскоре непременно получит под свое начало всю армию. Но даже если я заблуждаюсь насчет его амбиций, Кастелар все равно отправится на выручку к своим. Потому что он человек долга.

6 февраля 1536 года

(по юлианскому календарю)

Столица империи пылала в лучах горной зари. Подобно метеоритам, в город летели зажигательные стрелы и камни, обернутые промасленным хлопком. Горели тростник и дерево, каменные дома превращались в печи. С воем взвивались языки пламени, рассыпались искры, клубился уносимый ветром густой дым. Даже вода в сливающихся реках помутнела от сажи.

В шуме битвы различались отдельные звуки: рев боевых раковин, исторгающиеся из человеческих глоток вопли. На штурм Куско пошли десятки тысяч индейцев – коричневый вал, над которым колыхались флаги вождей, головные уборы из перьев, медные топоры и копья. Эта гигантская волна обрушивалась на тонкие линии испанцев, наносила яростный удар, захлебывалась кровью и откатывалась, чтобы вскоре снова устремиться в атаку.

Кастелар совершил посадку на цитадели, возвышавшейся к северу от места битвы. Он окинул взглядом широкое пространство, заполненное туземными воинами, и едва не поддался жгучему желанию коршуном спикировать на них. И убивать, убивать, убивать…

Но нет, прежде надо выяснять, где обороняются его товарищи.

В правой руке – шпага, под левой – пульт. Дон Луис Ильдефонсо Кастелар-и-Морено устремился на выручку к своим.

Что с того, что не удалось раздобыть в будущем ружья? Его клинок остер, рука сильна, и над непокрытой головой конкистадора распахнул крылья архангел войны.

И конечно, надо быть начеку. Возможно, в этом небе караулит невидимый враг. Или в любой миг он появится из ниоткуда. Единственное спасение – совершить прыжок во времени, уйти от погони. А потом вернуться и молниеносно обрушиться на врага, наскакивать снова и снова, подобно волку, терзающему бока лося.

Испанец промчался над центральной площадью, где огромное здание было охвачено ревущим пламенем. По улице рысью шел отряд кавалерии: блестели доспехи, развевались на пиках значки.

Вдоль улицы скакали всадники в сверкающих стальных доспехах. Конкистадоры готовили вылазку, чтобы обрушиться на вражескую орду вне городских стен.

Дон Луис долго не раздумывал. Он подождет в стороне, пока конница не ввяжется в бой, а затем нанесет внезапный удар. Увидев разящего всадника на могучей птице, испанцы решат, что Господь внял их призывам, и прорубят себе дорогу сквозь полчища охваченных паникой язычников.

Кто-то заметил дона Луиса. Он видел запрокинутые лица, слышал возгласы. Грянули копыта, им вторил хор:

– Святой Яго с нами! Вперед!

Он пересек южную окраину города, выполнил разворот, приготовился к бою.

Конкистадор давно освоился с управлением. Этот небесный конь не подведет в грядущих войнах, а потом триумфально ввезет своего седока в освобожденный Иерусалим.

И кто знает, может быть, однажды на этом коне дон Луис предстанет пред очи самого Спасителя?

– Йа-а-а!

Рядом возникла другая машина, с двумя наездниками. Пальцы Кастелара застучали по пульту. Во всем теле вспыхнула страшная боль.

– Матерь Божья, смилуйся!

Под ним убили небесного скакуна. Кастелар опрокинулся и полетел вниз.

Что ж, по крайней мере, он погибнет в бою. Силы Сатаны одержали победу над ним, но они никогда не вторгнутся во врата рая, всегда открытые для воинства Христова.

Душа, расставшись с телом, канула в ночи.

24 мая 1987 года

– Капкан сработал почти безупречно, – докладывал Карлос Наварро. – Заметив Кастелара из космоса, мы немедленно запустили электромагнитный генератор, сделали прыжок и очутились в непосредственной близости. Конкистадор попал в поле высокого напряжения и получил мощный удар тока. При этом отказала электроника его машины. Впрочем, вам это известно. Для надежности мы выстрелили из парализатора, а затем подхватили Кастелара, не дав разбиться о землю. Одновременно прибыл грузовой корабль, подобрал изувеченный темпороллер и сразу же скрылся. На все ушло меньше двух минут. Допускаю, что многие нас увидели, но разглядеть в суматохе битвы, конечно же, не успели.

– Хорошая работа, – кивнул Эверард и откинулся в любимом потертом кресле.

Окружающая обстановка его нью-йоркской квартиры напоминала музейную экспозицию. Над баром висели сувениры бронзового века – шлем и копья. На полу была расстелена шкура белого медведя из Гренландии эпохи викингов. И множество других вещей, – возможно, гостям они не казались удивительными, но хозяину напоминали о чем-то важном.

Последняя операция прошла без участия Эверарда. Дни биологической жизни патрульного не принято тратить без необходимости. Тем более что риск неудачи в данном случае был минимальным – разве что Кастелар проявил бы исключительную прыть и улизнул от патрульных. Но электромагнитный генератор не оставил ему никаких шансов.

– Между прочим, – сказал Эверард, – ваше мероприятие оставило след в истории. – Он указал на край стола, где лежал пухлый том. – Я читал об этом у Прескотта. Испанские хроники описывают явление Пресвятой Девы над горящим дворцом инки Виракочи – позднее на этом месте будет построен католический собор. Кроме нее, на поле сражения побывал святой Иаков, чтобы вдохновить испанское войско. Обычно подобные вещи считаются религиозными легендами либо списываются на счет истерических иллюзий, однако в данном случае… Кстати, как дела у нашего пленника?

– Когда я уходил из его камеры, он был под воздействием успокоительного, – ответил Наварро. – Ожоги заживут, даже пятен не останется. Какая судьба его ждет?

– Это будет зависеть от выполнения многих условий. – Эверард взял из пепельницы и снова разжег трубку. – И первая позиция списка – Стивен Тамберли. Вам знакомо это имя?

– Да, – помрачнел Наварро. – На нашу беду, электрошок стер молекулярную запись перемещений темпороллера. Кастелар был сразу допрошен с применением кирадекса – мы знаем, какие сведения вам нужны в первую очередь, – но конкистадор не помнит ни даты, ни места, где оставил Тамберли. Сказал лишь, что это произошло несколько тысяч лет назад, в Южной Америке, возле тихоокеанского побережья. Он допускает, что при желании сможет вспомнить точную дату, сомневается, что такое желание у него возникнет. Что же до координат, то их он не знает вовсе.

Эверард вздохнул:

– Этого-то я и боялся. Бедная Ванда.

– Простите, сэр?

– Не обращайте внимания. – Эверард, чтобы успокоиться, до отказа наполнил легкие дымом. – Спасибо, вы свободны. Отдохните, прогуляйтесь по городу.

– Не хотите составить компанию? – несмело спросил Наварро.

Эверард покачал головой:

– Лучше посижу здесь. Маловероятно, что Тамберли самостоятельно нашел путь к спасению. Иначе бы его первым делом доставили на одну из наших баз для опроса. Очень скоро бы выяснилось, что я имею отношение к этому делу, и меня бы проинформировали. Разумеется, этого не произойдет, пока мы не примем все необходимые меры. Надеюсь, в недалеком будущем меня вызовут.

– Ясно, сэр. Спасибо.

Проводив Наварро, Эверард снова расположился в кресле. В комнату просачивались сумерки, но он не включал свет. Хотелось просто посидеть и подумать, в глубине души надеясь на лучшее.

18 августа 2930 года до Рождества Христова

Там, где в океан впадала река, приютилась глинобитная деревушка. На берегу лежали две лодки-долбленки – выдался безветренный день, и рыбаки дружно отправились на промысел. Ушло и большинство женщин – возделывать клочки земли на краю мангрового болота, где они выращивали тыкву-горлянку, кабачки, картофель и хлопок. Курился дымок – кто-нибудь из пожилых всегда поддерживал огонь в общинном очаге. Оставшиеся в деревне женщины и старики хлопотали по хозяйству, а дети, кто постарше, приглядывали за теми, кто помладше. Здешние жители носили короткие юбки, вязанные из растительного волокна, и украшения из ракушек, зубов и перьев. По всей деревне звучали разговоры и смех.

В дверях одной из хижин, подобрав под себя ноги, сидел горшечник. Сегодня он не лепил на гончарном круге горшки и миски, не обжигал их в печи, а молча смотрел на звезды.

После того как он освоил местный язык и принялся мастерить свои диковины, деревенские жители зауважали его – здесь всегда ценили толковых людей. Горшечник не чурался общения, но иногда замыкался в себе. Может, он в такие часы придумывал новую изящную вещь, а может, разговаривал с духами. Он не был похож на местных жителей – высоченный, бледнокожий, светловолосый, сероглазый и пышноусый. И всегда в накидке – почему-то солнце обжигало его сильнее, чем других.

В доме сидела его жена и толкла в ступе семена диких трав. Двое выживших детей спали.

Послышались крики – с огородов возвращались женщины. Остававшиеся в деревне люди поспешили навстречу, надо же было узнать, в чем дело. Пошел за ними и горшечник.

Берегом реки к деревне приближался незнакомец.

Сюда нередко наведывались чужаки, в основном купцы с товарами, но этого человека не знал никто. Он был очень похож на жителей деревни, разве что мускулистее. А вот наряд отличался сильно. На бедре у пришельца висели ножны, в них что-то поблескивало.

Откуда он тут взялся? Уж точно не пешком пришел в долину – его бы еще вчера заметили охотники.

Приблизившись, незнакомец что-то выкрикнул, и женщины ответили испуганным визгом. Старики отогнали их, а сами ответили на приветствие гостя должным образом.

Подошел горшечник.

Тамберли и разведчик долго присматривались друг к другу. Пришелец явно принадлежал к той же расе, что и жители рыбацкой деревни.

Горшечник подивился тому, как спокойно воспринял его разум случившееся. А ведь это конец долгого ожидания, исполнение главной мечты.

Все правильно. Ни к чему лишний раз будоражить людей, даже если это первобытные люди каменного века. Можно было бы обойтись и без оружия, что на бедре у этого парня.

Разведчик кивнул.

– Чего-то подобного я и ожидал, – старательно проговорил он. – Вы меня понимаете?

Темпоральный язык въелся американцу в плоть и кость. Но ведь это было…

– Понимаю, – ответил Тамберли. – Добро пожаловать. Это вас я ждал… семь лет, кажется?

– Меня зовут Гийом Сиснерос. Родился в тридцатом веке, но работаю на Универсариум Халла.

«К тому времени человечество уже обладало технологией для хронопутешествий, – сообразил Тамберли, – и заниматься этим можно было открыто».

– А я Стивен Тамберли из двадцатого века, полевой историк Патруля.

Сиснерос рассмеялся:

– Обмен рукопожатиями был бы сейчас вполне уместен.

На горшечника и чужеземца в благоговейном молчании смотрели туземцы.

– Итак, вы здесь застряли? – задал Сиснерос риторический вопрос.

– Да. Необходимо сообщить Патрулю. Доставьте меня на базу.

– Разумеется. Километрах в десяти отсюда я спрятал на берегу реки темпороллер. – Сиснерос чуть помедлил и добавил:– Собирался выдать себя за бродягу, пожить тут и решить, если получится, археологическую загадку. Но как я теперь догадываюсь, загадка возникла благодаря вам.

– Вы правы, – кивнул Тамберли. – Сообразив, что без посторонней помощи мне отсюда не выбраться, я вспомнил о культуре вальдивия.

– Самая древняя керамика западного полушария, – подхватил Сиснерос. – Почти точно копирует японскую керамику древнего периода Дзёмон. По общепринятой версии, какую-то рыбацкую лодку перенесло ветром через Тихий океан; найдя прибежище на этих берегах, японцы обучили местных гончарному делу. Но очень уж много натяжек. Все-таки восемь тысяч морских миль – можно ли выжить в таком путешествии? И как случилось, что рыбаки владели сложнейшим для того времени ремеслом, которым в их родной стране занимались только женщины?

– Да, я делал японскую керамику и ждал, когда ею кто-нибудь заинтересуется в будущем и отправится сюда, чтобы проверить.

По большому счету он даже не нарушил охраняемый Патрулем закон. У этого закона довольно гибкие рамки, а в сложившихся обстоятельствах важнее всего было вернуться.

– Очень умно, – кивнул Сиснерос. – Как вам тут жилось?

– Местные рыбаки – милейшие люди, – ответил Тамберли.

«Предстоит тяжелейшее расставание с Аруной и малышами, – думал он. – Эх, был бы я святым, ни за что бы не согласился на предложение ее отца, не взял бы ее в жены. Но семь лет – огромный срок, да и не было уверенности, что робинзонада когда-нибудь закончится. Здешняя семья будет по мне тосковать, но я оставляю достаточно добра, чтобы Аруна вскоре обзавелась новым мужем, сильным и добычливым. Скорее всего, это будет Уламамо. И они проживут свой век в достатке и радости, ничуть не хуже, чем их соплеменники. И пожалуй, не хуже, чем многие люди в далеком будущем».

Тамберли и не мог до конца избавиться от сомнений и угрызений совести. И знал, что никогда не сможет. Но в его сердце уже проснулась радость.

«Я возвращаюсь домой».

25 мая 1987 года

Мягкий свет, тонкий фарфор, столовое серебро, узорное стекло. Не знаю, считается ли «Эрни» лучшим рестораном в Сан-Франциско – это дело вкуса, – но он несомненно из десятка лучших. Мэнс, правда, говорил, что хотел бы побывать со мной в семидесятых годах двадцатого века и сводить в «Мингей-Йа» – до того, как заведение сменило хозяев.

Он поднимает бокал хереса и произносит:

– За будущее!

– И за прошлое, – добавляю я.

Чокаемся. Ах, как вкусно!

– Вот теперь можно перейти к беседе. – Когда Мэнс Эверард улыбается, на лице пролегают складки. И он уже не кажется таким простым и добродушным. – Жаль, что нам не удалось поговорить раньше. Я скакал во времени, как блоха на сковородке, – требовалось свести в этом деле концы с концами. Только и успел, что позвонить вам. Надо же было сообщить, что дядя цел и невредим, а заодно пригласить вас на ужин.

– Но почему нельзя было сначала сделать это, а потом перепрыгнуть на несколько часов назад? – дразню его я. – Чтобы снять меня с крючка?

Он делается еще серьезнее. А сколько сожаления в его голосе!

– Нет, мы не можем срезать углы. Патрульным не запрещены увеселительные прогулки – при условии, что не будет причинно-следственной путаницы.

– Мэнс, я, вообще-то, пошутила. – Дотягиваюсь до его руки, глажу. – Но согласитесь: я честно заработала хороший ужин.

А также платье в обтяжку, что на мне, и новую прическу.

– Да, заработали, – произносит он с облегчением, удивительным для крутого парня и сурового блюстителя закона в пространственно-временной реальности.

Но хватит сантиментов. Слишком много вопросов надо ему задать.

– Что с дядей Стивом? Я знаю с ваших слов, что его спасли, но хотелось бы услышать, где он сейчас.

Мэнс посмеивается:

– Да разве теперь это имеет значение? Ну, где-то, когда-то у нас есть специальная база для вернувшихся с задания оперативников. Там мы приходим в себя и составляем отчеты. Стивен получит длительный отпуск и проведет его с женой в Лондоне, после чего вернется к работе. Он обязательно увидится и с вами, и с другими родственниками. Всему свое время.

– А… потом?

– Потом мы закончим эту историю, которая не обошлась без вашего участия. И закончим таким образом, чтобы структура времени ни в малейшей степени не пострадала. Фрай Эстебан Танаквил и дон Луис Кастелар будут отправлены в тысяча пятьсот тридцать третий год, в Кахамарку, и снова окажутся на запертом складе среди индейских сокровищ – через минуту-другую после того, как были захвачены экзальтационистами. Они просто выйдут из здания, и все.

Я хмурюсь.

– Гм… Помнится, вы рассказывали, что охрана встревожилась и осмотрела помещения склада, но никого там не нашла, и поднялся жуткий переполох. Вы и это можете отменить?

Он сияет.

– Какая умница! Отличный вопрос. Действительно, в подобных случаях, когда прошлое деформировано, Патруль вынужден аннулировать дальнейшие события. Мы, если можно так выразиться, восстанавливаем оригинальную историю, причем с максимальной точностью.

В моей душе что-то просыпается. Жалость?

– Ну а дон Луис? После того, как он столько увидел и понял?

Мэнс делает глоток, и крутит ножку бокала в пальцах, и глядит на жидкость цвета янтаря.

– Была мысль предложить Кастелару службу в Патруле, но слишком уж разные у нас ценности. Ему предстоит секретная обработка. Это безвредные процедуры, но прошедший их человек не способен разглашать сведения о путешествиях во времени. Любая попытка приведет только к спазмам в горле и онемению языка. Нашему приятелю это быстро надоест.

Качаю головой:

– Для него это катастрофа.

Мэнс абсолютно спокоен. Он как гора: сверху мелкие скромные цветочки, а под ними сплошной камень.

– Считаете, было бы лучше, если бы мы его ликвидировали? Или начисто стерли память, лишив заодно возможности соображать? Он причинил нам уйму неприятностей, но мы не держим зла.

– А вот он был бы рад поквитаться.

– И что с того? На складе Кастелар не успеет ничего предпринять, потому что фрай Танаквил, едва оказавшись внутри, распахнет дверь и скажет часовым, что его работа закончена. А рано утром заявит, что ему надо прогуляться и подумать. И больше никто не увидит брата Эстебана – было бы опрометчиво оставлять его в Кахамарке. О нем будут жалеть солдаты, считавшие его славным парнем. Поиски не дадут результатов. Короче говоря, еще одно исчезновение при загадочных обстоятельствах. А дон Луис ни о чем не расскажет. – Мэнс вздохнул. – Мы не сможем продолжать голографическую съемку сокровищ. Надеюсь, кто-нибудь успеет их заснять до того, как они отправятся к конкистадорам. Для наблюдения за дальнейшей жизнью Писарро мы внедрим новых агентов. Ваш дядя получит другое назначение. У него будет выбор, но, скорее всего, он уступит жене и перейдет на административную работу.

Сделав глоточек, я спрашиваю:

– А что будет… что стало с доном Луисом?

Мэнс всматривается в мое лицо.

– Вам небезразлична его судьба, я угадал?

Меня бросает в краску.

– Небезразлична, но не в романтическом смысле. Я бы нипочем его не заказала в качестве подарка на Рождество, но, согласитесь, это интересная личность.

И снова Мэнс улыбается.

– Как скажете. Что ж, вы коснулись еще одной насущной проблемы. На всякий случай мы будем присматривать за доном Луисом вплоть до его кончины. Как нам известно, этот человек быстро приспосабливается к любым обстоятельствам. Он останется в армии Писарро, отличится при обороне Куско и в борьбе с Альмагро. Когда же наконец завоеватели поделят страну между собой, он станет крупным землевладельцем. Да будет вам известно, это один из немногих испанцев, которые ратовали за относительно справедливые договоры с индейцами. Позднее, похоронив жену, он примет постриг и закончит свои дни в монашеском сане. У него остались дети, и его род благополучно дожил до наших времен. Среди потомков Луиса Кастелара есть женщина, которая вышла замуж за капитана торгового флота из Северной Америки. Да-да, Ванда, человек, из-за которого вы столько натерпелись, – ваш предок.

Ничего себе!!!

Через минуту я прихожу в чувства.

– Вот уж и впрямь путешествие во времени!

Все века открыты для странствий.

Надо бы в меню заглянуть наконец. Но…

Сердце мое, ты не бейся так сильно. Или как там поется в этих дурацких песнях?

Наклоняюсь вперед. Нет, я не боюсь, когда он так на меня смотрит. Вот только слова застревают да маленькие холодные молнии проскакивают вдоль позвоночника.

– А к-как н-насчет м-меня, Мэнс? Ведь я тоже знаю тайну.

– Ах да, – говорит он чуть ли не с нежностью. – Я неплохо вас изучил, а потому не удивляюсь, что прежде вы спрашиваете о других. Что ж, вам предстоит сыграть роль. Вы окажетесь на том тропическом острове, в той же одежде, но несколько минут спустя. Вернетесь с прогулки к друзьям, перелетите из Балтры в этот сумасшедший дом… виноват, в международный аэропорт города Гуаякиль, а оттуда – домой, в Калифорнию.

А потом? Что будет дальше?

– Что будет дальше, это вам решать, – продолжает он. – Можете выбрать процедуру, о которой я упоминал. Не то чтобы мы не доверяли вам, просто у нас строгие правила. Повторяю, это совершенно безболезненно и безвредно. Конечно же, вы никогда не предадите нас по своей воле, так что можете считать это всего лишь формальной предосторожностью. Ваша жизнь вернется в привычное русло. И, встречаясь с дядей Стивом в приватной обстановке, вы сможете говорить обо всем откровенно – блокировка не будет мешать.

«Кровь разожгите, напрягите мышцы… глазам придайте разъяренный блеск»[87].

– Вы, кажется, говорили что-то насчет выбора?

– Говорил, – кивает Мэнс. – Вы и сами могли бы путешествовать во времени.

Немыслимо!

Неужели это предлагают мне?

Не криви душой, девочка. Ты ведь ждала.

И все же…

– Думаете, из меня получится полицейский?

– Может, не самый лучший, – льются мне в уши его слова, точно сладостная музыка сфер. – Слишком независимый нрав. Но Патруль отвечает за доисторические эпохи точно так же, как и за исторические. Это требует знания окружающей среды, и потому ученые-полевики у нас в цене. Как насчет того, чтобы заняться палеонтологией… с живыми ископаемыми?

Да-да, я понимаю, порядочная девушка не должна так себя вести в обществе. А именно: прыгать до потолка от восторга и нарушать боевым кличем чопорную тишину ресторана «Эрни».

Мэнс смотрит на меня и смеется.

Мамонты!

Пещерные медведи!

Маврикийские дронты!

Ура-а-а!..

Примечания

1

Этим исследованием Шерлок Холмс занимался в 1897 году (см. рассказ А. Конан Дойла «Дьяволова нога»). – Здесь и далее примеч. перев.

2

Время не рождается само собой, а делается (лат.).

3

Время бежит (лат.).

4

Вотан (Водан) и Донар – германские верховные боги, им соответствуют скандинавские Один и Тор.

5

Имеются в виду написанные Адрианом Конан Дойлом и Джоном Диксоном Карром рассказы из сборника «Подвиги Шерлока Холмса», вышедшего в 1954 году.

6

В скандинавской мифологии богини судьбы.

7

Бьярни Херьюлфсон в 986 г. первым из европейцев оказался у восточного побережья Северной Америки, названного позднее Винландом (см. «Фантастическую сагу» Г. Гаррисона).

8

Период Камакура (по названию древнеяпонской столицы) – с 1192 по 1333 г.

9

Хубилай, внук Чингисхана, монгольский великий хан (каган), а затем император Китая (1264–1294), основатель династии Юань; при нем было завершено завоевание Китая монголами.

10

Томас Стихотворец, или Томас из Эрселдуна, – полулегендарный шотландский бард XIII века, известный также под прозвищем Лермонт; ему приписываются некоторые фрагменты артуровского цикла.

11

Тенгри, или «Великое Синее Небо», – дух неба, верховное божество у монголов.

12

Формоза – о. Тайвань.

13

Монгольский мир (лат.); по аналогии с Pax Romana – Римский мир.

14

Алголь – затменно-переменная звезда в созвездии Персея.

15

Явара – одно из названий дзю-дзюцу (джиу-джитсу).

16

Потлач – группа родственных индейских племен.

17

Delenda est – уже разрушен (лат.). Это слегка видоизмененные слова Марка Порция Катона, прозванного Старшим (234–149 до н. э.), который, по преданию, каждое свое выступление в сенате завершал фразой: «Ceterum censeo Carthaginem esse delendam» («А кроме того, я полагаю, что Карфаген должен быть разрушен»).

18

ФДР – Франклин Делано Рузвельт, президент США.

19

«Неосвобожденная Италия» (ит.). – В конце XIX века лозунг итальянских националистов, требовавших присоединения территорий Австрии и Швейцарии с большим процентным составом итальянцев.

20

Соломон – легендарный царь, правивший Израилем и Иудеей в X веке до н. э. Считается автором нескольких книг Ветхого Завета.

21

Построенное Соломоном культовое здание Бога Яхве, которое славилось необычайной роскошью. Впоследствии разрушено вавилонянами.

22

Стило – заостренный стержень из кости, металла или дерева, служивший для письма.

23

Суффеты – главы исполнительной власти некоторых финикийских городов-государств, избираемые из числа местной знати.

24

См.: 3 Цар. 10: 22.

25

Уроженка Израиля.

26

Салманассар – правитель Ассирии в XIII веке до н. э. Разгромил царство Митанни, нанес поражение Урарту. Отличался крайней жестокостью.

27

Павел Тарский – имеется в виду один из создателей христианской церкви – св. апостол Павел, который, по преданию, был родом из турецкого городка Тарс.

28

Гиерофанты – здесь: участники массовых богослужений.

29

Мировоззрение (нем.).

30

Сепия – светло-коричневая краска, добываемая из выделений каракатицы.

31

Образ действия (лат.). В работе следственных органов некоторых стран – одна из важнейших характеристик преступника (особенности поведения, излюбленные способы совершения преступлений и т. п.).

32

Гефилте – еврейское блюдо – рыбные шарики, смешанные с яйцами, мацой и т. п.

33

У. Г. Хадсон – английский поэт и писатель-натуралист (1841–1922), автор романа «Пурпурная страна».

34

Багрянка – морской моллюск, из выделений которого тирийцы получали знаменитый пурпурный краситель.

35

Мужественным (исп.).

36

Дракула – персонаж одного из романов английского писателя Б. Стокера, человек-вампир.

37

Фукидид – древнегреческий историк, автор знаменитого труда, посвященного событиям Пелопоннесской войны.

38

В Библии: «Вот, одни придут издалека; и вот, одни от севера и моря, а другие из земли Синим» (Ис. 49: 12).

39

Туша – в классической борьбе – прикосновение лопатками к полу, поражение.

40

Радость, испытываемая от несчастий других (нем.).

41

Вирд – богиня судьбы у древних германцев.

42

Вира – денежная пеня за убийство.

43

Речь идет об образном выражении идеи о волновой природе материи австрийского физика Э. Шредингера.

44

«Деор» и «Видсид» – древнеанглийские поэмы.

45

Библия Вульфилы – перевод Библии на готский язык, выполненный епископом Вульфилой.

46

В германо-скандинавской мифологии бог Тивас (Тюр) обуздывает чудовищного волка, кладя ему в пасть свою руку.

47

Психопомп – в древнегреческой мифологии одно из прозвищ Гермеса, проводника душ в загробном мире.

48

Речь идет о чертоге Беовульфа в одноименной английской эпической поэме.

49

Червь Всепобеждающий – образ из рассказа Э. По «Лигейя».

50

Речь идет о Большой Медведице и Полярной звезде.

51

Свебы – собирательное название ряда племен в северо-восточной Германии.

52

Цивилис, Юлий, или Клавдий Цивилис, знатный батав, руководивший восстанием германских и кельтских племен против римлян в 69–70 годах.

53

Батавы, каннинефаты, тунгры, фризы, бруктеры и др. – племена, жившие в Европе на территории нынешних Нидерландов, Бельгии и др. стран.

54

Тенктеры – германское племя в нижнем течении Рейна.

55

Центурион – начальник центурии (отряд в сто человек в древнеримском войске).

56

Легат – здесь: помощник полководца или наместника провинции.

57

Розовый квартал в Амстердаме известен публичными домами и магазинами секс-индустрии.

58

«Баркис не прочь» – фраза, постоянно повторяющаяся в речи Баркиса, посыльного из романа Ч. Диккенса «Давид Копперфилд».

59

«Истории», «Германия» – книги, написанные римским историком Тацитом Корнелием (55-117). Он также автор таких трудов, как «Анналы», «Диалоги» и др.

60

Персефона – богиня плодородия и подземного царства. Минерва – богиня мудрости. Беллона – богиня войны, сестра Марса в римской мифологии.

61

Хтонический – имеющий отношение к подземному царству.

62

Пунические войны – войны между Карфагеном и Римом.

63

Убии – дружественное Цезарю германское племя, жившее на правом берегу Рейна. Гугерны – германское племя, жившее на левом берегу Рейна.

64

Могонтиациум – ныне г. Майнц.

65

Кастра – начальное слово в названиях многих римских городов, переводится как «крепость», «укрепленный лагерь».

66

Новезий – укрепленное место убиев на левом берегу Рейна, ныне Нейс близ Дюссельдорфа. Колония Агриппины – ныне г. Кельн.

67

Асцибургий – город в Германии, ныне, предположительно, Асберг.

68

Гальба Сервий Суплиций – легат, участник заговора против Цезаря, император в 68–69 гг.

69

Лингоны – кельтская народность.

70

Арминий – вождь херусков, разбивший Вара в Тевтобургском лесу (9 г.), убит в 21 г.

71

Хазуарии – племя в Северной Германии, жившее в нижнем течении Рейна.

72

Йомены – арендаторы земельных участков, крестьяне.

73

Хавки – германское племя, жившее между реками Эмс и Эльба.

74

Эддический – от Эдды, памятника древнескандинавской эпической литературы.

75

Геката – богиня ночи в греческой мифологии.

76

Монотеизм – религия, признающая, в отличие от политеизма, единого Бога.

77

Зороастр, или Заратуштра (между 10-м и первой половиной 6 в. до н. э.), – пророк и реформатор древнеиранской религии, получившей название зороастризм.

78

Екк. 3: 1–8.

79

Киплинг Р. Море и горы. Перевод К. Лукьяненко.

80

Возлюбленная (исп.).

81

Самоназвание Калифорнийского университета в Беркли, принятое в 1960-х его студентами и преподавателями в честь маоистского Китая.

82

Песчаный краб (grapsus grapsus).

83

Радуйся, Мария, благодати полная… (лат.)

84

Феи Морганы (исп.).

85

Стража Времени (исп.).

86

Шлюха, проститутка (исп.).

87

Шекспир У. Генрих V. Перевод Е. Бируковой.